Размышления о национальной идее

В этом разделе размещаются актуальные материалы, затрагивающие тему русской национальной идеи и связанной с ней идеологии.

Граф Сергей Семенович Уваров. Православие, Самодержавие, Народность

Сергей Семенович Уваров

Письмо Николаю I

Государь,

С того самого момента, как Ваше Императорское Величество определили для меня важную и трудную сферу деятельности (2), я испытываю живейшую потребность прибегнуть к Его Августейшей персоне, чтобы открыть мое сердце монарху, повергнуть к Его стопам исповедание веры, изложение моих правил, которое, по меньшей мере, покажет Вашему Величеству, как я оцениваю объем тех новых обязанностей, которые возложила на меня Его Высочайшая воля. Я дерзаю привлечь Его внимание к этим строкам, набросанным с безграничной доверенностью, и умолять Его уведомить меня, понял ли я Его намерения и в состоянии ли я им соответствовать.

Вам известно, Государь, что двадцать лет тому назад я уже находился в положении, если не вполне схожем, то, по крайней мере, подобном тому, которое мне было недавно даровано. Десять или двенадцать лет моей жизни, когда я был молод и исполнен сил, были отданы Министерству народного просвещения (3). Не возвращаясь к особым обстоятельствам, заставившим меня с той поры посвятить себя как иной отрасли государственной службы, так и уединенным занятиям, в которых отчасти прошли мои последние годы, я ограничусь лишь тем, что замечу: время, миновавшее с поры, когда я почитал карьеру в области народного образования бесповоротно закрытой для себя, было исполнено событий огромной важности, оказавших исключительно пагубное влияние на развитие просвещения в нашем отечестве. События эти были неблагоприятны не только для нас, но в той же или в еще большей степени для всех стран Европы: это нравственная зараза, плоды которой все уже ощутили и еще продолжают ощущать. Всеобщее возбуждение умов служит ее самой характерной приметой; все гарантии существующего положения вещей обнаружили свою несостоятельность, все, что мы считали достигнутым, снова поставлено под сомнение, общество, которое, как оно полагало, вправе надеяться на прогресс, поколеблено в своих политических, нравственных и религиозных основаниях, и самый общественный порядок ежедневно стоит перед вопросом жизни и смерти.

Не забираясь слишком далеко, достаточно бросить взгляд в прошлое, чтобы проникнуться нынешним положением дел в Европе и его отношением к всеобщей цивилизации, ставшей тем очагом, без которого современное общество, такое как оно есть, не может существовать и который в то же время содержит в себе зародыш всеобщего разрушения.

Июльская революция(4), уничтожившая столько явлений, покончила в Европе, по крайней мере, на полстолетия со всеми идеями общественного прогресса и политического совершенствования. Она потрясла тех, кто тверже всего верил в будущее народов, вовлекла их в бесчисленные заблуждения, заставила усомниться в себе самих. После 1830 года нет мыслящего человека, который хотя бы однажды не спрашивал себя с удивлением, что же такое эта цивилизация?

Пособница ходу событий, она не послужила ему даже слабой преградой; и вот она превратилась в призрак, свелась к этому горестному вопросу, каждый из нас и как частное лицо, и как член общества уже в глубине души сверг ее с трона. Кто ни пытался взвесить то, что цивилизация дает, и то, что она отнимает у человека и общества, жертвы, которых она требует, и преимущества, которые она гарантирует, отношения просвещения к частному благу и общественному процветанию. Не провозгласил ли недавно с трибуны один из творцов июльской революции г. Гизо(5), человек, наделенный совестью и талантом: "У общества нет более политических, нравственных и религиозных убеждений"? - и этот вопль отчаяния, непроизвольно вырывающийся у всех благонамеренных людей Европы, каких бы взглядов они ни придерживались, служит единственным символом веры, который еще объединяет их в нынешних условиях.

Поторопимся сразу же сказать: Россия пока избегла подобного унижения. Она еще хранит в своей груди убеждения религиозные, убеждения политические, убеждения нравственные - единственный залог ее блаженства, останки своей народности, драгоценные и последние останки своей политической будущности. Дело Правительства - собрать их в одно целое, составить из них тот якорь, который позволит России выдержать бурю. Но эти части рассеяны преждевременной и поверхностной цивилизацией, мечтательными системами, безрассудными предприятиями, они разобщены, не соединены в единое целое, лишены центра, и более того, на протяжении тридцати лет принуждены были противостоять людям и событиям; как согласить их с настоящим расположением умов, как соединить их в систему, которая заключала бы в себе выгоды нынешнего порядка, надежды будущего и предания прошедшего? - как приступить к тому, чтобы сделать образование одновременно нравственным, религиозным и классическим? - как идти в ногу с Европой и не удалиться от нашего собственного места? Каким искусством надо обладать, чтобы взять от просвещения лишь то, что необходимо для существования великого государства и решительно откинуть все, что несет в себе семена беспорядка и потрясений? Вот задача во всем ее объеме, жизненно важный вопрос, разрешить который требует от нас само положение дел и от которого мы не имеем возможности уклониться. Если бы речь шла только о том, чтобы обнаружить начала, поддерживающие порядок и составляющие особое достояние нашей державы (а каждое государство основано на собственных началах), было бы достаточно поместить на фасаде государственного здания России следующие три максимы, подсказанные самой природой вещей и с которыми напрасно стали бы спорить умы, помраченные ложными идеями и достойными сожаления предрассудками: чтобы Россия усиливалась, чтобы она благоденствовала, чтобы она жила - нам осталось три великих государственных начала, а именно:

1. Национальная религия.

2 Самодержавие.

3 Народность.

Без народной религии народ, как и частный человек, обречен на гибель, лишить его своей веры - это значит исторгнуть его сердце, его кровь, его внутренности, это значит поместить его на низшую ступень нравственного и физического порядка, это значит его предать. Даже народная гордость восстает против подобной мысли, человек, преданный своему отечеству, столь же мало согласится на утрату одного из догматов господствующей Церкви, сколько и на похищение одного перла из венца Мономаха.

Мощь самодержавной власти представляет необходимое условие существования Империи в ее настоящем виде. Пусть политические мечтатели (я не говорю о заклятых врагах порядка), сбитые с толку ложными понятиями, выдумывают себе идеальное положение вещей, поражаются видимости, воспламеняются от теорий, одушевляются словами, мы можем им ответить, что они не знают страны, заблуждаются относительно ее положения, ее нужд, ее желаний; мы скажем им, что с этим безумным пристрастием к европейским учреждениям мы уже разрушили те учреждения, которыми мы располагали, что этот административный сен-симонизм уже породил бесконечную путаницу, поколебал доверенность и нарушил естественные отношения между различными сословиями в их развитии. Приняв химеры ограничения власти монарха, равенства прав всех сословий, национального представительства на европейский манер, мнимо-конституционной формы правления, колосс не протянет и двух недель, более того, он рухнет прежде, чем эти ложные преобразования будут завершены. Эта важная истина более или менее очевидна большинству нации, только она одна способна объединить умы, самые противоположные между собой и самые несходные по степени просвещения. Ею должно быть глубоко проникнуто изучение государства или, вернее, никто не сможет изучать свое отечество без того, чтобы не приобрести этого ясного и искреннего убеждения. Тою же истиною должно руководствоваться в народном образовании, не в форме похвальных слов правительству, которое в них не нуждается, но как вывод рассудка, как неоспоримый факт, как политический догмат, обеспечивающий спокойствие государства и являющийся родовым достоянием всех и каждого.

Рядом с этим консервативным началом находится другое, столь же важное и тесно связанное с первым - это Народность. Чтоб одно могло удержать всю свою мощь, другое должно сохранить всю свою целостность; каковы бы ни были столкновения, которые им довелось пережить, оба они живут общей жизнью и могут еще вступить в союз и победить вместе. Вопрос о народности более сложен, чем о самодержавной власти, но он покоится на столь же надежных основаниях. Главное затруднение, которое он заключает, состоит в соглашении древних и новых понятий, но народность не состоит в движении назад, ни даже в неподвижности; государственный состав может и должен развиваться подобно человеческому телу: по мере возраста лицо человека меняется, сохраняя лишь главные черты. Речь не идет о том, чтобы противиться естественному ходу вещей, но лишь о том, чтобы не наклеивать на свое лицо чужую и искусственную личину, о том, чтобы сохранить неприкосновенным святилище наших народных понятий, черпать из него, поставить эти понятия на высшую ступень среди начал нашего государства и, в особенности, нашего народного образования. Между старыми предрассудками, не признающими ничего, что не существовало, по крайней мере, полвека назад, и новыми предрассудками, без жалости изничтожающими все, чему они идут на смену, и яростно нападающими на останки прошедшего, лежит обширное поле - там и находится твердая почва, надежная опора, основание, которое не может нас подвести.

Таким образом именно в сфере народного образования надлежит нам прежде всего возродить веру в монархические и народные начала, но возродить ее без потрясений, без поспешности, без насилия. Довольно руин нас уже окружает - способные разрушать, что мы воздвигли?

Утверждая, что эти три великих рычага религии, самодержавия и народности составляют еще заветное достояние нашего отечества, которое несколько лет специальных занятий позволили мне узнать ближе, я считаю себя вправе добавить, что безумное пристрастие к нововведениям без узды и разумного плана, к необдуманным разрушениям составляет в России принадлежность крайне незначительного круга лиц, служит символом веры для школы столь слабой, что она не только не умножает числа своих приверженцев, но и ежедневно теряет некоторых из них. Можно утверждать, что в России нет учения менее популярного, ибо не существует системы, которая оскорбляла бы столько понятий, была бы враждебна стольким интересам, была бы более бесплодна и в большей степени окружена недоверием.

Предавая всего себя, Государь, в волю Вашего Императорского Величества, я полагаю исполненным мой настоящий долг как по отношению к моему отечеству, так и по отношению к Августейшей Персоне Монарха, к которому, я позволю себе сказать, я привязан узами благоговейной привязанности и глубокого почитания, не зависящими от Его высокого предназначения. Я не стану возобновлять, Государь, уверений в моей верности, рвении и преданности; не скрывая от себя многочисленных трудностей предназначенного мне поприща, я нахожу в себе тем более решимости приложить все свои силы, чтобы оправдать в Ваших собственных глазах выбор, который Ваше Императорское Величество соблаговолили сделать. Или Министерство народного просвещения не представляет собой ничего, или оно составляет душу административного корпуса. Самыми счастливыми в моей жизни станут дни, когда я увижу эту задачу разрешенной к славе Вашего Императорского Величества, к выгоде отечества, к удовольствию всех людей, преданных монархии, проникнутых тем же чувством привязанности и почтения к трону, равно готовых служить ему с тем же жаром и число которых не столь ограничено, как это пытаются утверждать.

Вы повелеваете мне, Государь, закрыть собой брешь (в этом слове нет никакого преувеличения, ибо никогда еще консервативные идеи не подвергались столь жестокому нападению и не защищались так слабо). Ваше Величество можете быть уверены, что я буду стоять там до последнего.

В то же время я дерзаю надеяться, что Вы соблаговолите принять во внимание те обстоятельства, в которых Министерство народного просвещения оказалось вновь открыто для меня; положение учреждений, состояние умов и, в особенности, поколение, которое выходит сегодня из наших дурных школ и в нравственной запущенности которого мы, может быть надо признаться, должны упрекнуть себя, поколение потерянное, если не враждебное, поколение низких верований, лишенное просвещения, состарившееся прежде, чем оно успело вступить в жизнь, иссушенное невежеством и модными софизмами, будущее которого не принесет блага отечеству. При таком положении вещей я дерзаю надеяться, что Ваше Величество соблаговолите взять на себя роль моего поводыря и будете указывать мне путь, следовать которым Он полагает для меня необходимым; с другой стороны, я дерзаю надеяться, что если, по примеру стольких других, я буду превзойден силою вещей, окажусь неспособен совладать с ней, согнусь перед размахом событий и под тяжестью моей миссии, если мои успехи не будут отвечать моему мнению и ожиданиям Вашего Величества, чье доверие может быть оправдано только успехами, в этом случае я дерзаю надеяться, что Он соблаговолит разрешить мне признаться в моих слабости и бессилии с теми же искренностью и самозабвением, которые руководят моим поведением и направляют сегодня мое перо. Тогда я позволю себе испрашивать у Его Высочайшей справедливости соизволения вновь с честью удалиться в отставку и унести с собой убеждение в том, что, по мере своих сил, я заплатил свою дань преданности поддержанию порядка и славе царствования Вашего Императорского Величества.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Черновой автограф письма (на французском языке) С.С.Уварова Николаю I, хранящийся в Отделе письменных источников государственного Исторического музея (ОПИ ГИМ), датируется мартом 1832 г. и является тем самым первым из всех известных случаем употребления Уваровым формулы «Православие. Самодержавие. Народность». Будучи тогда еще товарищем (заместителем) министра народного просвещения, автор письма обращается к императору с изложением своих замыслов по преобразованию - посредством деятельности министерства народного просвещения - интеллектуального и нравственного состояния российского общества с целью формирования прочных духовных основ будущего великого и самостоятельного развития Российской Империи. Наиболее значимые фрагменты меморандума позднее почти без изменений вошли в официальные документы возглавлявшегося Уваровым министерства - доклад "О некоторых общих началах, могущих служить руководством при управлении Министерства Народного просвещения" (1833) и отчет "Десятилетие деятельности Министерства Народного просвещения" (1843). Текст документа был подготовлен к публикации А. Зориным (при участии А. Шенле) и под заголовком "Письмо Николаю I" впервые опубликован в 1997 г. в журнале "Новое литературное обозрение", N 26. Здесь публикуется по данному изданию: Уваров С.С. Письмо Николаю I // Новое литературное обозрение. М., 1997. N 26. С. 96-100.

2. Уваров говорит о своем назначении в начале 1832 г. товарищем министра, а с 1833 г. - министром народного просвещения.

3. Имеется в виду период службы С.С. Уварова в Министерстве народного просвещения на посту попечителя Санкт-Петербургского учебного округа.

4. Речь идет о революции во Франции 26-29 июля 1830 г., свергнувшей реставрационный режим династии Бурбонов и установившей буржуазную монархию во главе с Луи Филиппом.

5. Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787-1874), французский государственный деятель, историк, публицист. Один из основателей теории борьбы классов в рамках т. н. "буржуазной историографии периода Реставрации". Идеолог и видный деятель июльской революции, член кабинета министров ряда правительств Франции после 1830 г.

Примечания Д.В.Ермашова

Публикуется по http://www.portal-slovo.ru/history/35439.php?ELEMENT_ID=35439

+ + +

О некоторых общих началах, могущих служить руководством при управлении Министерством народного просвещения

Доложено Его Величеству 19 ноября 1833 г.

По вступлению моему с высочайшего Вашего Императорского Величества повеления в должность Министра народного просвещения, употребил я, так сказать, заглавным, местом, лозунгом моего управления, следующие выражения: «Народное воспитание должно совершаться в соединенном духе Православия, Самодержавия и Народности».

Вместе с сим, считаю себя обязанным представить Вашему Величеству краткий, но чистосердечный отчет в моих понятиях о важном начале, мною принимаемом в руководство:

Посреди всеобщего падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, не взирая на повсеместное распространение разрушительных начал, Россия к счастию сохранила доселе теплую веру к некоторым религиозным, моральным, и политическим понятиям, ей исключительно принадлежащим. В сих понятиях, в сих священных остатках ее народности, находится и весь залог будущего ее жребия. Правительству, конечно, в особенности Высочайше вверенному мне министерству, принадлежит собрать их в одно целое и связать ими якорь нашего спасения, но сии начала, рассеянные преждевременным и поверхностным просвещением, мечтательными, неудачными опытами, сии начала без единодушия, без общего средоточия, и коим в течение последних 30-ти лет предстояла беспрерывная борьба продолжительная и упрямая, как согласить их с настоящим расположением умов? Успеем ли мы включить их в систему общего образования, которая соединяла бы выгоды нашего времени с преданиями прошедшего и надеждами будущего? Как учредить у нас народное воспитание, соответствующее нашему порядку вещей и не чуждое Европейского духа? По какому правилу следует действовать в отношении к Европейскому просвещению, к Европейским идеям, без коих мы не можем уже обойтись, но которые без искусного обуздания их грозят нам неминуемой гибелью? Чья рука и сильная и опытная, может удержать стремление умов в границах порядка и тишины и откинуть все, что могло бы нарушить общее устройство?

Тут представляется во всем объеме Государственная задача, которую мы принуждены решить без отлагательства, задача, от коей зависит судьба Отечества - задача столь трудная, что одно простое изложение оной приводит в изумление всякого здравомыслящего.

Углубляясь в рассмотрение предмета и изыскивая те начала, которые составляют собственность России (а каждая земля, каждый народ имеет таковой Палладиум), открывается ясно, что таковых начал, без коих Россия т может благоденствовать, усиливаться, жить - имеем мы три главных:

1) Православная Вера.

2) Самодержавие.

3) Народность.

Без любви к Вере предков, народ, как и частный человек, должны погибнуть; ослабить в них Веру, то же самое, что лишать их крови и вырвать сердце. Это было бы готовить им низшую степень в моральном и политическом предназначении. Это было бы измена в пространном смысле. Довольно одной народной гордости, чтобы почувствовать негодование при такой мысли. Человек, преданный Государю и Отечеству, столько же мало согласится на утрату одного из догматов нашей Церкви, сколько и на похищение одного перла из венца Мономаха.

Самодержавие представляет главное условие политического существования России в настоящем ее виде. Пусть мечтатели обманывают себя самих и видят в туманных выражениях какой-то порядок вещей, соответствующий их теориям, их предрассудкам; можно их уверить, что они не тают России, не знают ее положения, ее нужд, ее желаний. Можно сказать им, что от сего смешного пристрастия к Европейским формам мы вредим собственным учреждениям нашим; что страсть к нововведениям расстраивает естественные сношения всех членов Государства между собою и препятствует мирному, постепенному развитию его сил. Русский Колосс упирается на самодержавии, как на краеугольном камне; рука, прикоснувшаяся к подножию, потрясает весь состав Государственный. Эту истину чувствует неисчислимое большинство между Русскими; они чувствуют оную в полной мере, хотя и поставлены между собой на разных степенях и различествуют в просвещении и в образе мыслей, и в отношениях к Правительству. Эта истина должна присутствовать и развиваться в народном воспитании. Правительство не нуждается конечно в похвальных себе словах, но может ли оно не пещись о том, чтобы спасительное убеждение, что Россия живет и охраняется спасительным духом Самодержавия, сильного, человеколюбивого, просвещенного, обращалось в неоспоримый факт, долженствующий одушевлять всех и каждого, во дни спокойствия, как и в минуты бури?

Наряду с сими двумя национальными началами, находится и третье, не менее важное, не менее сильное: Народность. Дабы Трон и Церковь оставались в их могуществе, должно поддерживать и чувство Народности, их связующее. Вопрос о Народности не имеет того единства, какое представляет вопрос о Самодержавии; но тот и другой проистекают из одного источника и совокупляются на каждой странице Истории Русского народа. Относительно Народности, все затруднение заключается в соглашении древних и новых понятий; но Народность не состоит в том, чтобы идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид по мере возраста: черты изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна. Безумно было бы противиться сему периодическому ходу вещей; довольно того, если мы не будем добровольно скрывать лицо под искусственной и нам не сродной личиной; если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий; если мы примем их за основную мысль Правительства, особенно в отношении к Народному Воспитанию. Между обветшалыми предрассудками, восхищающимися единственно тому, что было у нас за полвека и новейшими предрассудками, которые без жалости стремятся к разрушению существующего, посреди сих двух крайностей, находится обширное поле, на коем здание нашего благосостояния - твердо и невредимо укрепиться может.

Время, обстоятельства, любовь к Отечеству, преданность Монарху, все должно нас уверить в том, что пора нам, особенно касательно народного воспитания, обратиться к духу Монархических учреждений и в них искать той силы, того единства, той прочности, коих мы слишком часто думали открыть в мечтательных призраках равно для нас чуждых и бесполезных, следуя коим нетрудно было бы наконец утратить все остатки Народности, не достигнувши мнимой цели Европейского образования.

К составу общей системы Народного Просвещения принадлежит много других предметов, как-то: направление, данное Отечественной Литературе, периодическим сочинениям, театральным произведениям; влияние иностранных книг; покровительство, оказываемое художествам; но разбор всех сил отдельных частей повлек бы за собою довольно обширное изложение и мог бы легко обратить сию краткую записку в пространную книгу.

Конечно, принятие такой системы требовало бы более, нежели жизнь и силы одного или нескольких человек. Не тому, кто посеет сии семена, определено Промыслом пожинать плоды оных; но что значит жизнь и силы одного, когда дело идет о благе всех? Два или три поколения быстро исчезают с лица земли, но Государства долговечны, пока в них сохраняется священная искра Веры, Любви и Надежды.

Дано ли нам посреди бури, волнующей Европу, посреди быстрого падения всех подпор Гражданского общества, посреди печальных явлений, окружающих нас со всех сторон, укрепить слабыми руками любезное Отечество на верном якоре, на твердых основаниях спасительного начала? Разум, испуганный при виде общих бедствий народов, при виде обломков прошедшего, падающих вокруг нас, и не прозревая будущего сквозь мрачную завесу событий, невольно предается унынию и колеблется в своих заключениях. Но если Отечеству нашему - как нам Русским и сомневаться в том нельзя - охраняемому Промыслом, даровавшим нам в лице великодушного, просвещенного, истинно Русского Монарха, залог невредимой силы Государства, должно устоять против порывов бури ежеминутно нам грозящей, то образование настоящего и будущих поколений в соединенном духе Православия, Самодержавия и Народности составляет бессомненно одну из лучших надежд и главнейших потребностей времени и вместе одно из труднейших поручений, коим доверенность Монарха могла бы почтить верноподданного, постигающего и важность оного, и цену каждого мгновения и несоразмерность своих сил, и ответственность свою перед Богом, Государем и Отечеством.

Впервые опубликовано: Река времен. Книга истории и культуры. Кн. 1. Публ. М.М.Шевченко. М., 1995. С. 70-72.

Публикуется по: http://monarhist-spb.narod.ru/library/Count_Uvarov/Count_Uvarov-1.htm

Источник: http://ruskline.ru/analitika/2010/09/20/pravoslavie_samoderzhavie_narodnost/

Завещание Государя Императора Александра III Наследнику

Тебе предстоит взять с плеч моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как его нес я и как несли наши предки. Тебе царство, Богом мне врученное. Я принял его тринадцать лет тому назад от истекшего кровью Отца... Твой дед с высоты престола провел много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это Он получил от русских революционеров бомбу и смерть... В тот трагический день встал передо мною вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую меня толкало так называемое «передовое общество» зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую подсказывали мне мое собственное убеждение, мой высший священный долг Государя и моя совесть. Я избрал мой путь. Либералы окрестили его реакционным. Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним и Россия рухнет. Падение исконно русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междуусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит ко благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя притом, что Ты несешь ответственность за судьбу Твоих подданных пред Престолом Всевышнего. Вера в Бога и в святость Твоего царского долга будет для тебя основой Твоей жизни. Будь тверд и мужественен, не проявляй никогда слабости. Выслушивай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только Самого Себя и Своей совести. В политике внешней — держись независимой позиции. Помни, — у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней — прежде всего покровительствуй Церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства.

Свящ. Димитрий Познанский. Русская триада

Православие, Самодержавие, Народность — вплоть до уничтожения Российской Империи эти слова являлись краткой формулировкой русской национальной идеи. Много было вокруг этого писано и говорено, много было вылито желчной и в тоже время совершенно нелепой иронии, но, как бы то ни было, нужно признать, что только одна эта идея была и остается подлинной русской идеей, и другой никогда не будет. Во всяком случае - если мы хотим видеть Россию сильной и самостоятельной

«Господи Боже, Спасителю мой, по неизреченной любви Твоей, Ты положил душу Свою за нас. И нам заповедал полагати души наша за друзей своих. Исполняя святую заповедь Твою и уповая на Тя, безбоязненно иду я положить живот свой за Веру, Царя и Отечество и за единоверных братий наших. Сподоби меня, Господи, непостыдно совершить подвиг сей во славу Твою. Жизнь моя и смерть моя — в Твоей власти. Буди воля Твоя. Аминь» [1] , — так в старину молился русский солдат перед вступлением в бой с врагами Отчизны. «За Веру, Царя и Отечество» или, как интерпретировал этот призыв министр народного просвещения граф Сергей Уваров , «Православие, Самодержавие, Народность» — вплоть до уничтожения Российской Империи эти слова являлись краткой формулировкой русской национальной идеи. Много было вокруг этого писано и говорено, много было вылито желчной, и в то же время совершенно нелепой иронии [2], но, как бы то ни было, нужно признать, что только одна эта идея была и остается подлинной русской идеей, и другой никогда не будет. Во всяком случае — если мы хотим видеть Россию сильной и самостоятельной.

«Православие, Самодержавие, Народность» — это не просто, как полагают порой, триединство русских ценностей, но и их строгая, взаимоподчиненная иерархия. Царская власть подчинена требованиям Веры Христовой, догматам и канонам Церкви, а народ покорен власти самодержца, которая им управляет и сдерживает от хаоса и брожений. Именно с искажения этой иерархии началось постепенное крушение русского государства. Петр I введением церковной реформы умалил значение Церкви, и, поставив ее в подчинение государственному аппарату, нарушил принципы симфонии и соборности. Как писал священноисповедник Илларион (Троицкий), «до Петра русский народ от верху до низу был одинаково православным и церковным. Это было — одно церковное общество, церковное тело. Церковь была для него верховным авторитетом и самой высшей ценностью. "Освященный собор" высших иерархов был ближайшим советником московских царей даже и в делах государственных. Эта цель в том, чтобы для народа никто не стоял рядом с царем, чтобы государственная сторона жизни стала на первом месте, а Церковь отошла в сторонку, потеряла свою самостоятельность и подчинилась государству, так что Монарх становится крайним судиею духовной коллегии [3]».

С этого времени начинает углубляться раскол, начинается ментальное разделение на народ и светское общество. Константин Аксаков писал об этом так: "Было время, когда у нас не было публики. «Возможно ли это»? — скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было публики, а был народ. Это было еще до построения Петербурга. Публика — явление чисто западное, и была заведена у нас вместе с разными нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа отказалась от русской жизни, языка и одежды и составила публику, которая и всплыла над поверхностью. Она-то, публика, и составляет нашу постоянную связь с Западом; выписывает оттуда всякие, и материальные и духовные, наряды, преклоняется перед ним, как пред учителем, занимает у него мысли и чувства, платя за это огромною ценою: временем, связью с народом и самою истиною мысли. Публика является пред народом, как будто его привилегированное выражение, в самом же деле публика есть искажение идеи народа. Разница между публикою и народом у нас очевидна (мы говорим вообще, исключения сюда нейдут). Публика подражает и не имеет самостоятельности: все, что она принимает чужое, принимает она наружно, становясь всякий раз сама чужою. Народ не подражает и совершенно самостоятелен; а если что примет чужое, то сделает это своим, усвоит. У публики свое обращается в чужое. У народа чужое обращается в свое. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной; когда публика танцует, народ молится. Средоточие публики в Москве — Кузнецкий Мост. Средоточие народа — Кремль. Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки, народ черпает жизнь из родного источника. Публика говорит по-французски, народ — по-русски. Публика ходит в немецком платье, народ — в русском. У публики — парижские моды. У народа — свои русские обычаи. Публика ест скоромное; народ ест постное. Публика спит, народ давно уже встал и работает. Публика работает (большею частью ногами по паркету); народ спит или уже встает опять работать. Публика презирает народ, народ прощает публике. Публике всего полтораста лет, а народу годов не сочтешь. Публика преходяща; народ вечен. И в публике есть золото и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте; в народе — золото в грязи. У публики — свет (monde, балы и пр.); у народа — мир (сходка). Публика и народ имеют эпитеты: публика у нас — почтеннейшая, а народ – православный [4]».

Правление Екатерины II, возможно, сыграло еще большую роль в расцерковлении общества. Перед Вольтером и Дидро преклонялись как перед величайшими просветителями, в то время как все связанное с Церковью почиталось за заскорузлое, темное невежество.

 Несмотря на то, что в царствование последних Императоров положение значительно улучшилось, начал восстанавливаться духовный климат, инерция была слишком велика, и, в конце концов, представители «светского общества» обратили часть народных масс против самодержавия. Обе революции были естественным следствием отрыва общества от духовных корней, отхода от Церкви.

В советский период русской идеи официально не существовало, ее заменили верой в коммунизм и светлое будущее советского народа. Пожалуй, только Иосиф Сталин во время Великой Отечественной войны, перед угрозой падения государства, дерзнул, вопреки советской идеологии, задействовать видоизмененный вариант русской национальной идеи и легализовав Церковь. Вадим Кожинов в своей книге «Россия век XX» (1939 — 1964) пишет, как «почти через тридцать лет после битвы под Москвой генерал-полковник Л. М. Сандалов рассказал, как 2 декабря 1941 года, когда войска его 20-ой армии готовились к атаке на Красную Поляну, бойцы слушали чтение передовой статьи появившегося накануне номера газеты "Красная звезда". По всей вероятности, генерал бережно хранил этот номер газеты и в своих мемуарах привел статью полностью. Вот некоторые ее фрагменты, дающие представление о целом: "Москва! Это слово многое говорит сердцу (Выделено мною.- В. К.).., Москва — праматерь нашего государства. Вокруг нее собиралась и отроилась земля русская, вокруг нее стоял народ всякий раз, когда ему грозили иноземные пришельцы... Древние камни Москвы овеяны славой наших предков, бесстрашно защищавших ее гордое имя. Так повелось на Руси, что самые страшные удары иностранные армии получали у стен Москвы... не раз на протяжении истории нашей страны казалось врагам, что гибнет русская земля, что не подняться ей вновь. Но вставал бессмертный народ и повергал в прах всех, кто покушался на его жизнь. Так будет и ныне". Своего рода парадокс заключался в том, что редактором "Красной звезды", где появилась цитируемая статья, был член партии с 1922 года Д. И. Ортенберг, а читал статью бойцам военный комиссар 331-й стрелковой дивизии Т. И. Коровин, который, без сомнения, был воспитан в духе идеологии, не имевшей ничего общего с идеями прочтенной им статьи. Известны слова А. И. Солженицына из "Письма вождям Советского Союза" (1973), призывающие отбросить чуждую России идеологию: "Сталин от первых же дней войны не понадеялся на гниловатую порченую подпорку идеологии, а разумно отбросил ее, развернул же старое русское знамя, отчасти даже православную хоругвь,- и мы победили! (Лишь к концу войны и после победы снова вытащили Передовое Учение из нафталина)". Но дело обстояло сложнее. Ведь Сталин "развертывал" это "старое русское знамя" весьма осторожно, дозированно и вовсе не отказывался от "революционного" сознания; достаточно напомнить его цитированный выше доклад, произнесенный 6 ноября 1941 года, то есть совсем незадолго до Московской победы,- доклад, в котором был поставлен знак равенства между "старой" Россией и нацистской Германией! [5]».

Хотя Сталин и не отказался от революционного сознания, значение Веры в жизни нации он прекрасно осознавал, чего не скажешь о некоторых из нынешних почитателях «отца народов». В своей статье «Марксизм и национальный вопрос», Сталин писал о евреях: «Бауэр говорит об евреях, как о нации, хотя и "вовсе не имеют они общего языка", но о какой "общности судьбы" и национальной связности может быть речь, например, у грузинских, дагестанских, русских и американских евреев, совершенно оторванных друг от друга, живущих на разных территориях и говорящих на разных языках? Упомянутые евреи, без сомнения, живут общей экономической и политической жизнью с грузинами, дагестанцами, русскими и американцами, в общей с ними культурной атмосфере; это не может не накладывать на их национальный характер своей печати; если что и осталось у них общего, так это религия, общее происхождение и некоторые остатки национального характера. Все это несомненно. Но как можно серьезно говорить, что окостенелые религиозные обряды и выветривающиеся психологические остатки влияют на "судьбу" упомянутых евреев сильнее, чем окружающая их живая социально-экономическая и культурная среда? А ведь только при таком предположении можно говорить об евреях вообще как об единой нации [6]».

Действительно, на примере еврейской нации, в свое время утратившей и царя и отечество, и на основе одной только веры не только сохранившей свою идентичность, но и через почти два тысячелетия вновь образовавшей свое государство, видно насколько недооценивается «религиозная идея» нашими атеистами и агностиками.

Опровергая довод оппонентов о том, что еврейство сохранилось исключительно сплотившись перед лицом гонений, Достоевский , в одном из своих писем утверждал: «Вы говорите, господа образованные евреи и оппоненты, что уже это-то все вздор и что "если и есть государство в государстве (то есть было, а теперь — да остались самые слабые следы), то единственно лишь гонения привели к нему, гонения породили его, религиозные, с средних веков и раньше, и явилось это государство в государстве единственно лишь из чувства самосохранения. Если же и продолжается, особенно в России, то потому, что еврей еще не сравнен в правах с коренным населением". Но вот что мне кажется: если бы он был и сравнен в правах, то ни за что не отказался бы от своего государства в государстве. Мало того: приписывать государство в государстве одним лишь гонениям и чувству самосохранения — недостаточно. Да и не хватило бы упорства в самосохранении на сорок веков, надоело бы и сохранять себя такой срок. И сильнейшие цивилизации в мире не достигали и до половины сорока веков и теряли политическую силу и племенной облик. Тут не одно самосохранение стоит главной причиной, а некая идея, движущая и влекущая, нечто такое, мировое и глубокое, о чем, может быть, человечество еще не в силах произнесть своего последнего слова, как сказал я выше. Что религиозный-то характер тут есть по преимуществу — этого уже несомненно. Что свой промыслитель, под именем прежнего первоначального Иеговы, с своим идеалом и с своим обетом продолжает вести свой народ к цели твердой — это-то уже ясно. Да и нельзя, повторяю я, даже и представить себе еврея без Бога, мало того, не верю я даже в образованных евреев безбожников: все они одной сути, и еще Бог знает чего ждет мир от евреев образованных! Еще в детстве моем я читал и слыхал про евреев легенду о том, что они-де и теперь неуклонно ждут мессию, все, как самый низший жид, так и самый высший и ученый из них, философ и кабалист-раввин, что они верят все, что мессия соберет их опять в Иерусалиме и низложит все народы мечом своим к их подножию; что по-тому-то-де евреи, по крайней мере в огромном большинстве своем, предпочитают лишь одну профессию — торг золотом и много что обработку его, и это все будто бы для того, что когда явится мессия, то чтоб не иметь нового отечества, не быть прикрепленным к земле иноземцев, обладая ею. а иметь все с собою лишь в золоте и драгоценностях, чтобы удобнее унести, когда

Загорит, заблестит луч денницы:

И кимвал, и тимпан, и цевницы,

И сребро, и добро, и святыню

Понесем в старый дом, в Палестину.

Все это, повторяю, слышал я как легенду, но я верю, что суть дела существует непременно особенно в целой массе евреев, в виде инстинктивно-неудержимого влечения. Но чтоб сохранялась такая суть дела, уж конечно, необходимо, чтоб сохранялся самое строгое государство в государстве. Оно и сохраняется. Стало быть, не одно лишь гонение было и есть ему причиною, а другая идея... [7]».

Советское государство на идеологии марксизма-ленинизма продержалось всего лишь 70 лет. И что бы не говорилось о причинах его разрушения, очевидно, что построенное на песке не может быть долговечным: «и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое» (Мф. 7: 27). После развала СССР вновь возникла нужда в национальной идее, вернее, теперь в пятнадцати, или как минимум в трех: Российской, Украинской и Белорусской. Пожалуй, только президент Белоруссии Александр Лукашенко, посетовав, честно признал, что на сегодняшний день в Белоруссии национальной идеи нет. А ведь «Слава Украине» или «Слава России» — это еще не национальная идея. Во всяком случае, для русского человека слишком плоско.

Интересным образом, и в тоже время по-солдатски просто предлагает решить вопрос с русской триадой президент Коллегии военных экспертов РФ, генерал-майор А. Владимиров. В своей книге “Военная реформа в России. Базовые подходы, аспекты, проблемы и тезисы”, он пишет: «традиционные заветы наших предков “За Веру, Царя и Отечество!” — дали нам нашу великую Родину. Как их выполнять сейчас, когда нет Веры и нет Царя? Поэтому, если есть хотя бы одна базовая константа, то она и должна стать стержнем новой государственной идеологии воинской службы. Такими базовыми константами в России остались — сама Россия и ее Армия. Значит есть только один завет — “За Отечество!” и он должен вместить в себя и Веру в достоинство народа и его исторический путь, и Веру в его великое предначертание, которое можем сложить только мы, и в гаранта этого — его Армию, а так же — Веру в себя и ответственность за Россию, и “За Други своя”, своих братьев по долгу, службе и битве [8] ”.

Таким образом, автор предлагает просто заменить Веру Христову на «веру в достоинство народа» (а какое достоинство без веры?), а с отсутствием царской власти просто смиряется, не предлагая употреблять каких-либо усилий в создании для начала хотя бы преемственности власти, и как бы не понимая, что временщики способны только на уничтожение и самой России и ее армии. Впрочем, не будем слишком требовательны к советскому генералу, тем более, что не он один из самых лучших побуждений пытается выйти из сложившегося положения не через изменение ситуации, а через ее как бы переосмысление, а на самом деле искажение русской идеи, ведущее в очередной тупик.

Святитель Илларион за несколько лет до революции писал: «Когда я себе задаю вопрос о сущности болезненного раскола в среде русского народа, я склонен бываю усматривать эту сущность в сфере церковной и религиозной. Русская болезнь имеет в основе грех против Церкви. Отношение к Церкви — вот пробный камень для русского человека. Кто верен Церкви, тот верен России, тот — воистину русский. Кто отрекся от Церкви, тот отрекся от России, оторвался от русской почвы, стал беспочвенным космополитом. В жизни исключительно религиозных народов всегда так и бывает. Например, среди евреев настоящими евреями можно назвать лишь тех, кто верен закону Моисееву. Еврей же, от закона Моисеева отрекшийся, есть непременно полный нигилист, вредный и для своего народа и для всякого другого, в котором он живет… Отпадение от Церкви для русского человека и является почти непременно отпадением от России. Россию можно представить без парламента, без университетов, но Россию нельзя представить себе без Церкви [9]».

Поэтому ответ на вопрос о том, что делать в нынешней ситуации, нужно искать в Евангелии: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя» (Лук.10: 27). В отличие от западного эгоистического индивидуализма, провозгласившего превыше всего «права человека» и «либеральные ценности», подлинный движитель русского патриотизма – это любовь, любовь к Богу, любовь к матери Церкви, к богоустановленной власти, к своей семье, своему народу, своему Отечеству. Путь к возрождению Отечества лежит через возвращение к Богу, через любовь к своим ближним и своему народу. Но эта любовь не должна быть абстрактной. Тем более не должно быть абстрактным возвращение к Богу, немыслимое без покаяния и возвращения в Церковь.


[1] Молитва воина, перед вступлением в бой с врагами Отечества, 1914 г.

[2] Как пример одной из таких нелепиц можно привести случай, когда на религиозно-философской конференции в Киеве один православный голландец, преподающий в Париже, в своем докладе заявил, что уваровское «православие, самодержавие, народность» — является перефразом масонского «свобода, равенство, братство».

[3] Архиеп. Илларион (Троицкий), Грех против Церкви (Думы о русской интеллигенции).

[4] Константин Аксаков, Публика и народ, статья из альбома Софьи Александровны Аксаковой

[5] В. Кожинов, Россия век XX ((1939 — 1964).

[6] И. Сталин, «Марксизм и национальный вопрос».

[7] Ф. М. Достоевский, Собрание сочинений и писем.

[8] А. Владимиров, Военная реформа в России. Базовые подходы, аспекты, проблемы и тезисы.

[9] Архиеп. Илларион (Троицкий), Грех против Церкви (Думы о русской интеллигенции).

Источник: http://www.pravaya.ru/look/10672

Андрей Киселев. Национальная идея и будущее русского народа

Нынешняя ситуация

После образования на основе РСФСР либеральной Российской Федерации властями последней ведутся бесконечные, и, в общем-то, бесплодные поиски некой «национальной идеи». По ожиданиям, эта идея должна была бы послужить основой для объединения граждан и укрепления основ либерального государства, после чего новое государство могло бы уверенно пойти по пути всестороннего развития, процветания и благоденствия. И, конечно же, национальная идея должна иметь точную и простую формулировку, чтобы стать доступной для всех и легко воспроизводимой не только с экрана телевизора.

Но, увы! Максимум, что удалось придумать политтехнологам и их добровольным помощникам – достаточно примитивный лозунг «Россия – это мы!». Здесь все замыкается на неоднозначное «мы», под которым можно понимать все, что угодно. Как это ни парадоксально, националистический лозунг «Россия для русских!» также вполне укладывается в приведенную либеральными политтехнологами формулировку (впрочем, пока что либералы с этим активно не соглашаются). Но, в то же время, «мы» - это и этнические диаспоры, и религиозные секты, и криминальные группировки. Любая идеологическая платформа уже существующего социального объединения, какой бы примитивной она ни была, может найти свою нишу в рамках либеральной «национальной идеи». В пределе же эта идея выливается в чисто потребительское мировосприятие: «Живи для себя!».

Исторический опыт

Либеральные пропагандисты упорно не хотят замечать, что на фоне их провала в поисках национальной идеи, крайне привлекательно смотрится дореволюционный российский опыт, когда особых проблем с поиском национальной идеи не было. Ведь до 1917 года в России существовала национальная идея, имевшая простую и точную официальную формулировку: «Православие, Самодержавие, Народность». Эта формула транслировалась в православный народ менее официально: «За Веру, Царя и Отечество!». Имелись также и неотрывные от основной идеи ее проекции, одной из наиболее удачных проекций следует признать внешнеполитическую концепцию «Москва – Третий Рим».

Православная Вера, Самодержавный Царь и Русское Отечество являлись органически взаимосвязанными элементами, составляющими фундамент русского национального государства и сформированной на его основе Российской Империи. (Не буду здесь останавливаться на подробном описании взаимосвязи этих элементов, об этом достаточно подробно можно узнать из «Монархической государственности» Л.А. Тихомирова или из ее упрощенного изложения в «Монархическом катехизисе» прот. Иоанна Восторгова.)

Все три указанных элемента сформировались под взаимным влиянием и обусловили соответствующие характерные черты государственного устройства. Царь, как Помазанник Божий, выступал как защитник Веры и Отечества; народ смотрел на Царя как на представителя Бога на земле, стремился к послушанию ему и хранил в чистоте свою Веру; Православная Вера через Церковь духовно питала и укрепляла и Царя, и народ. Все пронизывала идея Служения.

В результате этого триединого существования и непрерывного развития свершилось чудо, необъяснимое с позиций материализма: в неблагоприятных условиях севера евразийского континента образовалось мощное государство, имеющее огромную территорию и способное обламывать рога (как в прямом, так и в переносном смысле) посягающим на его суверенитет завоевателям.

Как мы утратили национальную идею, а вместе с ней и национальное государство

У меня нет никакого желания провоцировать споры на историческую тему. Поэтому я ограничусь здесь максимально простыми и очевидными выкладками, которые, тем не менее, будут основаны на системном рассмотрении государственного состояния и воздействующих на него событий.

Государство, имевшее указанную национальную идею, не могло оставаться в стороне от мировых событий, и со временем у него появилось множество соперников и врагов (в том числе, и на духовном уровне).

На протяжении всей русской истории враги последовательно и целенаправленно стремились разрушить русское государство. Извне это сделать было практически невозможно, поэтому удары наносились, преимущественно, изнутри. Первый ощутимый удар был нанесен по Вере, когда на Русь проникла ересь жидовствующих. Второй удар пришелся по Царю, когда была пресечена династия Рюриковичей и началась Смута. Однако русский народ, проявив чудеса стойкости и мужества, восстановил монархию.

Третий и крайне разрушительный удар произошел вследствие отпадения монархии в абсолютизм, произошедшего при Петре Первом и продолжавшегося вплоть до окончания царствования Екатерины Второй. С прискорбием следует признать, что после этого устойчивое здание государства сильно пошатнулось, и уже не восстановилось. Монархи-абсолютисты нанесли несколько ударов по Церкви (отмена патриаршества, изъятие церковного имущества, закрытие монастырей и церковных школ) и дали широкие возможности для проникновения протестантства, вслед за которым начали появляться и крепнуть атеистические учения (гуманизм, нигилизм, либерализм, социализм и т.п.). В результате этого Вера пошатнулась и начала терять свое влияние на народ.

Восстановившееся Самодержавие стремительно теряло возможности по удержанию ситуации и сохранению государства. В конечном итоге выступавшие единым фронтом сторонники демократии сначала свергли, а затем убили Царя и оставшихся в России членов Династии, после чего окончательно разрушили русскую историческую государственность. С тех пор Русское Отечество стало плацдармом, а русский народ всего лишь материальным ресурсом для реализации различных теорий и программ, не имеющих ничего общего с исторической национальной идеей.

Паразитирование демократических идеологий на исторической России и ее национальной идее

Начиная с февраля 1917 г., начался новый этап в жизни России. И я хотел бы предложить рассмотреть ситуацию под новым углом, а именно – показать каким образом навязываемые русскому народу демократические идеологии паразитируют на исторической России и ее национальной идее.

В рамках каждой идеологии историческая национальная идея сужается (от нее отнимается две трети) и существенно искажается (от оставшейся трети мало что остается). Для наглядности основные элементы схемы паразитирования изображены на рисунке.

Итак, перед нами три псевдо-России:

1. Либеральная.

2. Коммунистическая.

3. Националистическая (этот вариант пока гипотетический, но, тем не менее, актуальный).

Можно видеть, что в результате упомянутого паразитирования из всего многообразия изначальных свойств и возможностей исторической России каждая псевдо-Россия оставляет только одну треть, при этом для оставшейся трети явно присутствует потеря цели, в результате чего элемент национальной идеи воплощается в искаженной, уродливой форме. Так, например, свобода личности, наиболее полно раскрываемая в Православии, в националистическом и коммунистическом варианте устраняется, а в либеральном варианте превращается в мертвую и, по сути, бездуховную толерантность.

О будущем русского народа

Выше я представил достаточно наглядное доказательство «от противного», позволяющее говорить о необходимости отказа от всех трех навязанных идеологий. Но, одно дело, признать это на словах, и совсем другое – реализовать на практике. Увы, в настоящее время мы не готовы к восстановлению Самодержавия и возврату к своей исторической, Богом предначертанной мировой роли. И сколько потребуется для восстановления истинного русского национального самосознания, пока известно.

В то же время на политическом горизонте ясно намечается очередной переход к социализму, но на этот раз, к национальному, а не к интернациональному (коммунистическому). Чем будет обусловлен этот переход, и какие есть признаки, что его сознательно готовят – темя для отдельного рассмотрения. Здесь же я просто изложу свое видение того, что после этого перехода нас ждет.

Ждет нас очень простой сценарий, аналогичный тому, который был применен в Германии в середине прошлого века. Мы прекрасно знаем, чем это все закончилось, что осталось в результате от немецкого народа и какой уровень самостоятельности имеет с тех пор немецкое государство.

Важно также понимать, что в любом случае будет переходный период и в его рамках могут произойти события, не запланированные манипуляторами-политтехнологами.


Опубликовано: http://ruskline.ru/analitika/2009/07/29/nacional_naya_ideya_i_buduwee_russkogo_naroda/

http://rusk.ru/st.php?idar=156179

Андрей Киселев. Социальная и национальная монархия: возврат к исторической национальной идее России

Эта статья является логическим продолжением моей предыдущей статьи [1], в которой рассматривалась взаимосвязь исторической русской национальной идеи, кратко выражаемой в уваровской формулировке «Православие, Самодержавие, Народность», и более поздних вариантов выражения национальной идеи, формируемых в рамках трех демократических идеологий: либерализма, интернационального социализма, национального социализма (рис. 1). В результате был сформулирован главный вывод о том, что в рамках каждой демократической идеологии историческая национальная идея сужается (от нее отнимается две трети) и существенно искажается (от оставшейся трети мало что остается) [2].

Рис. 1. Паразитирование демократических идеологий на национальной идее исторической России

Политическая карусель

Сейчас стало модным говорить о кризисе. Последние два года мы только и делаем, что обсуждаем мировой экономический кризис, его причины и последствия. На фоне этого фактора внешней среды как-то блекнет и становится малоинтересным все то, что происходило и происходит внутри нашей собственной страны. Но история России двадцатого и начала двадцать первого столетий показывает, что главный наш кризис – это кризис управленческий, кризис в головах. И есть все основания полагать, что именно взятие на вооружение ведущими слоями общества демократических идеологий с их чуждыми русскому духу и русскому сердцу установками привели к череде политических и государственных катастроф.

Получившуюся систему (рис. 1) можно охарактеризовать как своего рода «политическую карусель»: куда не поверни колесо государственной идеологии, Россия все равно будет оставаться в отравляющем ее существование идеологическом дурмане. При очередном повороте внешне изменившиеся, но внутренне по-прежнему чуждые установки становятся зыбким фундаментом для государственного строительства. В результате возникает очередной дом на песке, в лучшем случае – колосс на глиняных ногах, рассыпающийся под собственным весом.

Чуждые установки, находясь в противоречии с естественной системой ценностей русского человека, его культурно-историческим типом, не позволяют в полной мере реализовать творческий и организационный потенциал народа в процессе государственного строительства. Они приводят к тому, что лучшие, наиболее пригодные к государственному управлению люди оттесняются политическими временщиками и проходимцами, готовыми ради личной выгоды поступиться любыми общенациональными интересами. Временный успех неизбежно сменяется очередным провалом, в результате которого вновь ставится вопрос о смене политической модели, очередном повороте политической карусели.

Конечно же, смена политической модели дает народу некоторое моральное удовлетворение. Но возникающее при этом масштабное политическое противостояние, связанное с разделением политического «поля» на несколько основных частей (рис. 2, 3, 4), еще более разрушительно, чем постепенное угасание при доминировании определенной идеологии [3].

Рис. 2. Условное разделение политического «поля» России

Рис. 3. Политическое противостояние в России в преддверии и во время Гражданской войны (1917-22)

Рис. 4. Политическое противостояние в современной России

Пока мы заворожённо крутимся на этой карусели, по-детски наивно ожидая решения всех проблем от очередного «демократически» назначенного руководителя, Россия теряет свои позиции, сползает в политическое и историческое небытие. И только сбалансированная политическая идеология (а нам известна только одна ее форма) может позволить России продолжить свой исторический путь и решить весь комплекс накопившихся нешуточных политических, экономических и межнациональных проблем и противоречий.

Текущая ситуация и дальнейшие практические шаги

Первое: нам необходимо трезво осмыслить то положение, в котором мы, как сторонники исторической национальной идеи, оказались. Можно спорить о каких-то деталях, но в целом сложившуюся ситуацию можно описать как идеологическую блокаду (рис. 5), основными элементами которой являются

  1. пропаганда представлений об отсталости исторической России и бесперспективности монархической формы правления и
  2. подмена смысла и содержания монархической формы правления. 

Рис. 5. Монархисты в демократической блокаде

Последнее заслуживает особенно глубокого изучения. Ведь любая пропаганда со временем начинает приедаться, «пробуксовывать», а также встречать противодействие не только в ходе прямой контрпропаганды, но и в виде объективных исследований и публикаций историков и публицистов. Поэтому эффективность пропагандистских мероприятий, нацеленных на дискредитацию политической системы исторической России, со временем неизбежно снижается.

На этом фоне очень успешными могут оказываться различные проекты, направленные на изменение смысла и содержания при сохранении внешних форм. Одним из проектов, который в этом ключе попытались реализовать противники исторической России, было введение конституционной монархии в начале XX века. В силу объективных причин тогда эта попытка не удалась. Но сам проект до сих пор живет, и в последние годы приобретает все больше сторонников [4]. Равно как и другие «проекты», направленные на то, чтобы обернуть демократию в псевдомонархическую обертку [5].

Второе: необходимо определение возможных и допустимых путей выхода из сложившейся ситуации, а после этого – общего плана действий и направлений приложения конкретных усилий.

Достаточно очевидно, что единственный разумный путь на первоначальной стадии заключается в прорыве идеологической блокады и расширении политического пространства (рис. 6).

            Рис. 6. Систематическое расширение политического пространства за счет идеологического замещения

Такое расширение невозможно осуществить вне решения стоящих перед народом и государством актуальных политических, экономических и социальных задач. Жизнеспособность монархической системы государственного управления, даже в ее пока еще теоретическом представлении, будет определяться как соответствием насущным потребностям всего народа, так и способностью встать на защиту интересов каждого отдельного законопослушного гражданина.

Социальная и национальная монархия как альтернатива либерализму и социализму

Одним из практических способов достижения обозначенных целей может стать применение принципа идеологического замещения. Суть его заключается в определении конкретного механизма для решения каждой актуальной задачи, являющейся одной из ключевых для политических оппонентов, но уже в рамках монархического политического устройства. Разработанный механизм должен быть доведен до широких слоев населения в максимально доступной, простой и легко воспроизводимой форме. Любому здравомыслящему человеку должно быть понятно, что предлагаемое нами решение станет органической частью той будущей монархической системы, которая позволит решать весь комплекс актуальных задач.

На идеологическом фронте нам необходимо противопоставить свойственным демократическим идеологиям перекосам и грубой односторонности гибкость, сбалансированность и многосторонность монархического государственного организма. В результате каждый заинтересованный в выживании России человек должен понять, что альтернативы предлагаемому нами пути возрождения нет, и не будет [6].

Рано или поздно монархическое движение должно выйти на такой уровень развития, который бы позволил при благоприятных тому обстоятельствах восстановить монархическое правление, минуя стадии безвластия и общегражданского противостояния. Не только по соображениям человечности, но и в силу простой оценки геополитической ситуации и состояния народонаселения необходимо исходить из того, что Россия не может позволить себе ни гражданскую войну, ни безвластие и анархический хаос. Нам должен быть ценен каждый благонамеренный человек, даже если на данном этапе он является сторонником одной из демократических идеологий.

Нам необходимо писать и говорить не просто о монархии и не просто о возвращении к традиционной форме государственного устройства. На повестке дня должен стоять вопрос о современной русской политической платформе: социальной и национальной монархии, активно развивающей и применяющей современные технологии, обеспечивающей собственную политическую независимость и способной ответить на все вызовы современности [7].

Например, социалисты декларируют свою способность обеспечить социальную справедливость. Этому необходимо противопоставить механизмы обеспечения социальной справедливости как в рамках будущей монархической системы («идеальный» вариант), так и в рамках переходной демократической системы («промежуточный» вариант, дальнейшее улучшение которого неминуемо предполагает переход к «идеальному» варианту). Идеологическая монополия социализма на установление социальной справедливости должна быть, таким образом, разрушена.

То же самое необходимо делать и для решения национального вопроса, как в наиболее острой части обеспечения соблюдения интересов русского народа [8], так и в менее острой, но весьма важной части определения приемлемого формата для существования национальных меньшинств и их административных образований [9]. Русский человек должен понять, что доминирование русского народа во всех областях государственной жизни и политики может быть полноценно восстановлено только на исторически выверенном пути.

Сложно себе представить, чтобы настоящий русский человек предпочел бы следованию национальному пути, определенном в ходе многовекового органического развития и отстаиваемым целой плеядой достойнейших русских людей, путь Гитлера и Муссолини. Однако сейчас активно навязывается обратное, с помощью описанных в начале этой статьи политических качелей (рис. 1).

Национальным меньшинствам необходимо помочь осознать, что сотрудничество с монархистами, стремящимися к разумному и взаимовыгодному решению национального вопроса, несет в себе значительно больше перспектив, чем продолжение ориентации на действующую систему разрушительной эксплуатации и проедания имперского и советского наследства. 

Наше принципиальное отличие от демократов всех мастей будет заключаться в том, что главным нашим политическим интересом, целью и смыслом будет сама Россия, а не наши идеологические пристрастия. Мы будем идти от центра, от национальной идеи России, от ее уходящих в столетия исторических корней.

Мы не сможем допустить никакого идеологического компромисса, но мы будем принимать участие в строительстве системы управления снизу, на том уровне местной власти, для которой и при монархии наиболее эффективным будет применение демократических механизмов управления. Но только уже не европейских, а русских, ориентированных на русского человека.

Примечания

[1] Андрей Киселёв «Национальная идея и будущее русского народа» (http://samoderjavie.ru/idea)

[2] Общее происхождение всех трех систем прослеживается от лозунга французской революции 1789 года – «Свобода. Равенство. Братство». См. подробнее: Артемий Ермаков «Ибо всякий из нас служит!..» (http://www.pravoslavie.ru/analit/28481.htm)

[3] Угасание неизбежно, и этому есть наиболее яркий пример. Доминирование коммунистической идеологии привело к созданию второй по военной мощи мировой сверхдержавы - СССР. Но рост внешнего могущества сопровождался внутренней деградацией правящего слоя и продолжающимся угасанием национального самосознания. В результате сверхдержава была стремительно разрушена именно теми, кому было доверено ее охранять.

[4] Нам усиленно пытаются навязать заблуждение, что в числе первых необходимо решить вопрос о том, кто сядет на царский трон. Однако любой здравомыслящий человек может сделать очевидный вывод, что в ближайшей перспективе царский трон может быть восстановлен лишь как чисто внешний атрибут, не имеющий реального смысла и содержания. Поэтому вопрос определения кандидатов не только преждевременен, но и вреден, поскольку сразу же вносит непреодолимое разделение.

[5] См. например: серию анонимных книг «Проект «Россия»; а также А. Елисеев Контуры советской монархии (http://pravaya.ru/look/17253)

[6] Сделаем специальную оговорку, что здесь не идет речь о манипуляции сознанием и замещении одного мифа другим. Все обозначаемые цели и задачи будут нашими реальными целями и задачами.

[7] Мы в данном случае не говорим, но однозначно подразумеваем, что монархия может быть только православной, базирующейся на власти помазанника Божьего – со всеми вытекающими отсюда следствиями в отношении применяемых средств проведения государственной политики.

[8] Опять же, не говорим, но однозначно подразумеваем, что русский народ составляют великороссы, малороссы-украинцы и белорусы.

[9] Речь идет о коренных народах.

 

Андрей Киселев. Возврат Путина в президентское кресло как исторический шанс патриотов

Сейчас информационное пространство наполнено агитационными материалами, отстаивающими две полярные точки зрения: одна за Владимира Путина и его «режим», другая - против. Сразу оговорюсь, что никогда не был ни сторонником, ни, тем более, поклонником Путина, никогда не состоял ни в каких партиях. Но полагаю особенно важным сейчас объективно рассмотреть политическую ситуацию в России, роль в ней Путина и те реальные возможности, которые имеются у патриотов.

Путин и Сталин: политические близнецы или антиподы?

Недавно в новостях прошла информация, что в ходе предвыборной компании Путина его политический образ будет ассоциироваться с образом Сталина. Для многих это было шоком, поскольку всем хорошо запомнилась та недавняя информационная компания СМИ, которая была развернута против Сталина. Не так уж сложно догадаться, что бессмысленная, казалось бы, атака на давно умершего Сталина есть не что иное, как артподготовка, проводимая по готовящемуся к возврату в президентское кресло Путину.

Кроме того, в мае 2011 года Путин основал общественную коалицию под названием «Общероссийский народный фронт». Это надпартийная структура, следовательно, она не содержит врожденного дефекта любой политической партии - разделения единого народа на части, находящиеся во взаимной конкуренции, политической борьбе и постоянном противостоянии. Единая Россия для этой структуры, по замыслу Путина, должна была стать неким инструментом для прохождения в Государственную Думу (по имеющимся на данный момент данным по спискам ЕР в ГД попадет порядка 60 беспартийных представителей ОНР).

Безусловно, это грамотные и выверенные политические ходы. И дело не только и не столько в предвыборном расчете. Между Путиным и Сталиным действительно очень много сходства, но это сходство проявляется не в личных способностях и идеологических пристрастиях (они у них, как мне кажется, абсолютно разные), а в их поведении в сложной политической среде. В частности, как мы видим, Путин, так же как когда-то и Сталин, пытается опереться на народ.

В данном конкретном случае Сталин далеко не единственный и не самый лучший пример. Опираясь на народ, великий князь Андрей Боголюбский основал во Владимиро-Суздальском княжестве новый центр объединения русских земель и заложил основу для современного Российского государства. Так же, опираясь на народ, царь Иван Грозный осуществил формирование централизованного русского государства. Всем перечисленным государственным деятелям опора на народ помогла преодолеть сопротивление крупной аристократии (в случае Сталина - партийной номенклатуры, мыслившей себя новой аристократией) и направить все силы государства на решение общенациональных задач.

Политическая среда, возникшая вследствие потери исторической национальной идеи

Политическую среду, в которой существует Россия почти сто лет, можно охарактеризовать одним емким русским словом: смута [1].

Основная особенность нынешней смуты заключается в принципиальной невозможности полного общественного умиротворения и крайняя сложность общенародной консолидации. Эта ситуация обусловлена тем, что значительная часть общества находится в постоянной явной или скрытой оппозиции существующей государственной власти.

Коренной причиной смуты является потеря Россией исторической национальной идеи. Возможно, кому-то это утверждение покажется малоубедительным, поэтому далее я постараюсь его кратко обосновать.

Многие помнят, что во времена Ельцина появилась достаточно модная тема формулирования национальной идеи. Деятели, верящие в силу политических технологий и видящие опору своей власти в манипуляции общественным мнением, полагали, что обществу нужно выдумать некую идею, способную избавить его от политической апатии и создать стимулы для развития - в заданном технологами направлении. Само собой, такая идея должна была бы стать основной политической системы, иначе быстро произошел бы перекос: люди хотят одного, а система ориентирована на нечто другое.

Здесь было совершенно правильное понимание, что любой народ на глобальном уровне руководствуется простой идеей, которая его объединяет и координирует деятельность многих поколений людей. Но неверно было полагать, что можно просто выдумать какую-то идею и навязать ее обществу. История России показывает, что национальную идею выдумать нельзя, ее можно или полностью принять, такой, какая она есть, или исказить, изменив ее содержание.

Национальная идея и система политических координат России

Национальная идея России, как и положено национальной идее, формулируется просто: «Православие, Самодержавие, Народность» (в другой формулировке: «За Веру, Царя и Отечество»). Эта идея соответствует высшему идеалу христианской государственности, она выстрадана и утверждена в нашем народе усилиями миллионов русских людей прошлого.

Если мы разберем эту идею на составляющие, то получим три генеральные цели, определяющие основные направления усилий: Вера - направление духовного развития каждого человека, Царь - направление укрепления государственной власти, Отечество - направление заботы о народе и занимаемой им территории.

Эти три направления составляют систему политических координат России. Наша страна тысячу лет развивалась по всем трем направлениям, пока не утратила способность следовать собственной исторической национальной идее.

Искажение национальной идеи России как основное средство уничтожения исторической России

Идеологическим фундаментом для революции в России стало внедрение в сознание общества трех разрушительных идей: либеральной, коммунистической и националистической [2]. Каждая из этих идей оставляла от исторической национальной идеи только одно направление, одну генеральную цель и, при этом, искажала ее.

Либеральная идея вместо исторического Православия предлагала людям мнимую личную свободу, основанную на духовном безразличии и толерантности.

Коммунистическая идея вместо царской власти предлагала диктатуру рабочего класса, обеспечивающую мнимую социальную справедливость и равенство.

Националистическая идея вместо борьбы за Отечество, в котором великороссы, неся наиболее тяжелую государственную повинность, выполняли ведущую и направляющую роль для всех народов Империи, предлагала идею борьбы за мнимое благополучие великороссов как племенного союза (по аналогии с национализмом других народов). По сути, националистическая идея является прямым следствием отказа от Империи [3].

Казалось бы, столь противоположные идеи должны были привести к непримиримому противостоянию между отстаивающими их партиями. Но это оказалось неверным в вопросе о борьбе против исторической России: антагонистические течения на краткое время объединились для ее разрушения [4], после чего вернулись к противостоянию, вылившемуся в кровавую гражданскую войну.

Борьба идей и смена доминирующей идеи как средство ослабления России

Борьба вышеприведенных разрушительных идей является неиссякаемым источником русской смуты. Когда-то целостное национальное сознание разрезается политическими течениями, словно ножницами. Гражданская война то утихает, то вспыхивает вновь. Очень яркий пример этого - выступление бывших участников Белого движения в войне против СССР. Их национальное сознание было настолько деформировано, что они не могли смириться с поражением даже через двадцать лет и сочли для себя возможным встать на сторону внешнего врага России.

Важной особенностью смуты является то, что повышение материального благополучия народа и усиление государства достигается в то время, когда одна из идей получает продолжительное по времени доминирование в благоприятных внешних условиях. На мой взгляд, таких периодов было три: вторая половина 1930-ых годов и 1970-80-ые годы в СССР, а также 2000-ые годы в современной России.

Но государство, базирующееся на искаженной национальной идее, не может долго устоять: его начинают раздирать противоречия. Когда эти противоречия накапливаются в достаточной степени, осуществляется навязчивое предложение обществу другой доминирующей идеи, по-прежнему искаженной. Мы пережили два таких изменения: либеральной на коммунистическую (1917-1922 годы), коммунистической на либеральную (1991-1993 годы). Изменение доминирующей идеи приводит к резкому ослаблению государства, обнищанию населения, потере территории.

На мой взгляд, сейчас мы находимся на том этапе, когда вместо либеральной идеи нам будет навязываться националистическая идея. У коммунистической идеи для доминирования гораздо меньше шансов, но полностью исключать ее также нельзя.

Идеологическая контрреволюция и связанные с ней политические фигуры: Сталин и Путин

Закономерным следствием резкого изменения доминирующей идеи является повышение привлекательности прежней идеи, появляющееся на фоне переживаемых народом бедствий. Чтобы удержать народ от возврата к прежней идее и соответствующему ей государственному устройству, руководители нового государства вынуждены осуществлять идеологическую контрреволюцию: осуществлять частичный откат к прежней идее.

Такой откат, начиная с конца 1930-ых годов, осуществил Сталин [5]. Особенную привлекательность Сталину добавило то, что он частично возвращался к русской исторической идее, которая была близка любому русскому сердцу. Народу вернули, пусть и в искаженном и урезанном виде, русскую историю и русскую литературу, русских героев и русские геополитические ориентиры. Именно поэтому до сих пор в народе существует широкое почитание Сталина, и никакая пропаганда не сможет его устранить.

Путину повезло значительно меньше, чем Сталину: ему довелось делать идеологический откат к сталинско-брежневскому СССР. Советский гимн и программа «Время», повышенное внимание спорту, признание многих советских достижений - все это стало особенно заметными внешними признаками идеологической контрреволюции. Но, самое главное, Путину удалось наполнить государственный бюджет доходами от продажи сырья и повысить жизненный уровень населения. Также, особенно в последнее время, много внимания уделяется перевооружению армии и решению геополитических проблем.

Можно видеть, что как Сталин, так и Путин являются идеологическими контрреволюционерами. Но в этой контрреволюции ими движет как прагматизм (без контрреволюционного отката невозможно удержать власть), так и ориентация на национальные интересы. Последнее выражается в попытке объединения нескольких целевых ориентиров, что приближает их не столько к пониманию, сколько ощущению исторической русской национальной идеи.

Обратим внимание: когда Сталин делал частичный контрреволюционный откат, он получил три целевых ориентира исторической России, а у Путина их всего два (либеральный и коммунистический), причем оба искаженные. Для трансформации Путина в политическую фигуру, подобную Сталину, ему, по большому счету, не хватает третьего целевого ориентира - явной ориентации на народ и его интересы. Как мы видим, в политическую программу Путина такой поворот заложен. Но говорить об этом как о свершившемся факте, конечно же, преждевременно.

Может показаться, что здесь в моей аргументации слабое место. Ведь никто не может проникнуть в мысли другого человека и определенно сказать, будет ли он, став главой государства, действовать в интересах народа и государства.

Верить Путину или не верить - личное дело каждого. Положа руку на сердце, я и сам для себя еще не ответил на этот вопрос. Но ответ на вопрос, стоит ли сейчас поддерживать Путина как государственного политика, можно дать, базируясь на приводимом далее доказательстве «от противного».

Путина нужно оценивать с точки зрения реальных политических альтернатив

Начиная с 1917 года, реальная власть в стране принадлежит различного рода группам, имеющим свои сферы влияния, по этой причине политическая среда сложна и нестабильна. Первоначально эти группы существовали в рамках Коммунистической партии. Сталину удалось установить над ними контроль с помощью партийного аппарата управления, но этот контроль никогда не был полным и после смерти Сталина постепенно ослабевал. Потеря контроля и деградация самого партийного аппарата управления, наложенные на центробежные устремления номенклатурных кланов, стоящих во главе союзных республик, послужили главной причиной для распада СССР.

Повторное объединение властных групп произошло в рамках партии «Единая Россия». При Путине, так же, как и при Сталине, над ними установлены механизмы контроля. Но это пока еще очень слабый контроль. Путину, так же, как и Сталину когда-то, предстоит важная историческая задача: чистка государственного аппарата управления на всех уровнях и консолидация всех национальных сил в ходе мирового экономического кризиса и, по всей видимости, в преддверии мировой войны.

Мне могут возразить, что провести чистку и укрепить государство смогут и другие, а Путин такой-сякой нехороший человек, тогда как Зюганов или Ивашов - гораздо лучше. Они ведь так красиво и убедительно говорят о предательстве национальных интересов. Но, увы, эти люди по факту не являются государственными деятелями, у них не было того опыта управления государством, который получил Путин. И, самое главное, у Путина контроль над регионами уже есть, в то время как ни у одного из его оппонентов нет возможности быстрого установления такого контроля, а потеря контроля чревата очень большими проблемами. Как только Путин уйдет, система контроля начнет стремительно деградировать, и остановить процесс распада РФ, скорее всего, не сможет никто: ни партийный функционер типа Зюганова, ни штабной генерал вроде Ивашова.

Исторический шанс для патриотов

Сейчас, когда идет массированная атака на Путина, у православных патриотов есть шанс существенно усилить свои позиции и начать играть весомую роль в вопросе принятия общегосударственных политических решений. И шанс этот состоит в поддержке Путина как ведущего российского государственного деятеля, а не в оппонировании ему. Цели патриотов при этом формулируются очень просто: укрепление государства, защита русских национальных (не националистических!) интересов, социальная (не социалистическая!) поддержка беднейших слоев населения, укрепление культуры, нравственности, содействие усилению влияния Православной церкви на общество.

Я не предлагаю делать ставку на то, что Путин примет наши ценности и убеждения. Но движение православных патриотов как одна из ведущих сил государственного строительства неизбежно станет центром консолидации православных людей всей России и базисом для восстановления в умах русских людей исторической национальной идеи. Ничто так не привлекает, как созидательный процесс. А критика со стороны, какой бы оправданной она не казалась, никогда привлекательной не будет.

Примечания

1. Эта смута имеет корни еще в 19 веке, ее политическим зарождением можно считать военный мятеж декабристов (1825 год). Конечно же, дело не в мятеже как таковом, а в послужившем ему основой духовном состоянии образованной части русского общества. Образованное общество стало центром общенародного разложения, и, в конечном итоге, довело себя до самоубийства, окунувшись в революцию 1917 года, словно стадо гадаринских свиней.

2. Подробнее см. в моей статье Национальная идея и будущее русского народа.

3. Один из наиболее выдающихся идеологов русского национализма Михаил Меньшиков писал: «Задача обрусить всё нерусское и оправославить всё неправославное потому уже нелепа, что совершенно непосильна для России. Ни одному племени не удавалась наложить в полноте свой облик на другое племя; даже железный Рим лишь слегка латинизировал Францию и Испанию, но не сделал там новых римлян. В попытках объединить свет Рим кончил крушением своей веры и своего государства. "Обрусить всё не русское" значит разрусить Россию, сделать её страной ублюдков, растворить благородный металл расы в дешёвых сплавах».

4. Ненависть социалистов к русской монархии всем известна, также многим известна роль либералов в Февральской революции, но крайне мало говорится о роли русских националистов. Националисты были такими же противниками монархии, как и прочие демократы: лидер партии националистов Василий Шульгин отправился вместе с лидером либералов-октябристов Гучковым требовать отречения от Николая Второго, а все тот же Меньшиков писал по поводу свержения русского Царя: «Жалеть ли нам прошлого, столь опозоренного, расслабленного, психически - гнилого, заражавшего свежую жизнь народную... Весь свет поражен внезапностью русского переворота и взволнован радостью, взволнована радостью и вся Россия...».

5. См. по этому поводу статью выдающегося русского мыслителя В.В.Кожинова Контрреволюция, осуществляемая «по-революционному»...

Опубликовано: http://ruskline.ru/analitika/2011/12/23/vozvrat_putina_v_prezidentskoe_kreslo_kak_istoricheskij_shans_patriotov/

Лев Тихомиров. О реакции, революции и русском пути (в оригинале - "Нечто о реакции")

Воспоминания юбилея А. С. Хомякова невольно приводят мысль к нынешним толкам о «реакции», которую либеральные газеты постоянно ставят в связь с русскими национальными идеалами. Газеты вроде «Русских Ведомостей» не стесняются искренно или по тактическим соображениям припутывать к этой «реакции» и стремление «Московских Ведомостей» к воскресению национальных идеалов. Узость революционной мысли, не способной и не желающей понимать ничего, кроме самой себя, приводит к абсурдам, по которым и А. С. Хомяков окажется реакционером, тогда как безграмотные революционные насильники - прогрессивнейшими людьми. К сожалению, и в среде «правых» найдутся люди, взывающие к «реакции», и это объясняется тем, что не все, становящиеся в нынешней партийной свалке на правый фронт, понимают и разделяют русские историческое идеалы.

Но тот, кто их понимает, никак не может быть реакционером.

Нет, не радуемся мы проявлениям реакции, когда они замечаются в русской жизни, ни малейше не желаем, чтобы эта реакция усиливалась, и предвидим от нее столь же мало доброго, как и от революции. Не революция и не реакция нужны нам для блага народа, государства и культуры, и мы могли бы только скорбеть, если бы России грозила опасность застрять в колебаниях между революцией и реакцией. Не реакцией можно победить революцию. Наше современное положение, в исторической перспективе, само это показывает.

Исторические основы России, хотя их сила и жизненность доказаны величием совершенного ими дела, давно уж начали хиреть от того, что люди, им служащие, утратили сознание их сущности и допустили их перерождение в принципы, лишь по названию связанные с этими основами. Это относится и к политическому началу, переделанному в «абсолютизм», и к Православию, которое мы омертвили формализмом, и к народности, в которой, вместо служения своему идеальному содержанию, выдвинули простой племенной эгоизм и мысль о национальном «самодовлении». Все это вместе взятое отнимало у наших исторических основ их жизненную силу и, подорвав их способность созидать в национальной жизни дело действительно великое как прямое последствие этого, - сделало эти основы бессильными против критики со стороны враждебных им начал. Таким путем историческая Россия стала подрываться и разрушаться уже задолго до невообразимой чепухи, именуемой «великой русской революцией».

Однако эта великая русская революция, составленная из мешанины разнороднейших идей, понабранных со всего света, и не имевшая ни искры созидательной обобщающей мысли, в первом же приложении к действительности, в первые же моменты своего господства, не могла точно также не обнаружить своего политическо-социального и нравственного убожества и выродилась в такой разгул разрушения, который озадачил даже ее сторонников поумнее и почестнее; остальное же население ясно увидело, что так жить нельзя, что необходимо сколько-нибудь пресечь эту «революцию», внутри приводящую к социальному разрушению, а извне уничтожающую Россию как национальное и государственное целое. И вот является то, что называют нашей «реакцией».

Началось водворение хоть какого-нибудь порядка. В результате стали менее нагло резать и выжигать, поменьше грабят банки, в учреждениях вместо стада каких-то маньяков явились люди, более или менее рассуждающие, старающиеся не разрушать, а что-нибудь устраивать. Радоваться ли, однако, этой «реакции»?

 

Само собой разумеется, что чем меньше режут людей, чем больше замечается хотя бы и посредственного рассуждения в области законодательной, чем крепче стоит власть на страже порядка, тем лучше. При революционной анархии совсем нельзя жить, при порядке же, каков бы он ни был, жить можно. Итак, нынешнее положение лучше прошлого. Но удовлетворяться им никоим образом невозможно.

Если наша реакция, как и полагается всякой реакции, начнет превращаться в «реставрацию» того, что начало разрушаться само собой даже до революции и что могло капитулировать даже пред такой жалкой (а потому и бессильной) революцией, - если у нас начнется воссоздание именно этого прежнего строя, то наша «реакция» будет только мимолетным отдыхом между двумя революциями. Реакция - это момент усталости, - не больше. Отдохнут, позабудут все, чем себя компрометировала революция, и опять начнется ее поступательное движение. Такова судьба всех реакций. В смысле чего-нибудь прочного, положительного она не имеет и не может иметь решительно никакого значения, если бы даже водворяемые ей принципы были относительно лучше революционных, потому что все-таки позволяют кое-как жить, влачить существование.

Реакция держится только тем фактом, что революция себя скомпрометировала. Но не забудем, что революция тоже могла явиться только потому, что принципы, реакцией восстановляемые еще раньше себя скомпрометировали. Тут для нации выбор являлся бы не между великим и ничтожным, не между святым и грешным, а между положениями, равно подверженными критике и отрицанию. В этих же случаях все шансы на конечное предпочтение имеет революция, ибо она способна возбуждать хоть страсти и сохраняет возможность говорить народу, что ей не дали докончить своего дела, может оправдывать все безобразия и ужасы своего кратковременного существования тем, что все это было явление временное, которое при более продолжительной власти было бы заменено чем-то очень хорошим.

Чему же можно было бы радоваться в такой «реакции»? Совершенно ничему. Она была бы бессильна что-либо создать, а если бы и создала (что невозможно) восстановление принципов, составлявших лишь искажение национальных идеалов, то в этом не было бы ничего доброго.

Итак, России нужна совсем не реакция, а возрождение жизненности национальных исторических основ; нужно, чтоб они стали в практическом действии такими же, какими являются в принципиальном своем содержании. Конечно, это - задача, требующая великого напряжения творческих сил. Но только «сим победиши» и ничем больше не победишь врагов наших исторических основ. А этими врагами духовного содержания русской нации одинаково являются и революционеры и реакционеры. Искажение национальных начал убивает духовные силы народа так же, как убивает их и революция. Для того, кто предан русскому народу в его потенциальном идеальном содержании, - нечему учиться ни у революции, ни у реакции. Это для него два лагеря, одинаково чуждые, и он может лишь стараться делать свое, особое дело помимо революции и помимо реакции.

Как реакционеры, так и революционеры одинаково склонны думать, что это задача невозможная. Но для того, кто верит в разум, в правду, в способность личности к творчеству, задача оживотворения наших национальных основ не только не представляется невозможной, но является даже единственным исходом среди противоречий революции и реакции. И если только русское общество увидело бы на практике совершающееся возрождение этих начал с их высотой, с их «прогрессивностью», то даже из лагеря революционеров и реакционеров начался бы прилив лучших сил к делу национального возрождения.

Те, которые теперь примыкают к революции или к реакции не по простой стадности или личным интересам, все потянутся к лучшему, как только их неверие будет подорвано фактическими доказательствами возможности возрождения великого русского идеала Православного царства, венчающего православную жизнь народа и содержащего наибольшие залоги для развития личности и братского социального строя.

1910 год

Анатолий Степанов. О нашей идеологии

Какой сегодня должна быть идеологическая платформа православно-патриотического движения …

На днях листал блокнот в поисках свободного места для записей и наткнулся на тезисы своего выступления на последнем съезде «Народного Собора» почти годичной давности. Выступление я хотел посвятить вопросу идеологии православно-патриотического движения на примере самой крупной современной православно-патриотической организации – «Народного Собора». Тогда мне слово дали в самом конце, когда все устали, а президиум предлагал уложиться в 2-3 минуты, и я не стал утомлять и без того утомившихся участников съезда своей речью, ограничившись простым приветствием. Потом появились другие заботы. И вот на днях я перечитал свои старые тезисы, и они показались мне и сегодня весьма актуальными.

В самом деле, сейчас вопрос об идеологии, фактически, выдвигается на передний план. К чему мы, русские православные патриоты, должны стремиться в современных условиях, какие требования выдвигать? Об этом ведется много споров. Хочу предложить к обсуждению некоторые свои размышления.

1. Основой нашего мировоззрения является, несомненно, православное вероучение. Приснопамятный архиепископ Серафим (Соболев) вообще в свое время писал, что Православие – это и есть Русская идеология. Мысль по существу верная, хотя эти понятия – Православие и Русская идеология – не вполне совпадают (впрочем, это тема отдельного разговора). Поэтому защита православных идеалов и ценностей, интересов Русской Православной Церкви должна быть важнейшей задачей любого православно-патриотического союза или движения. Это не исключает, а скорее предполагает активное противостояние политически активных мирян любым поползновениям церковных либералов, модернистов и экуменистов исказить вероучение, разрушить православные традиции, порвать благодатную связь русского народа со Святой Русью.

2. На мой взгляд, главный вопрос политической повестки дня для нас сегодня – выстраивание здравых церковно-государственных отношений. Сейчас они фактически сводятся к личным (хорошим или не очень) отношениям иерархов и священников с равными им по рангу чиновниками. И когда речь заходит о финансовой помощи Церкви, о строительстве храмов, передаче собственности и т.п., все более-менее решается. Однако как только Церковь заводит речь о влиянии на умы и души, она тут же натыкается на стену отчуждения и недоверия. Самые яркие примеры: судьба многострадального курса «Основы православной культуры», препоны на пути создания института военного духовенства, упорное нежелание внедрить нравственную цензуру СМИ. В результате в церковной среде все чаще можно услышать мнение, что лучше всего установить с государством формально-правовые отношения, по принципу: «независимая Церковь в независимом государстве». Но это прямая дорога к реализации проекта «Православный Ватикан». Проекта очень опасного как для Церкви, так и для государства.

Как известно, с позиций православного вероучения идеалом церковно-государственных отношений является симфония властей. Часто ее трактуют весьма упрощенно, сводя к идее восстановления монархии. Но это только вершина айсберга. Самодержавие не сводится к идее автократии (хотя и без автократической (единодержавной) власти существовать не может), в свою очередь симфония властей гораздо шире самодержавия. Симфония властей предполагает, прежде всего, выстраивание таких церковно-государственных отношений, когда законы государства основываются (или как минимум не противоречат) церковным канонам. Тогда автоматически будут решаться вопросы о парадах педерастов и ювенальной юстиции, ибо Церковь однозначно считает мужеложество грехом, а семью провозглашает малой церковью.

Симфония церковно-государственных отношений, т.е. симфония государственных законов и церковных канонов, может и должна стать требованием момента для православно-патриотического движения.

3. Мы фактически живем в новую удельную эпоху, когда князья Московский, Киевский и Минский постоянно враждуют между собой. И ненависть им порой замутняет разум. Мы видим, что князь Минский готов уже звать католиков в Белую Русь, только бы насолить Москве за ее попытки отнять у него собственность. А князь Киевский постоянно грозится уйти на Запад, если Москва цены на газ не снизит. Ну а в Москве пока что правая рука не знает, что делает левая, при этом обе руки занимаются отнюдь делами не благотворительности и милосердия. И никто из князей, увы, не провозглашает идею воссоединения разделенного государственными границами русского народа.

В этих условиях задача постоянно напоминать соотечественникам о разделении русского народа, выдвигать идею воссоединения ложится на общественность, на русское патриотическое движение. Именно нам надо эти вопросы поднимать, ну и ждать, как говаривал святой благоверный князь Димитрий Донской, «когда орда переменится», и из Кремля раздастся наконец призыв к собиранию русских земель.

4. Россия исторически и геополитически обречена быть центром русско-славянской цивилизации. К сожалению, пока Кремль откровенно боится позиционировать себя как самостоятельный геополитический центр. Как следствие этого мы видим, что у наших потенциальных союзников – в православных и славянских странах – к власти приходят прозападные силы, разумеется, при активной поддержке, как принято сейчас выражаться, наших «западных партнеров». Прозападные правительства разворачивают в своих странах оголтелую русофобскую пропаганду и берут курс на вступление в Евросоюз. К сожалению, пока цивилизационные идеи замечательных русских мыслителей Н.Я.Данилевского, К.Н.Леонтьева, идеологов евразийства не востребованы современной политической элитой, хотя их книги и издаются вполне приличными тиражами. Яркое свидетельство тому: 2011 год - год двойного юбилея объективно самого необходимого сегодня русского мыслителя Константина Николаевича Леонтьева, но этот юбилей откровенно проигнорирован властью, да и широкой научной общественностью. Между тем цивилизационная идея должна быть «выбита в гранит», как любит выражаться наш пока еще действующий Президент Д.А.Медведев.

И в этом вопросе роль движителя придется взять на себя православно-патриотической общественности. Пропагандировать идею русско-славянской цивилизации и готовиться к тому, что наконец-то произойдет ротация элиты, и эти идеи окажутся политически востребованными.

5. Важнейшим элементом нынешней православно-патриотической идеологии должна стать идея непрерывности русской истории, единства дореволюционной и советской эпох нашей истории. Как известно, советская идеология внедряла в сознание масс идею о том, что до 1917 года Россия была отсталой, неразвитой страной, не только «тюрьмой народов», но и мачехой для народа русского. Словом, до 1917 года в нашей истории был провал, а с октябрьской революции наступила новая эра нашей истории. Либералы предлагают диаметрально противоположный взгляд, они активно внедряют в массовое сознание идею катастрофичности русской истории. С октября 1917 года (разумеется, не с февраля!) наступил провал в нашей истории, и только в 1991 году «воссияло солнце свободы». Отсюда вся эта кампания по «десталинизации» сознания, попытки оправдать предателя генерала Власова, реабилитировать бандеровцев, как борцов со сталинским режимом. Мы должны отвергнуть как советскую, так и либеральную мифологию нашей истории и предложить обществу идею непрерывности героической и трагической истории русского народа. Который падал, - и на Руси наступали периоды смут и нестроений, - но вновь поднимался, являя образцы героизма и силы духа, восстанавливал великое государство и громил армии всех претендентов на мировое господство.

В нашей истории было немало сложных деятелей и исторических периодов, являющихся по сию пору предметом пререканий. Это – первый русский Царь Иоанн Грозный и опричнина, Патриарх Никон и раскол, первый русский Император Петр Великий и его реформы, Григорий Распутин и царствование Царя-Мученика Николая II, наконец, это – Иосиф Сталин и создание «красной империи». Пока нам не удается между собой не то чтобы прийти к единому мнению, но даже договориться об основных параметрах оценки этих эпох. И вот мы видим, как появляются самочинные «судьи нашей истории», которые пришли с ножами и готовы резать по-живому, бередить эти, едва начавшие затягиваться, раны. Причем, мы видим удивительное единодушие между светскими и церковными либералами, которые действуют как-то очень синхронно. У Николая Сванидзе и протоиерея Георгия Митрофанова на редкость схожие взгляды на наше прошлое, и суть их сводится к откровенному неприятию всего имперского.

Самый острый вопрос нашей истории сегодня, несомненно, отношение к советскому прошлому. Оно, действительно, было весьма неоднозначным: 20-е – середина 30-х, а потом «оттепель» – совсем иная по духу эпоха, нежели конец 30-х – начало 50-х и 70-е гг. Ленин, Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Хрущев, Суслов, Горбачев – это одно, а Сталин, Жданов, Жуков, Брежнев, Косыгин, Устинов – нечто другое. Поэтому наша задача – увидеть русское в советском. Не реабилитировать советских имперских вождей, а посмотреть на трагическую и героическую страницу нашей советской истории любящим русским сердцем, как на НАШУ историю – историю страданий, великого терпения и героизма русских людей.

Такими мне видятся основные параметры современной идеологии русского православно-патриотического движения, которая позволит движению конституироваться в самостоятельную политическую силу, отличную как от либералов, так и от коммунистов.

Анатолий Степанов, главный редактор «Русской народной линии», председатель Клуба национальной прессы

Источник

Зинаида Иноземцева. О государственном обустройстве народной жизни России

По трудам священномученика Андроника, архиепископа Пермского [1] и Н.Я.Данилевского [2]

Провидческая мысль старца Филофея: «Два убо Рима падоша, а третий стоит, четвертому не быти» [3] во все времена беспокоила гуманистическое сознание современников и получала своеобразное толкование. Это изречение не раз использовали для подтверждения якобы притязаний русских на мировое господство, усматривали в нем национальные истоки и корни великодержавного шовинизма. Нередко в середине прошлого столетия трактовали как подтверждение «предуказанного величия»   СССР – «светоча коммунизма».

На новом витке исторического бытия мы вновь обращаемся к этой гениальной формуле, выражающей сущностный характер, самобытность, предназначение православной русской цивилизации с целью постичь ее истинный духовный смысл. В этом могут помочь труды, в частности, труды священномученика Андроника (Никольского, архиепископа Пермского (1870-1918) [4], и русского ученого Николая Яковлевича Данилевского (1822 -1885) [5] . Мы обратились к ним, следуя методологии Святейшего Патриарха Алексия I (Симанского), который полагал: «чтобы стать на верную точку отправления в рассуждениях, надо иметь прочный базис. Надо опереться на мощную мысль, дабы на ней, как на твердом основании, утверждать свои выводы» [6] . Нам представляется, что духовное видение проблемы иерарха Русской Православной Церкви, имеющее обоснование в научной теории русского ученого, может не только углубить представления в этой области, но и содействовать пробуждению внимания современников к вопросам личной ответственности за судьбу Отечества.

Творения архиепископа Андроника после векового забвения увидели свет в 2004 году в серии «Духовное наследие мучеников и исповедников Русской Православной Церкви». Автор жития архиепископа Андроника, [7] игумен Дамаскин (Орловский) отмечает его хорошее знание окружающей жизни, в которую владыка старался привносить свет христианского учения. Описание нравственных и духовных недугов, от которых страдало и до сих пор страдает русское общество, сделано им с исключительной точностью, почему и средства, предлагаемые им, бесспорны [8] . Труды «Русский гражданский строй жизни перед судом христианина или основания и смысл царского самодержавия» [9] (1907г). и «Беседы о «Союзе Русского Народа» (1909г.) [10] архиепископ Андроник создает, когда «…после общего угара от разных свобод, до свободы убивать и грабить включительно наступило некоторое затишье страстности, с которою относились в недавнюю пору к разным политическим вопросам на Руси…» [11] . Воззрения Владыки на проблемы государства, его целевое назначение, формы власти, роль и ответственность государства за обустройство народной жизни, спасение человека, вопросы политических движений и партий и др. не потеряли свою актуальность. Более того, смысл анализируемых им явлений, проявившихся в начале ХХ столетия, в «большом времени» (термин, введенный Бахтиным) пророс «как зерно», он «перерастает себя…, он меняется, не подменяясь, он отходит сам от себя, как река отходит от истока, оставаясь все той же рекой», потому что «историческое время – длительность, не дробящаяся ни на какие моменты, как вода, которую… затруднительно резать ножницами» (См. С.С.Аверинцев «Византия и Русь: два типа духовности»).

Особо важным для современного осмысления проблемы представляется вывод Владыки о том, что для христианина не безразличен тот или иной порядок гражданской жизни, что главный критерий оценки государства заключается в определении,– насколько это государство, его строй, содействуют обустройству народной жизни, осуществлению цели и смысла жизни человека на земле, его спасению.

«Мы – христиане, писал он,– в мире живем и из этого мира до времени, определенного Творцом, выйти не можем (Кор.5,10), а потому нам вовсе не безразлично, что совершается в гражданском нашем быту», поскольку «тот или иной строй, те или иные порядки жизни могут содействовать или препятствовать делу спасения, а в иных случаях и вовсе его преследовать на смерть» [12] .

2. Какое же государство отвечает этим требованиям?

Принципиально важен вывод Владыки о формах государственного управления, которая «для разных народов может быть разной, но всякая власть от Бога».   Вид власти,– уточняет Владыка,– обусловлен внешними данными: характером народа или целой страны, условиями места и времени, ходом и складом исторической жизни государства. В Святом Писании нет подтверждений, – пишет Владыка,– «исключительной правильности и совершенства лишь строго монархического образа правления» [13] . Исследуя Библейскую историю народов, он раскрывает основной взгляд Святого Писания на всякую вообще внешнюю власть. Показывает, что и по Маккавеевским книгам (1 Мак, 8 гл.), «и в Новом Завете как Господь Иисус Христос, так и апостолы, подчинялись и учили подчиняться всякой в мире власти как от Бога поставленной, хотя бы это была и языческая власть».

Применительно к условиям и времени России начала ХХ века архиепископ Андроник видит монархическую форму государственного устроения, поскольку русский царизм строен самим народом и воплощает христианское начало. «Для веры больше благотворного воздействия мы имеем получить от строго монархического правления, чем от конституционного». Он писал:           «Царская власть сама по себе не есть исключительно священная и Богом благословенная для всех и навсегда. И, однако, мы без смущения утверждаем,– пишет Владыка,– что исторически и фактически именно царская, в строго монархическом смысле, власть была и есть обеспечивающая у нас всему без исключения населению государства веру и даже уравненный для всех порядок и благополучие». Выношенный и построенный самим народом русский царизм воплощал в себе высокое христианское начало. Царское Самодержавие покоилось на полном единении Царя с народом. «Ни Царь без народа, ни народ без Царя: от земли свет и воля, а от Царя – решение и власть» – таков был неписанный конституционный принцип государственного бытия русского народа, «чуждый всякой партийности, а с нею и лжи неизбежной        и неправды» [14] . «… В конституционных странах…главная энергия идет у всех и каждого на партийную борьбу», «забывается все: вера, Отечество, семья, дело – лишь бы восторжествовала партия, к которой он принадлежит».   «за три года конституционной встряски ведь не узнать нашу страну….и вера, и нравы ослабели и оскудели до того, что безбожие, бесстыдство, распутство, пьянство, попрошайничество сделались поразительными по своей очевидности и откровенности, не говоря уже о таких страшных ненормальностях, как грабежи и разбои» [15] …

Архиепископ Андроник, будучи сам свидетелем событий первой русской революции, высказывает исключительно важные суждения об отношении и противостоянии народа так называемому «освободительному движению». «Толпы революционеров с красными тряпками на палках и шестах безнаказанно разгуливали по «стогнам градов богоспасаемой Святой Руси…. И уже не стеснялись в выражении своего полного презрения к народной вере, к священному для Русского народа Царскому Самодержавию и всему народному быту: ругались над верой, над духовенством и монахами; угрожали святые храмы с мощами и иконами превратить в музеи, театры, народные дома; …были даже и прямые издевательства над святынями... Но тут оправдалась мудрая русская пословица: «нет худа без добра».   Пока бунтовали против начальства, народное сочувствие находилось. Но как только открыто начали кричать против веры и царя, тотчас же начала собираться русская сила…». П осле Царского манифеста 17 октября 1905 года господство красных про должалось всего только три дня (местами же и того меньше), а с 20 и 21 октября уже пошли быстро собравшиеся народные патриотические манифестации, по численности своих участников несравненно более значительные, чем демонстрации красносотенцев. …С ознавая свое бессилие, красносотенцы поспешили из-за угла опозорить это народное движение, прозвавши патриотов черносо тенцами, погромщиками, человеконенавистниками. В ся передовая пресса была к услугам революционеров и обливала помоями и клеве той все проявления глубокого чувства народного патриотизма. … Начало пробуждения народа выразилось в нарастающем движении Союза Русского народа..   «…Поэтому, когда говорят, что в числе партий есть и партия русская, то это ложь, или недоразумение.. Нет, это сам русский народ, собирающийся с духом, оглядывающийся уже сознательно по сторонам и решающий твердо стоять за свое сокровище и не поддаваться хитрым замыслам его врагов». Черная сотня,– пишет Владыка,– для партий тем именно и опасна и тем она сильна, что стоит на своей народу основе, говорит ему о том, что свято для него само по себе. Союз Русского народа – не партия. Это пробуждение и движение народа к своей жизни. [16] ..

Владыка раскрывает, какого характера в тех конкретно-исторических условиях должны быть участие Церкви в гражданской политике, деятельность духовенства и всякого православного христианина в общественной жизни. лавным для них он считал необходимость усиливать в сознании народа религиозную основу царской власти, «не ослаблять силу царизма, заменяя его такими формами правления, которые не обеспечивают внутренней силы закона». адача духовенства – «всячески оберегать народ,…от всяких партий,… ибо где эта партийность, там разделение, там несогласие, там борьба, там порядка не ждать и целое должно распасться.», «..а главное, все эти партии стараются извести веру и разъединить (народ) с царем…». «…Чтобы единственно верное и вечное начало совести было действительной основой нашей народной жизни под Царем, нужно всячески стараться о твердом и светлом религиозно-нравственном воспитании народа, в постоянном памятовании, что иссякнет вера в народе, упадут нравы – тогда никакие законы не оградят общего народного благополучия от расхищения».

Вывод   Владыки: «…Теперь для всех ясно и понятно, с какой стороны нужно рассматривать русский гражданский строй. Дело не в борьбе двух режимов управления, а в борьбе между верой и неверием, между христианством и антихристианством» [17] .

Наблюдения и выводы архиепископа подтверждаются научно, в частности, теорией Н.Я.Данилевского. мя этого замечательного русского ученого стоит вне общего ряда. Он первооткрыватель «естественной системы» всемирной истории и законов ее развития, основоположник теории цивилизаций. Его эпохальный труд «Россия и Европа» [18] , увидевший свет в 1869 году, по предвидению Ф.М. Достоевского, в свое время станет настольной книгой каждого русского. Этот труд в отличие от нас хорошо знают на Западе, пользуются им, изучая Россию.

Игумен Дамасакин (Орловский), раскрывая сущность теории Данилевского, писшет: «феномен его (Данилевского) научной теории, значение которой столь непреходяще, как открытие всякого объективного закона и явления, существующего в этом мире, но не уясненного людьми, состоит в том, что, действуя исключительно в научной области, он не только нигде не вошел в противоречие, но пришел к познанию и открыл объективно действующие законы бытия, полностью согласующиеся со Священным Писанием, обозначил границы рационального познания, раскрыл методологию приближения научного знания к Истине. Он создал научную концепцию мировой истории, которая более века была окружена молчанием, поскольку не вписывалась и не вписывается в идеологические догмы господствующих прозападных теорий и при этом не поддаются научному опровержению» [19] :

Данилевский рассматривает возникновение, пространственно-временное развитие и взаимодействие культурно – исторических типов (так называемых локальных цивилизаций), каждый из которых имеет свою цель земного бытия, свое начало и конец. Культурно-исторические типы «зарождаются», проходят ряд последовательных фаз: этнографический период (племенной), который может длиться неопределенно долго, государственный период, в котором народы отстаивают свою политическую независимость, период цивилизации, который длиться 400-600 лет, период загнивания, который также может длиться неопределенно долго»

– Каждый культурно-исторический тип имеет свою самобытность, свое историческое предназначе ние и свою самоценность, независимо от достиг нутого им уровня технического развития. По з акону непередаваемости культур, открытому   Данилевским, следует, что для конкретного куль турно-исторического типа использование дости жений других предшествующих или современных культурно-исторических типов может без ущерба осуществляться только в отношении «плодов» их технического развития. Все другое использование из области духовных основ друго го культурно-исторического типа явится чуже родным, разрушающим духовные основания, по ведет к гибели самобытной частной цивилиза ции. История каждого культурно-исторического типа имеет сугубо свои непередаваемые внутренние принципы, внутренние ценности. В этом ключ к пониманию, в частности, того, почему ценност ные критерии Запада неприменимы и нежизнеспособны в России, поскольку у России иные внутрен ние принципы и ценности.

Проследив тысячелетний процесс образования Русского государства от первого деяния русской истории – призвания варягов – до отмены крепостного права, Данилевский формулирует выводы, в том числе и по вопросам о государстве, формах его политического устройства, этнокультурной характеристике русского народа и др.   Он показывает:

– что государство есть форма и его главная цель – охранение народности, что государство, не имеющее народной основы, не имеет в себе жизненного начала, и вообще не имеет никакой причины существовать [20] ;

– что формы политически централизованного государства, союзного, союза государств и политической системы обусловливаются, …степенью опасности, угрожающей национальной чести и свободе, которым государства должны служить защитою и обороною [21] .

– что этнокультурная характеристика, «самый характер русских, и вообще славян, чуждый насильственности, имеет наибольшую соответственность с христианским идеалом»;

– что русский народ, …обладая землею,… одарен в высшей степени консервативными инстинктами, …он не видит во власти – врага.» [22] ;

– что не интерес составляет главную двигательную силу русского народа, а внутреннее нравственное сознание;.

–   что все, что можно назвать у нас партиями, зависит от вторжения в русскую жизнь иностранных и инородческих влияний;

– что для всех ясен смысл партии немецкой, партии польской, в противоположность партии русской, которая не есть и не может быть партией. [23]

  Мы видим разительное совпадение взглядов двух выдающихся русских мыслителей ученого и богослова, подтвержденные впоследствии всем ходом русской жизни.

Прочтение трудов Н.Я.Данилевского и архиепископа Андроника дают полное основание в контексте исторического времени понять и принять как современно значимую духовно ориентированную теорию старца Филофея: «Москва– Третий Рим, а четвертому не бывать», истолкованную в том смысле, что от старца Филофея и до сего дня Россия стоит во главе и охраняет славянскую цивилизацию, – последний в истории человечества культурно-исторический тип в его собственном значении, воспринявший Промыслом Божиим Откровение (Православие). А это означает не что иное, как то, что с историей России завершится и всемирно-исторический процесс.  

Именно в этом видится ключ к пониманию формулы старца Филофея, которая отнюдь не идеологическая конструкция.

Законное преемство наследия Византии Московским государством в Х YI веке определялось тем, что только Московское государство, молодой славянский культурно-исторический тип, воспринявший Православие, именно в ту пору выходил в полной силе на историческую арену, укреплялся в фазе своего государственного цивилизационного развития, охраняя народные устои православной жизни. Напротив, народы Европы, составляющие романо-германский культурно-исторический тип, отойдя от православно исповедуемой веры, начали свой неуклонный путь к закату. Духовные начала народной жизни в этих народах замирали. Их заменило и ныне заменяет всеобщее поклонение «золотому тельцу».

Ни один государственно сформировавшийся культурно-исторический тип цивилизации ко времени падения Византии, не имел, не имеет и уже не будет иметь в своей основе духовных начал народной жизни.

Старец Филофей прозревал будущее, предвещая, что Москва – последний оплот Православия в человеческой истории. Сонм русских святых, новомучеников ХХ столетия, – истинных героев духа, – явил миру высший в человеческой истории подвиг, отстоявшего право народа на дальнейшее самобытное историческое развитие. В русском народе, молитвами тысяч его святых, еще теплится вера, не оставляет надежда, что власть обратится и государство вновь будет охранительной опорой народной жизни. Без этого последний православный народ обречен на вымирание. Ибо всякий народ – по Данилевскому – имеет право на самостоятельное существование в той именно мере, в какой его сознает и имеет на него притязание. Если Россия сумеет найти свои внутренние силы и средства, им соответствующую власть, социально – политическую форму государственного обустройства, то конец истории и с ней связанный конец мира будет отложен, если же Россия будет придавлена и в конец покорена каким-нибудь другим довольно старым и, соответственно, приближающимся к смерти культурно-историческим типом, то процесс неминуемо устремится к гибели человечества, что может произойти с небывалой быстротой.

Осознает ли и выполнит русский народ свою цель, задачу, идею, предначертанную ему Промыслом и предками, создавшими великую цивилизацию, или погубит историческую перспективу своего бытия, а посему, и бытия всего человечества. Четвертому Риму в истории человечества,– к сожалению,– не бывать.

[1] Сщмч. Андроник (в миру Владимир Александрович Никольский) родился в с.Поводнево Мышкинского уезда Ярославской губ.. В 1891 г. окончил МДА. Принял монашество на втором курсе обучения в Академии. Места его служения:1895-1897гг. – Кутаисская Духовная семинария (пом. Инспектора; 1897– 1907гг.-мессионер в Японии,   1908-1913гг.– епископ Тихвинский, викарий Новгородской епархии; 1913 – 1914гг.-епископ Омский и Павлодарский; 1914-1818гг. –арихиепископ Пермский. 20 июня 1918 года арестован Пермским ЧК и закопан заживо. «Священномученик Андроник относится к категории архиереев-подвижников и евангельски бескомпромиссных продолжателей апостольского дела, вполне воплотивших в свей жизни целостный христианский идеал» – пишет   о нем игумен Дамаскин (Орловский) –автор жития Владыки.

[2] Николай Яковлевич Данилевский – великий русский ученый, историк и социолог, естествоиспытатель. Автор трудов «Россия и Европа», «Дарвинизм», «Горе победителям» и др. Основоположник   цивилизационной теории культурно-исторических типов.

[3] Из послания Филофея старца псковского Елиазарева монастыря великому князю Василию Ивановичу, начало ХУ1 в..

[4] Священномученик Андроник (Никольский), архиепископ Пермский. Творения. В 2-х книгах. Тверь, 2004.  

[5] Н.Я.Данилевский. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к   германо-романскому. Издание шестое. Изд-во «Глагол». СПб,1995.

[6] Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский). Митрополит Филарет о Церкви и государстве. О господствующих в современном нравственно– правовом сознании понятиях. – Свято-Троицкая Лавра, 2005. С.7.

[7] Иеромонах Дамаскин (Орловский). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Книга 2.-Тверь. Изд-во «Булат», 1996.С.82-112.

[8] Священномученик Андроник (Никольский), архиепископ Пермский. Творения. Кн. 1. Тверь. Изд-во «Булат», 2004. С.5.

[9] Там же.С.350-375.

[10] Там же. С.376-399.

[11] Там же. С.350.

[12] Там же.С.351.

[13] Там же. С.351

[14] Там же. С.367.

[15] Там же.С.356.

[16] Там же. Беседы о «Союзе Русского Народа». С.376-377

[17] Там же. С.371.

[18] Н.Я.Данилевский. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. Издание шестое. Изд-во «Глагол». СПб,1995. Впервые рукопись напечатана в журнале «Заря» за 1869г.,№1-6,8-10, вы формате книги – в 1871,1888,1889гг.Следующее издание в сокращенном виде было предпринято лишь в 1991г., в полном варианте – в 1995г.

[19] Игумен Дамаскин (Орловский0ё Вступительное слово \\ Научно-практическая конференция. Н.Я.Данилевский и современность. К 180-летию со дня рождения.Сборник статей. М.,2004. С.6-7.

[20] Там же. С.186.

[21] Там же. С.192

[22] Там же. С.221.

[23] Там же. С.164.

Источник

Игорь Евсин. Русская идея в уваровской триаде

О русской национальной идее говорят многие и говорят по-разному. Так, академик Д.С.Лихачев в 1996 г. в интервью газете «Наш век» сказал: «Общенациональная идея в качестве панацеи от всех бед — это не просто глупость, это крайне опасная глупость». Весьма странное высказывание для весьма просвещенного человека, вряд ли не знакомого с мнением на этот счет Федора Достоевского, который говорил что «без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация». О крайней необходимости для русского народа национальной идеи высказывались  и другие выдающиеся писатели и мыслители. И во всех их взглядах на русскую идею главным было то, что в ее основе должна быть вера. «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности», - так определил сущность национальной идеи философ Владимир Соловьёв.

Нисколько не претендуя на высказывания нечто нового по этой теме, все-таки рискну кратко сформулировать конкретное выражение русской национальной идеи на примере Уваровской триады.

19 ноября 1833 года граф Сергей Семёнович Уваров, при вступлении в должность Министра народного просвещения подал Государю Императору Николаю I Всеподданнейший доклад «О некоторых  общих началах, могущих служить  руководством при управлении Министерством  Народного Просвещения». В нем  он утверждал, что «собственными началами России являются Православие, Самодержавие и Народность, без коих она не может благоденствовать, усиливаться  и жить».

Благодаря выведенной в докладе триаде, имя графа  Уварова прочно вошло в историю государственного самосознания русского народа. За сформулированный закон существования Российской Империи  и его обоснование Сергея Семеновича можно поставить в один ряд со старцем Филофеем из Спасо-Елеазаровского монастыря, который сформулировал идею Московской Руси в словосочетании «Москва - третий Рим». По сути граф Уваров продолжил дело старца Филофея в новых исторических условиях.

Конечно же, триада Сергея Семеновича возникла не на пустом месте. Вот что говорил Патриарх Гермоген, в своем послании к русскому народу во время Великой Смуты, когда поляки захватили Кремль: «Благословляю верных русских людей, подымающихся на защиту Веры, Царя и Отечества. И проклинаю вас изменники!» «За Веру Царя и Отечество» шли освобождать Москву Козьма Минин и Димитрий Пожарский. Также и Император Петр I, в приказе, отданном накануне Полтавской битвы, призывал русских солдат воевать за Веру, Царя и Отечество.

Но в триаде «Православие, Самодержавие и Народность» содержится не только девиз: «За Веру, Царя и Отечество», но и его конкретное выражение - «за русского Бога, русского Царя и русский Народ». И в отличие от этого девиза в триаде сформулирован закон национального русского бытия.  Она выражает как политическую форму  русской государственности -  Самодержавие, так и ее духовное содержание - Православие. А Народность является той основой, без которой ни первое, ни второе существовать не может. Так же, как и русская народность не может существовать без Православия  и Самодержавия.

Итак, суть триады заключается в следующем:

Православие. Без любви к православию, к вере предков считал Сергей Семенович Уваров, «народ, как и частный человек, должны погибнуть; ослабить в них Веру, то же самое, что лишать их крови и вырвать сердце. Это было бы готовить им низшую степень в моральном и политическом предназначении. Это было бы измена в пространном смысле».

Самодержавие.
По утверждению Уварова, самодержавие - это главное условие политического существования России, ее государственности. Россия живёт и охраняется спасительным духом Самодержавия, сильного, человеколюбивого, просвещённого.

Народность. По Уварову, «дабы Трон и Церковь оставались в их могуществе, должно поддерживать и чувство Народности, их связующее».

Здесь все настолько  гениально взаимосвязано, что более четкого, более ясного выражения  русской идеи никто до сих пор не придумал и уже не придумает. Хотя мы и живем в совершенно других исторических условиях, уваровская триада, так же, как и филофеевская идеологема «Москва - Третий Рим» настолько прочно живет в самосознании православного русского, что при благоприятных условиях обязательно начнет претворяться в жизнь.

Проявление идеи «Православие, Самодержавие, Народность» может быть во всех формах нашего бытия. В политической, как «Церковь, Православная власть, народ». В социальной, как «Архиереи, элита, народ» (или «Священник, начальник, крестьянин»), и философской, как «Вера и верность русским идеалам». Но ее главное наполнение - это естественно «Церковь, Монарх, Народ». В виде «За веру, Царя и Отечество» она есть боевой девиз русских монархистов. И, в конечном счете, уваровская триада - это историческая основа для нашего национального бытия. Это именно то, что должен возрождать русский человек. Именно за это он должен бороться.

«Православие, Самодержавие и Народность... суть такая же жизненная истина для России, как крылья для птицы, как воздух для тех, кто дышит», - проникновенно взывал поэт и пламенный монархист конца XIX - начала XX в. В.Л.Величко. А святитель Феофан, Затворник Вышенский писал: «Издавна охарактеризовались у нас коренные стихии жизни русской, и так сильно и полно выражаются привычными словами: Православие, Самодержавие и Народность, вот что надобно сохранять! Когда ослабеют или изменятся сии начала, русский народ перестанет быть русским. Он потеряет тогда свое священное трехцветное знамя».

Уваровская триада «Православие, самодержавие, народность» содержит в себе все составляющие русской идеи. И православный патриотизм, и имперскую идеологию, и русский национализм. В совокупности это есть идеология русского народа, его национального государственного и общественного устройства, практическим воплощением которой является русский миропорядок – Православная Русская Монархия.

Игорь Евсин, писатель, публицист

Источник: ruskline.ru/news_rl/2013/02/14/russkaya_ideya_v_uvarovskoj_triade/

К.Н. Леонтьев. Грамотность и народность (1870 г)

I

Много мы читали и слышали о безграмотности русского народа и о том, что Россия есть страна, где "варварство вооружено всеми средствами цивилизации". Когда это пишут и говорят англичане, французы и немцы, мы остаемся равнодушными или радуемся тому внутреннему ужасу за дальнее будущее Запада, который слышится под этими затверженными без смысла строками.

К несчастию, подобное неосмысленное понятие о России и русских существует и у тех народов, которых связывают с нами племенная близость, или вера и политическая история. Случай заставил меня довольно долго прожить на Дунае. Жизнь на берегах Дуная очень поучительна. Не говоря уже о близости таких крупных национальных и политических единиц, как Австрия, Россия, Турция, Сербия, Молдавия и Валахия, -- посещение одной такой области, как Добруджа, не может пройти бесследно для внимательного человека.

В этой турецкой провинции живут под одним и тем же управлением, на одной и той же почве, под одним и тем же небом: турки, татары, черкесы, молдаване, болгары, греки, цыгане, евреи, немецкие колонисты и русские нескольких родов: православные малороссы (удалившиеся сюда отчасти из Сечи Запорожской, отчасти позднее во времена крепостного права), великороссы-старообрядцы (липоване), великороссы-молоканы и православные великороссы. Если прибавить сюда и берега Молдавии, которые так близки -- Измаил, Галац, Вилково и т. д., то этнографическая картина станет еще богаче, и в молдавских городах, сверх вышеисчисленных русских иноверцев найдем еще и скопцов в большом количестве. Между извозчиками, например, которые в фаэтонах возят по Галацу, очень много скопцов. То же самое, как слышно, было до последнего времени в Яссах и Бухаресте.

Систематическое, сравнительное изучение быта племен, населяющих берега нижнего Дуная, могло бы дать, я уверен, замечательные результаты. Обстоятельства не позволили мне этого сделать, но я уже доволен и тем, что сама жизнь дала мне без внимательного и правильного исследования. Я дорожу особенно двумя добытыми результатами: живым наглядным знакомством с русским простолюдином, перенесенным на чужую почву, и еще знакомством со взглядами наших политических друзей на нас и на наш народ[1].

Один афинский грек, весьма способный, образованный и занимавший в течение своей жизни должности не совсем ничтожные, известный, сверх того, как человек русской партии, вступил однажды со мной в разговор о нашей родине вообще.

Он горячо жаловался на то, что "Россия велика, да не сердита", ставил в пример нам свою маленькую Грецию, которая схватывается с огромной Турцией. (Этот разговор происходил в 1868 году еще до несчастного исхода критских дел.) Я защищал умеренную русскую политику, доказывал ему, что самое бессилие Греции есть в известном смысле сила и что всякое несвоевременное движение наше ввергло бы и греков в неисчислимые бедствия. Он все стоял на своем и приписывал умеренность нашей политики необразованности нашего народа. "Оттого, -- говорил он, -- Россия и не сердита, что народ пробудить трудно на жертвы в пользу идеи... Подите, пробудите русского мужика!"

Я не стану излагать здесь своих возражений, скажу только, что он изменил потом свои взгляды и, уезжая в Афины, благодарил меня за то, что я открыл ему много, чего он и не подозревал в России.

Немного погодя, после первой моей беседы с этим весьма просвещенным греком, я шел вечером в Галаце по площади, которая прилегает прямо к набережной Дуная. У самого берега стоят постоянно, по договору, небольшие военные суда великих держав. Они все стоят подряд; но экипажи живут особняком, и каждый по-своему. Поют матросы на всех судах, но чаще и лучше всех поют хором наши.

Каждый вечер они поют то церковные стихи, то народные грустные песни, то удалые солдатские. На берегу около канонерской лодки "Чатыр-Даг" -- всегда в это время собирается народ послушать русских. Сидел и я долго на камне и слушал.

Совсем было уж темно, когда я удалился; передо мной шли разговаривая два грека, простые матросы с купеческих судов.

-- Хорошо поют русские! -- сказал один.

-- Только поют! -- отвечал другой.

-- Погоди, проснутся и они, -- возразил первый.

-- Дожидайся, чтобы они проснулись!..

С этими словами греки вошли в переулок, а я пошел в другую сторону, и когда вспомнил слова моего афинского друга, столь сходные со словами матросов, мне стало больно не за русских и за их безграмотную простоту, а за греков и за их грамотное незнание. Я греков люблю, и мне жаль, что они, влачась во всех понятиях за политически ненавистной им Европой, просмотрят и проглядят сами великую, назревающую славяно-русскую культуру, которая одна только в силах обновить историю.

Спустя несколько времени, мне случилось быть в Измаиле и гулять по бульвару, на котором еще целы полосатые русские столбы под фонарями.

В Измаиле все еще пахнет Россией: пролетки и телеги с дугами, рубашки навыпуск (так же, как и в Тульче), бюрократически-правильные бульвары, гостиный двор, в котором продают и теперь русские купцы даже и кумач красный... Посреди площади стоит около бульвара собор, выстроенный по плану, сходному с планом калужского и других губернских соборов новейшей казенной постройки.

В соборе половина службы идет по-русски, а половина по-румынски; на колокольне соборной звучат густые русские колокола...

Многие из румын и греков, живущих в Измаиле, говорят по-русски...

О русском управлении многие сохранили здесь недурную память...

Итак, я гулял на бульваре; со мной ходили двое молодых людей; один был грек полурусского воспитания; другой -- молдаван полуфранцузского воспитания.

Не помню, который из них начал сравнивать Тульчу с Измаилом и, вероятно, желая угодить моему русскому чувству, сказал:

-- Конечно, на каждом шагу видно, что Измаил был в руках просвещенной нации, а Тульча -- турецкий город. Здесь прямые улицы, бульвар правильный... и т. д.

Я отвечал ему на это: -- Тульча нисколько не похожа на турецкий город и это очень жаль; турецкие города крайне живописны; Тульча похожа на новороссийский уездный городок, беспорядочно построенный самим народом; и этим она, пожалуй, -- лучше Измаила, в котором Россия являлась не столько народными, сколько полу-европейскими своими сторонами. Нет спора -- я сам вырос в губернском городе, и вид Измаила как нельзя более близок душе моей, но это не мешает мне желать, чтобы русское начальство, когда ему впредь придется украшать или строить города, менее бы увлекалось геометрическими вкусами новейшей Европы.

Молодые единоверцы наши, видимо, не поняли меня и возражали совсем не на то.

Таким образом завязался разговор, который кончился так:

-- Сознайтесь, -- сказал я молдавану, -- что душе вашей ближе французы, чем русские; вы цените больше французский ум и характер, чем наш; я не говорю о политических отношениях... Это совсем другое... Молдаван отвечал мне на это искренно:

-- Я сознаюсь вам, что я простолюдина французского ставлю выше русского мужика; но русского, равного образованием с французом, я ценю и люблю больше и француза, и англичанина, и всякого другого европейца!..

Я тогда спросил у него: кто ему больше нравится -- русский ли учитель или молодой чиновник нового поколения, честный, скромный, трудолюбивый, но безличный, живущий последними модными мыслями Запада; человек, которого по образу жизни, по манерам, по разговору, одежде, симпатиям можно отнести к буржуазии всякого народа, -- или же...

Тут я указал молдавану на одного придунайского старообрядца, старца в высшей степени замечательного по личному своеобразному характеру своему, по политическому влиянию и, наконец, потому, что, вращаясь во всех возможных слоях общества, вступая в течение долгой своей жизни в сношения с людьми высшего круга различных наций, он остался верен своему русскому старообрядчеству во всем, начиная от рубашки навыпуск и кончая отречением от табаку и чая.

Молдаван сказал, что он, конечно, предпочитает первого русского второму.

-- После этого разговор между нами невозможен, -- отвечал я. -- Чтобы вы могли понять меня, вам надо забыть все, что вы знали, и слушать меня долго и часто, увлекаясь не желанием переспорить, а жаждой понять...

Молодые люди молча подивились моим претензиям, и мы Расстались.

Я рассказал о греках и молдаванах; я мог бы рассказать тоже о болгарах и, вероятно, о сербах, которых, впрочем, я знаю меньше.

Все единоплеменники и единоверцы наши ценят нас настолько, насколько мы -- европейцы: им и в голову не приходит ценить в нас то, что в нас собственно русское.

Те из них, которые расположены политически к нам, ценят в нас: во 1-х, православное или славянское государство с миллионом штыков; во 2-х, по-европейски воспитанных светских людей, которые шириной своей образованности, по словам самих европейцев, превосходят многих; в 3-х, наши военные способности; в 4-х, они ценят чрезвычайно высоко, в один голос с европейцами, наши дипломатические способности и дальновидную глубину нашей политики. (Правы ли они или нет, не знаю!)

Наконец, они признают все "свободолюбие" и всю серьезность реформ, предпринятых нынешним правительством нашим.

Но что такое наш народ? Что такое эта масса, этот океан, который они считают безгласным и бессмысленным, потому что он чужд мелочным и сухим демагогическим движениям? Этого они не знают и не могут узнать, пока мы сами еще немногим в этом отношении стоим выше их.

Некоторые из славян и греков, с которыми я говорил об этих предметах, считали меня каким-то демократом; им это простительно, но как простить русских, которые до сих пор не понимают, что здесь дело о народном, а не просто-народном.

Будь наше высшее общество своеобразнее нашего народа, надо было бы предпочесть его дух, его образцы, его обычаи, его идеалы, а не простонародные.

Такие примеры есть в истории. Парижанин более француз, чем хлебопашец французский. У хлебопашца французского -- серьезного, тяжелого, упорного в земельном труде, больше сходства с немецким хлебопашцем, чем у парижского франта и демагога с немецким ученым (особенно прежних времен).

Лорд английский (особенно прежний лорд) как физиономия, как тип, как характер, быть может, более олицетворял собою Англию, чем английский матрос; или, по крайней мере, столько же.

У нас вышло наоборот. Это чувствуется всеми.

Во время последней восточной войны, в одном из итальянских городов, на карнавале, выехала на площадь колесница с комической группой, изображавшей борцов Восточного вопроса: турок был в классической своей одежде, англичанин, кажется, изображен был в виде матроса; француз (это я помню наверное) в виде парижского франта, а "русский в виде мужика".

Так писали тогда в газетах.

  

II

Из всех расположенных к нам политически единоплеменников и единоверцев наших -- чехи, мне кажется, скорей других могли бы понять и оценить Россию с той точки зрения, на которую я лишь намекнул в первой нашей главе.

Они это могут именно вследствие большей своей образованности, вследствие большего пресыщения западничеством.

Европейская образованность других политических друзей наших еще слишком зелена, чтобы они были в силах пресытиться однообразным идеалом западной культуры. Они еще parvenus европеизма и не в силах еще даже и теоретически подняться над ним...

Повторяю, это им извинительно; в этом виноваты много и мы сами.

К несчастью, и между чехами много есть людей пропитанных, но не пресыщенных европеизмом. Это видно по печатным мнениям некоторых из них.

К тому же западная публицистика, упоенная вещественной силою совокупно взятого Запада, его механическими открытиями и распространением в нем мелкого знания (в ущерб высшему творчеству духа), поет дифирамб сама себе и своей мещанской почве, не подозревая, что душа, убывает вокруг нее, не замечая, что гений жизни с грустью собирается угасить свой факел...

Западная мысль поет на старые (когда-то юные) мотивы дифирамбы Западу и с презрением относится к нашему народу.

Славяне слушают это, и мысль их колеблется...

Еще не так давно в одной из стольких враждебных нам газет был представлен краткий отчет состояния грамотности в русской армии. Отчет этот был взят иностранным писателем из наших "Московских Ведомостей" и заключал в себе следующее обращение к чехам: "Сам г. Катков сообщает в своей газете, что грамотных солдат в русской армии 5 на сто[2]! Что может быть общего у чехов, столь ученых, столь образованных и т. д., с русскими? Чехи говорят, что они в России ищут лишь умственного вождя... Нам кажется, что первое необходимое качество путеводителя есть способность ясно видеть. Dans le royaume des aveugles les borgnes sont rois[3] и т. д".

Иностранный порицатель нашей безграмотности указывает на самого г. Каткова, т. е. на одного из самых знаменитых и влиятельных русских патриотов...

Не знаю, что ответил бы г. Катков на это, если бы он обратил внимание на эту заметку. Может быть и он, и многие другие находят лучшим отвечать презрительным молчанием на все подобные нападки. Русские привыкли к ним; но я думаю, что не всегда эта метода хороша: молчание может быть приписано смущению перед горькою правдой.

Я же нахожу, что эта правда не горька. Да! В России еще много безграмотных людей, в России много еще того, что зовут "варварством". И это наше счастье, а не горе. Не ужасайтесь, прошу вас; я хочу сказать только, что наш безграмотный народ более, чем мы, хранитель народной физиономии, без которой не может создаться своеобразная цивилизация.

Я не хочу сказать, что народ наш совсем не надо учить грамоте, что его не следует просвещать; я скажу только: наше счастье в том, что мы находимся "im Werden", a не стоим на вершине, как Англия у вершины, как немцы, и тем более не начали еще спускаться вниз, как французы.

Герцен вначале выражал какия-то надежды на будущее французского работника; и в этом, как и во многом, он ошибался. Не раз уже было замечено, что французский работник портится и пошлеет, когда он делается зажиточным буржуа.

У самого Прудона вырвались следующие слова: "la fortune loin d'urbaniser l'homme du peuple, ne sert le plus souvent qu'a mettre en relief sa grossiХretИ"[4] (La Guerre et la Paix, t. I глава IV).

Итак, вообразим же себе, что самый, столь несбыточный во Франции, революционный и социальный идеал удался бы и пустил в этой стране прочные корни; что крупная собственность была бы запрещена законом, как запрещены теперь рабство и убийство. Что же бы вышло? Обновилась бы народная физиономия француза? Ничуть; она стерлась бы еще более. Вместо нескольких сотен тысяч богатых буржуа мы бы получили миллионов сорок мелких буржуа. По роду занятий, по имени, по положению общественному они были бы не буржуа; по уму, по нравам, по всему тому, что помимо политического положения составляет сумму качеств живого лица и зовется его духовной физиономией или характером, -- они были бы буржуа.

Личность у людей, сила живого своеобразия была бы еще более убита, чем теперь во Франции.

Не таково положение наше!

Не обращаясь вспять, не упорствуя в неподвижности, принимая все то, что обстоятельства вынуждают нас принять разумно, без торопливости деревенского "parvenu", принимающего медь за золото, лишь бы медь была в моде у европейцев мы можем, если поймем вполне и сами себя и других, не только сохранить свою народную физиономию, но и довести ее до той степени самобытности и блеска, в которой стояли поочередно, в разные исторические эпохи все великие нации прошедшего.

Замечательно, что в последнее десятилетие всякий шаг, который мы делали по пути европеизма, более и более приближал нас к нашему народному сознанию. Бесцветная и безвкусная, но видимо полезная (за неимением другого) вода всеобщего просвещения только подняла и укрепила русские всходы, поливая наши, нам самим незнакомые поля. Чтобы это было яснее, я обращусь к примерам. Их множество.

"Крепостное состояние и крепостное право в России было, конечно, явление весьма своеобразное. (Худо ли оно, хорошо ли было, не о том здесь речь.) Во всей западной Европе уже не было ничего подобного ко второй половине 19-го века. Казалось бы, что, уничтожая крепостную зависимость наших крестьян, мы приблизились к Европе... С одной стороны -- да; с другой, напротив, отдалились. О нашей земской общине до окончания Крымской войны никто не думал. Помещики и чиновники видели ее бессознательно, не думая о ней. Литераторы или вовсе не знали о ней, или смеялись над горстью славянофилов, "которые, Бог знает, о чем думают и заботятся". Полемика журналов от 56-го года до нашего времени, труды коммиссий по освобождению крестьян уяснили вопрос "общины". Она стала краеугольным камнем нашего земского и государственного быта. Порицают ее только немногие крайние "европеисты", которые не верят в возможность иной цивилизации, кроме германо-романской; да те землевладельцы, которые бы желали ввергнуть крестьянина в нищету, чтобы он дешевле брал за работу и зависел бы от их воли, как зависит в Англии фабричный работник от произвола жестокого и грубого фабриканта.

Европейцы, чуя в нас для них что-то неведомое, приходят в ужас при виде этого грозного, как они говорят, "соединения самодержавия с коммунизмом", который на западе есть кровавая революция, а у нас монархия и вера отцов.

Другой пример -- наш нигилизм. Нигилисты хотели бы, между прочим, чтобы Россия была "plus europИenne que l'Europe"[5]. То, что дома Добролюбов, Писарев и другие облекали ловко в иносказательные, то легкие, то серьезные формы, Герцен из-за ограды английского "habeas corpus" проповедывал на весь мир.

Людям этим недоставало истинного понятия о национальности; им не претил европеизм, если он только проявлялся в революционной форме.

Даже Герцен, который гораздо выше по своему философскому воспитанию, чем были его доморощенные и молодые помощники (ибо он развился в 40-х годах), и тот долго восхвалял, например, французского работника, тогда как хорошему русскому -- вид французского блузника с его заученными сентенциями и дерзкими ухватками должен быть крайне противен и скучен... Наконец и он, сам Герцен, разочаровался в европейском простолюдине; он понял, что ему, этому рабочему, хочется стать средним буржуа и больше ничего. Такой пошлости Герцен, человек изящно воспитанный и глубокий, -- любить, конечно, не мог, но наши "домашние" отрицатели из разночинцев не были разборчивы.

Итак, что же могло быть опаснее подобного космополитического направления для нашей народной физиогномии?

И что же? В то время, когда в Петербурге издатели "Современника" восхищали страстную, но оторванную от народной почвы молодежь и изумляли даже весьма умных провинциалов, которые не могли постичь, за что они все бранят и чего им хочется; в то время, когда кроткий Михайлов печатал свои кровавые прокламации, советуя в них идти дальше французов времен террора, и Бога звал "мечтой", в Москве являлись "Парус", "День" и "Русская Беседа". -- Славянофилы из "старинных" мечтателей обратились в людей-утешителей, в людей "положительного идеала" посреди этой всеобщей моды отрицания.

Славянофилы явились на защиту "народной святыни", на защиту церкви, общины, народных нравов и преданий. И множество людей помирились с их мечтами за некоторые практические их выводы.

В то же время Кохановская печатала свои прекрасные и пламенные повести; в них с неслыханной дотоле у нас смелостью и жаром изображались старинные русские нравы и не столько нравы простолюдина, сколько нравы деревенских дворян, по многому, однако, близких к национальной почве. Не был при этом забыт и простолюдин. Повесть "Кирило Петров и Настасия Дмитриева" (мещанин и мещанка) на веки украсила нашу словесность.

В этих повестях "европеизм" только выносился местами; ненависть к нему и дышала между строчками, и выражалась явно.

В самом Петербурге начал тогда же выходить журнал "Время", который шел в упор "Современнику". В нем, пожалуй, положительное направление было еще шире, чем у славянофилов; в нем участвовал критик, до сих пор у нас не оцененный как следует, Аполлон Григорьев. Придет время, конечно, когда поймут, что мы должны гордиться им более, чем Белинским, ибо если бы перевести Григорьева на один из западных языков и перевести Белинского, то, без сомнения, Григорьев иностранцам показался бы более русским, нежели Белинский, который был не что иное, как талантливый прилагатель европейских идей к нашей литературе.

Но "Время", хотя имело большой успех, только постепенно уясняло свою задачу и скоро погубило себя одной умно написанной, но бестактно напечатанной статьей[6]. Нигилизм "Современника" пробудил в одних задремавшие воспоминания о церкви, столь родной семейным радостям детства и молодости; в других чувство государственное; в третьих ужас за семью и т. д. Современник и нигилизм, стремясь к крайней всегражданственности, насильно возвращали нас к "почве".

Наконец поднялась буря в Польше; полагая, что Россия потрясена Крымским поражением и крестьянским переворотом, надеясь на нигилистов и раскольников, поляки хотели посягнуть на целость нашего государства.

Недовольствуясь мечтой о свободе собственно польской земли, они надеялись вырвать у нас Белоруссию и Украину... Вы знаете, что было! Вы знаете, какой гнев, какой крик негодования пронесся по всей России при чтении нот наших непрошенных наставников... Какой восторг приветствовал ответы князя Горчакова и адресы царю со всех концов Державы.

С тех пор все стали несколько более славянофилы... Ученье это "в раздробленном виде" приобрело себе больше прежнего поклонников. И если в наше время трудно найти славянофилов совершенно строгих и полных, то и грубых европеистов стало все-таки меньше, я думаю...

Вот к чему привела у нас общечеловеческая демагогия... Еще два примера. Земские учреждения наши, в частности, сами по себе довольно своеобразны; но все-таки общая идея их была к нам занесена с Запада и вызвана освобождением крестьян. Это приложение западной идеи к нашей жизни сблизило наше просвещенное сословие с простым народом: дворянство, оторванное от него эмансипацией, сошлось с ним опять на основаниях более гуманных. Волей-неволей, встречаясь с крестьянами в собраниях, оно должно стать более русским не только по государственному патриотизму (в чем не было никогда у нас недостатка), но и вообще по духу и, Бог даст, по бытовым формам... {Примечание 1885 года. Я напоминаю еще раз, что писал эту статью за границей в 68-м году и в Россию вернулся только в 74-м. Во многом мне на родине пришлось разочароваться; я воображал, что "свобода" даст нам больше того своеобразия, о котором я мечтал. -- Но увы! я слишком скоро убедился, что хотя прежние Правительственные системы наши со времен Петра 1-го и вносили в нашу жизнь слишком много европейского, но все-таки и с этой стороны взятое -- государственное начало в России оказалось самобытнее свободно-общественного.}

Общество русское истекшего 25-летия везде, где только ему давали волю, ничего самобытного и созидающего не сумело выдумать. -- Ни в земстве, ни в судах, ни даже в печати!.. "Гнилой Запад" (да! -- гнилой!) так и брызжет, так и смердит отовсюду, где только "интеллигенция" наша пробовала воцаряться! -- Быть может "Земству" и предстоит будущность и даже многозначительная, но это, возможно, мне кажется, только при двух условиях во 1-х, чтобы распределение поземельной собственности приняло более органический (т. е принудительный) вид, чтобы, с одной стороны, крестьянская (общинная) земля стала бы навеки неотчуждаемою и никогда на личные участки недробимою; -- а с другой, чтобы и дворянское (личное) землевладение приняло бы тоже, при понуждающем действии законов, более родовую и сословную форму, т. е. чтобы отчуждение из пределов рода и сословия тоже все более и более затруднялось. Во 2-х, нужно, чтобы церковные школы исподволь совершенно бы вытеснили либерально-земские.

Суды наши уже, конечно, вовсе не своеобразны; они заимствованы целиком. Но в судах являются люди всех сословий и стран нашей великой отчизны, всякого воспитания; в них рассматриваются и судятся всевозможные страсти, преступления, суеверия, и всякий согласится, что не всякое преступление низко и что многие суеверия трогательны и драгоценны для народа.

Образованный класс наш в судах изучает быт и страсти нашего народа. Он и здесь учится более понимать родное, хотя бы в грустных его проявлениях.

Вот любопытные образцы, взятые из газет:

  

1. Дело раскольника Куртина

По словам владимирского корреспондента газеты Голос, в местной уголовной палате производилось дело о некоем Куртине, раскольнике Спасова согласия, заклавшем родного сына своего в жертву... Спасово согласие есть один из толков беспоповщинских и самых крайних. Он иначе называется нетовщиною, потому что раскольники этого толка учили и учат доселе, что нет ныне в мире ни православного священства, ни таинств, ни благодати и желающим содержать старую веру остается только прибегать к Спасу, который сам ведает, как спасти нас бедных. Раскольнику Спасова согласия не остается, таким образом, ничего в жизни; эта безнадежность приводит фанатиков часто к самым ужасным результатам. Вот содержание истории детоубийства, совершенного Куртиным.

Вязниковского уезда, деревни Слабодищ, крестьянин спасовец Михаил Федоров Куртин (57 лет) зарезал родного сына своего, семилетнего мальчика, Григория, в убеждении, что это угодно Спасу. Подробности этого кровавого процесса ужасны, но в то же время очень естественны в спасовце. Вот как рассказывал сам Куртин на суде о своем детоубийстве: "Однажды ночью печаль моя о том, что все люди должны погибнуть в нынешние времена, сделалась так велика, что я не мог уснуть ни на минуту и несколько раз вставал с постели, затепливал свечи перед иконами и молился со слезами на коленях о своем спасении и спасении семейства своего. Тут мне пришла на ум мысль спасти сына своего от погибели вечной, и так как сын мой Григорий, единственное детище, был очень резов, весел и смышлен не по летам, то я, боясь, чтоб он после смерти моей не развратился в вере и не погиб навек в геене вечной, решился его зарезать. С этою мыслью я вышел на заре в задние ворота и стал молиться на восход, прося у Спаса знаменья, что если после молитвы придет мне снова мысль эта в голову с правой стороны, то я принесу сына в жертву Богу, а если слева, то нет, потому что, по мнению нашему, помысел с правой стороны есть мысль от ангела, а с левой -- от дьявола. По окончании длинной молитвы помысел этот пришел с правой стороны, и я с веселием в душе возвратился в избу, где сын мой спал вместе с женою моею на коннике (род широкой лавки). Опасаясь препятствий со стороны жены, я нарочно разбудил ее и послал за овчинами в дер. Перво, а сам, оставшись с сыном, сказал ему: "Встань, Гришенька! Надень белую рубаху, я на тебя полюбуюсь". Сын надел белую рубаху и лег на лавку в передний угол. Куртин подложил ему его шубку в головы и, заворотив вдруг подол рубашки, нанес ему несколько ударов ножом в живот. Мальчик затрепетал и начал биться, так что постоянно натыкался на нож отца, отчего на животе его оказалось множество ран". Тогда отец, желая прекратить страдания сына разом, распорол ему живот сверху донизу... Мальчик потерял силу сопротивляться, но не умер в тот же момент. Заря, занявшаяся на востоке, светила детоубийце в окно при совершении преступления; но когда сын был зарезан, то в окнах вдруг появились первые лучи восходящего солнца и багровым светом упали на лицо невинной жертвы. Куртин, по его словам, при этой случайности встрепенулся, руки его дрогнули, нож выпал из рук и он упал перед образом на колени с молитвою, прося Бога принять милостиво новую жертву. "Когда я, -- говорил Куртин в суде, -- стоял перед образами на коленях и сын мой плавал в крови, то вошла вдруг в избу возвратившаяся жена моя и, с первого взгляда узнав все случившееся, упала от страха на землю перед мертвым сыном. Тогда я, поднявшись с пола, на котором стоял на коленях, сказал жене: "Иди и объявляй обо всем старосте. Я сделал праздник святым".

Детоубийца Куртин, заключенный в острог, прежде решения дела уморил себя голодом...

  

2. Дело казака Кувайцева

Из Оренбурга (кор. "Голоса"). В одной из казацких станиц жил казак Войков; у него была жена-красавица. Стар ли был, некрасив ли Войков, но только полюбился ей другой казак, Кувайцев. Кувайцев был женат и имел детей, но жены своей он не любил, хотя она была женщина нестарая и работящая, женился он на ней из жалости -- сирота была круглая; до встречи с женою Войкова они жили душа в душу. Раз войсковой старшина, проезжая через деревню, где жили Войков и Кувайцев, остановился у Войкова отдохнуть, старшине стало скучно; услужливый Войков, ничего не подозревавший о связи Кувайцева со своею женою, предложил позвать Кувайцева, который был известен в деревне за потешника. Позвали Кувайцева, выпили водочки, Кувайцев посмешил компанию, сказок насказал и затем разошлись. В эту же ночь у Войкова из чулана, припертого только чуть державшимся засовом, было похищено разное носильное платье, большею частью принадлежавшее к гардеробу жены. Кто украл, искали и не нашли. Вскоре после этого жена Войкова умерла. Скучен стал Кувайцев, не слыхать его лихих песен, не рядится он в шутовской костюм (г. докладчик показывал его публике; Бог знает что такое: тут и бархат, и золото, и кости, и все это перемешано самым затейливым образом) на потеху села; на жену и смотреть не хочет; только с детьми нежен, ласкает их.

Прошло много времени после этого, как вдруг Кувайцев, без всякой видимой причины, стал по-прежнему весел и песни запел. Утром как-то раз жена Кувайцева, перестилая постель, находит под тюфяком отрубленные человеческие палец и руку; тут же и клок волос длинных и маленьких курчавых. Кожа руки высохла и набита была хлопком и разною дрянью. Она этот палец, руку и волосы представила в волостное правление. Началось дело. Кувайцева арестовали; сделали обыск в его доме и нашли те вещи, которые пропали у Войкова, кроме того нашли печать, на которой было вырезано "Оренбургское полицейское управление" и бумажку, на которой было написано (подлинное выражение докладчика) то же, что и на печати; нашли много разных книг, большею частью духовных или же песенники.

При допросе Кувайцев, не отпираясь ни мало, показал: 1) что найденная рука, палец и волосы принадлежат умершей жене Войкова. Отыскали могилу, откопали и нашли труп Войковой, почти разложившийся, с отрубленною левою рукою и без пальца на правой; волосы с головы и других мест были обрезаны. На Войковой не нашли тех одежд, в которых она была похоронена.

-- Зачем ты сделал это? -- спрашивает Кувайцева судебный следователь.

-- Зачем? Тоска меня мучила, покоя не знал я, свет Божий не мил стал -- что было делать! Раз цыгане селом проходили; одна цыганка, видя мою кручину, взялась вылечить меня: "Ступай ты, -- говорит, -- на могилу к ней, отрой тело ее, отсеки левую руку и большой палец с правой и обрежь волосы. На утренней и на вечерней заре выходи ты в поле и отсеченною рукою ее обчерти около себя круг, пальцем ее с другой руки отчерти, а волосами в это время обкуривайся". Я поблагодарил цыганку и сделал, как она приказала. Ходил я три дня на зорях и на четвертый все как рукой сняло. Разве иногда, и то редко, грусть прошибала.

-- А одежду зачем снял с нее?

Нужно заметить, что одежда была так плоха, что на нее не польстился бы и нищий.

-- Так, для памяти -- уж больно мила была мне Войкова-то.

-- Ты украл у Войкова из чулана платье?

-- Я вещей Войкова не воровал. Ссора у нас была раз с нею; она мне и говорит: возьми ты все, что подарил мне, не хочу я от тебя ничего и указала мне, что все это лежит в чулане. Я тоже был в сердцах на нее и, выходя от мужа-то ее, тронул запор у чулана, -- он подался, я и забрал те вещи, которые я же подарил. Воровства, значит, здесь нет: свое взял.

-- А как же у тебя очутились вещи не только жены Войкова, но и самого Войкова.

-- Темно было тогда, я вещи-то брал, ну и торопился больно -- впотьмах-то и захватил мужнины вещи.

-- Что ты делал с печатью и каким образом она к тебе попала?

-- Что это за печать и что с нею делать можно было, я не знаю, -- нашел я ее в Оренбурге, вот и все.

Песенники, найденные у Кувайцева, почти все с поправками, прибавлениями и заметками, сделанными рукою Кувайцева; некоторые песни вовсе изменены, а другие местами. В поправках и изменениях видно грустное настроение Кувайцева. Председатель, докладывавший дело, прочел некоторые из этих поправок. На вопрос, зачем он делал эти поправки, Кувайцев отвечал, что слова песен часто не подходят под музыку, которую он сочинял на эти песни, ну он и изменял их. Находясь в тюрьме, Кувайцев писал письма к своим детям; письма эти писаны стихами:

Мои милые орляточки,

По отце своем стосковалися и т д

Во время своего заключения Кувайцев собирался бежать, для чего и приглашал, как видно из письма, отобранного у него в тюрьме, товарищей; бежать хотел он на Кавказ и говорил, что у него и оружие заготовлено под полом. Несколько ружейных стволов и порох действительно найдены в подполье. При повальном обыске о нем отозвались одни с пренебрежением, как шуте, другие сказали, что он плохой работник и казак и что даже (?) он сам бабье дело делает, т. е. белье и платье себе шьет. Предложены на решение следующие вопросы: 1) Как смотреть на раскрытие могилы? Как на преступление или как на суеверное безумство? и т. д.

Конечно, никто не станет оспаривать у суда права карать поступки, подобные поступкам Куртина и Кувайцева. Но, по высокому выражению московских славянофилов, обыкновенный суд, точно так же, как и справедливая полицейская расправа, суть проявления лишь "правды внешней", и ни государственный суд, ни суд так называемого общественного мнения, ни полицейская расправа не исчерпывают безконечных прав личного духа, до глубины которого не всегда могут достигать общие правила законов и общие повальные мнения людей.

Судья обязан карать поступки, нарушающие общественный строй, но там только сильна и плодрносна жизнь, где почва своеобразна и глубока даже в незаконных своих произведениях. Куртин и Кувайцев могут быть героями поэмы более, чем самый честный и почетный судья, осудивший их вполне законно.

В Бельгии, Голландии, Швейцарии порядка и благочиния, быть может, более, чем в среде других более крупных политических единиц; в них невозможны, конечно, не только Куртины, но и Кувайцевы, но зато в Бельгии, Голландии и Швейцарии невозможны и великие своеобразные поэты, и если бы Бельгию и Швейцарию завоевала Франция, а Голландию -- Германия, человечество могло бы почувствовать лишь механическое потрясение, но не ощутило бы ни малейшей духовной утраты.[7]

Характер трагического в жизни народа в высшей степени важен. Иной характер имеет трагическое в благородных ущельях Черногории и Крита, иной в Парижских и Петербургских "углах"!

Ужасно проявление веры в преступлении Куртина! Но ужасное или благотворное, все же это проявление веры, веры, против которой XIX век ведет холодную, правильную и безпощадную осаду! Куда обратится взор человека, полного ненависти к иным бездушным и сухим сторонам современного европейского прогресса? Куда, как не к России, где в среде православия еще возможны великие святители, подобные Филарету, и где самый раскол представляет не одни ужасные (хотя и трогательные в своем роде) явления, но и картины в высшей степени утешительные и почтенные, подобные следующей, взятой тоже из газеты:

  

Духовный суд у молокан

В No 51 "Современных Известий" помещена интересная статья о наказаниях, существующих у молокан за дурное обращение мужей с женами; приводим из этой статьи следующий рассказ: когда муж оскорбит жену свою словом или ударит хотя слегка вгорячах, то жена в первое же воскресенье, -- если муж до сего времени не испросит у ней прощения, -- заявляет о сем при молитвенном воскресном богослужении совету, состоящему из лиц самой глубокой древности, старше которых нет на селе, которые публично, судотворением после богослужения разбирают обиду и на основании Библии решают этот вопрос безапелляционно. При этом, если муж и жена не заявляют о разводе, они налагают на виновного наказание церковное (гражданских наказаний у них не существует). Лестница этих церковных наказаний довольно длинная. Виды наказаний, между прочим, следующие: 1) торжественное извинение обидчика перед обиженным; 2) пост на 10, 20, 30, 40 дней и на год; 3) раздаяние милостыни бедным; 4) вклад на обеспечение вдов и сирот околотка; 5) покаяние при богослужении пред собранием; 6) отлучение от участия при общественном богослужении в продолжение недели, месяца, полугода и года (это наказание полагается за тяжкие вины); 7) присутствование при богослужении общественном, но с обязанностью стоять, обратясь в угол, к стене; 8) лишение права на братское приветствие на улице при встречах; 9) лишение права петь при богослужении и читать Библию и т. п. -- Нам удалось быть при одном общественном богослужении молокан и слышать разбирательство жалобы молоканки на мужа, который обозвал ее словом бранным (бранное слово вообще у молокан редкость); разбирательство производил церковный совет публично, пред 300-- 400 человек, пришедших на богослужение, состоявший из убеленных сединами старцев, из коих некоторым было за 100 лет. По выслушании жалобы тотчас развернута была Библия (огромного формата, известная у нас под именем параллельной) и из нее прочитаны тексты об отношениях мужа к жене и жены к мужу. "Муж, -- читал седой как лунь член церковного совета, -- отдавай жене должное, подобно и жена мужу; жена не властна над своим телом, а муж; равно и муж не властен над своим телом, а жена. Внемлите сему, -- взывал старик, -- не свои словеса говорю вам, а словеса Библии, вечные и неизменные". Жены, дочери, парни, дети, бывшие при богослужении, слушали внимательно слово наставления, произносимое старцем, коему было за плечами 96 лет. "Худое обращение мужа с женой легко может повести жену к нарушению брачного союза, -- говорил другой член совета, такой же, как и первый, -- и тогда хотя жена не будет без вины пред Господом Богом, но муж сам первый дает ответ пред Господом Богом за грехи жены, ибо ему было повелено любить жену свою, как Христос возлюбил церковь, а Христос самого себя предал за нее, чтобы освятить ее, очистить и представить ее себе славною церковью, не имеющею пятна или порока... А ты не только не исполняешь заповедей Бога, но и вводишь жену во искушение. Не помилует тебя Господь! Покайся по-христиански и спроси у жены твоей прощение! Утешь нас и не посрами наше общество истинных христиан, которого ты сделался недостойным!"

Признаемся, мы были поражены этой сценой разбирательства мужа и жены, а когда муж обнялся с женою, поцеловал ее публично, в виду всего собрания, и испросил у нее прощение в своей вине, собрание запело благодарственный Богу гимн, то были тронуты не шутя. При подробных расспросах мы узнали, что ссоры мужа и жены у молокан до того редки, что некоторые, прожившие весь век свой, не сказали друг другу бранного слова.

Согласитесь, что как в 1-й трагической картине, так и во 2-й, трагикомической и грустной, и в последней утешительной, нет ничего избитого и пошлого. И в той, и другой, и третьей слышится что-то новое и неслыханное, чувствуется присутствие нетронутых и самородных сил...

Наконец еще один и последний пример. Что может быть более всегражданственного, как всемирная промышленная выставка?

Однако, что мы видим?

Русская изба, ее кружевные убранства, созданные простым топором мужика, привлекли внимание иностранцев; все хвалят одежду русскую, которую, конечно, для выставки постарались показать лицом (а это-то и есть развитие своего; не в том дело, чтобы быть просто-народным, а в том, чтобы быть народным!).

Русский трактир Корещенка был всегда полон, русская кухня всем понравилась. Еще небольшой пример того, что я зову народным творчеством, развитием своего; у нас в трактирах нет обычая держать за конторками женщин... Это обычай европейский. Чтобы картина русская была полнее, чтобы привлечь в трактир еще более иностранцев, г. Корещенко принял этот чуждый обычай; но красавица его была не в кринолине и чепчике; она была в сарафане и кокошнике.

Национальное своеобразие не может держаться одним охранением; обстоятельства вынуждают нередко принимать отчасти что-нибудь чужое для полного развития своего народного в высшее национальное.

После всемирной выставки появилась в России, между прочим, мода на разную деревянную утварь расписанную золотом и красной краской. К сожалению, надо заметить, что мода эта принялась оттого, что иностранцам понравилась на выставке эта русская утварь; самим бы нашим и в голову не пришло полюбить эти мужицкие миски. Жалко это видеть, но что же делать? В широких государственных, промышленных и вообще национальных вопросах нельзя брать в расчет одни избранные души; надо брать в расчет большинство людей, и потому надо радоваться всякому средству, хотя бы и мелкому, но наводящему на добрый путь.

Понятна заботливость правительства и хлопоты общества о новых таможенных уставах и, вообще, понятно желание определить, что выгоднее той или другой нации: свобода ли ввоза или покровительственная и запретительная система. Но все подобные вопросы принимают иной вид, как только подумаешь, что было бы, если бы вкусы и потребности самого общества изменились!

Наклонности потребителя, его выбор, его вкус -- вот основа всего. Оставляя в стороне вопросы о том, что выгодно и невыгодно для производителей, о внешнегосударственных условиях, при коих они своей деятельностью могут обогащать страну, любопытно и плодотворно было бы не только научно рассмотреть историю развития национальных вкусов и мод, но и вести особую пропаганду для утверждения самобытных вкусов у славян, столь падких на чужое.

Возьмем пример из соседней страны. В Турции и христиане, и мусульмане, и евреи носят фески. Вследствие дурных распоряжений турецкого правительства большинство фесок ввозится из Австрии, вместо того чтобы производиться в самой Турции. Я слышал много жалоб на это. Но положим, что турецкое правительство распорядилось бы иначе, и все фески, потребляемые турками и христианами, делались бы в Турции; фабрики фесок достигли бы высокой степени богатства, и деньги были бы в руках турецких подданных. Но если бы в то же самое время христиане, движимые ненавистью ко всему, что им напоминает Восток и рабство, и по слабому развитию в них чувства изящного сбросили бы этот головной убор[8], и если бы в то же время молодое поколение влиятельных турок надело бы безобразный европейский цилиндр, дабы блеснуть свободолюбием и европеизмом, -- что бы сталось с фабриками и к чему привели бы все правительственные меры?.. Теперь хоть часть фесок делается в Турции, а тогда бы никто не делал их, и еще бы одним своеобразным предметом стало меньше на свете...

От развития народного вкуса в высшем русском обществе, которое везде славится тонкостью своего общечеловеческого вкуса, зависит будущность не только русской, но, вероятно, и всей славянской промышленности.

  

III

Теперь, когда мы на ясных примерах показали, что с 1856 года и до сих пор все, что, казалось, должно бы нас приблизить к Западной Европе, отдаляло нас от нее и служило к большему нашему обращению внутрь себя самих, мы можем сказать, что всеми этими результатами мы обязаны нашему простому великорусскому народу и, до известной степени, его безграмотности.

Удаленный от высшего сословия, нисколько не сходный с ним ни в обычаях, ни в одежде, ни в интересах, страдавший нередко от самовластия помещиков и неправосудия чиновных властей, народ наш встречался с европеизированным дворянином как соотечественником, только на поле битвы и в православной церкви.

Нравы дворянства и чиновничества смягчались постепенно под влиянием идей (конечно гуманных), выработанных западным просвещением; уже задолго до 1861 года обращение с низшими стало лучше; но оно еще было недостаточно хорошо, и зависимость была еще слишком велика, чтобы народ мог чувствовать себя не чуждым этому европеизированному фрако-сюртучному миру, прощать ему его иноземные формы.

Жалок тот историк, который не умеет видеть, что в бесконечной сложности и глубине всемирной жизни известное зло нередко глубокими корнями связано с известным добром!

Разъединение сословий в России было велико; вражды систематической, положим, между ними не было; но, повторяю, разъединение их было так велико, что Белинский (в 1847 или 1846 г., в Петербургском Сборнике) выражался, насколько помню, так: -- "если у нас собрать в одну комнату художника, купца, писателя, чиновника, военного и светского человека, то они не найдут, о чем между собой говорить".

Если такое отчуждение существовало не только между теми слоями народа, которые были определены в нашем Своде "Законами о Состояниях", но и между людьми одного состояния (напр., чиновником и художником, чиновником-дворянином и военным-дворянином), то на каком же отдалении должны были стоять друг от друга, например, земледелец и знатный петербургский бюрократ?

Нет спора, Церковь и Государство и, отчасти, помещичье право, заставлявшее многих дворян жить в деревне, поддерживали связь, но эта связь в обыденной жизни была не так заметна, как отчуждение.

Что это происходило не от одной разницы прав и не от одного преобладания сильных над слабыми, на это доказательств много. Купец первой гильдии и миллионер, конечно, имели больше, по крайней мере, фактических прав сравнительно со своим рабочим, чем какой-нибудь бедный чиновник или учитель-дворянин. Однако народ на купца, который не носил фрака, содержал посты и строил церкви, смотрел более как на своего человека, чем на такого чиновника или учителя, какие бы добрые и честные и бедные люди они ни были. Здесь не было, как в новой Франции, антагонизма между бедностью и богатством (и не могло быть по самой сложности нашего прежнего устройства); здесь был антагонизм между европеизмом и народностью.

Гуманность тут не помогала. Гоголь, Тургенев и другие верно изображали, как холодно принимал наш народ неловкое добродушие европеизированных дворян-прогрессистов.

Солдаты и те нередко звали "бабой" и не любили начальника мягкого и предпочитали ему "молодца" сурового, грубого, но в приемах, в речах, в обычаях которого дышало русское начало.

Итак, если не брать в расчет переходные оттенки, а одни резкие крайности, то вообще можно было разделить русское общество на две половины: одну народную, которая ничего кроме своего русского не знала, и другую космополитическую, которая своего русского почти вовсе не знала.

Это зло (если только неравенство прав есть зло) при помощи наших нынешних преобразований принесло бесценные плоды, и мы теперь можем обратиться к нему с исторической благодарностью.

Законное отделение "Состояний" и бытовое различие слоев внесло в нашу слишком простую и несложную славяно-русскую жизнь ту сложность и то разнообразие, без которых невозможно цивилизованное, т. е. развитое своеобразие, без которых не мыслима полная и широкая жизнь, достойная великого народа.

Истина этой последней моей мысли доказывается историей как нельзя поразительнее. Как бы ни были в подробностях своего строя и своей жизни различны друг от друга древний Египет, древняя Греция и Рим, прежняя Франция, прежняя Германия и Англия, Италия средних веков, мусульманские государства, достойные внимания историка, -- все они имели одну общую черту: они были сложны, и в национальных пределах их кипело более или менее глубокое разнообразие.

Сверх этого вообще необходимого для истинной цивилизации условия, прежнее сословное отдаление сознательной части нашего общества от наивной его части принесло ту пользу, что сохранило простой народ в большой неприкосновенности.

Считая дворян и чиновников почти не русскими за их иноземные формы, народ и не думал подражать им и, упорно сохраняя свое, глядел на нас нередко с презрением.

Европеизм Петра Великого, Екатерины II и Александра 1-го утончил нервы России; народ в удалении своем сохранил нам то полносочие, которым мы можем изумить весь мир, если сумеем им воспользоваться.

Сначала, в Московский период нашей истории, нам мешали развиваться излишняя простота и однообразие нашей жизни и недостаток общей сознательности. Потом, в тот период (до 1856 года), который можно назвать чисто Петербургским, нам по-своему мешало развиться излишнее разъединение, несходство людей между собою. Только теперь, когда различные слои нашего общества еще хранят свою физиономию, а стены, начавшие уже под конец бесплодно теснить их, рушились по мановению Державной руки, мы можем выработать с течением времени что-либо мировое свое.

Европеизированная часть нашего народа уже усвоила себе все высшие (философские) и низшие (временно-практические) плоды всемирного сознания, а народ еще хранит в столь многом свято свое родное (как бы грубо оно ни было, это не беда), и облечение общих идей в родные формы может принести и уже во многом принесло богатую жатву.

Эти общие идеи, какого бы они ни были порядка: философского, художественно-творческого или просто жизненно-практического, проходя сквозь народные, местные формы, могут приобрести ту степень новизны и оригинальности, которая со временем может обновить несомненно стареющий мир.

Тот народ наилучше служит и всемирной цивилизации, который свое национальное доводит до высших пределов развития; ибо одними и теми же идеями, как бы не казались они современникам хорошими и спасительными, человечество постоянно жить не может.

  

IV

Я скажу заблаговременно мое общее заключение; ибо я знаю, что взгляд мой на это так уклоняется от принимаемых ныне более или менее всеми взглядов, и любовь к смелости и своеобразию мысли так остыла в наше время, что я боюсь заставлять ждать читателей до конца.

Мое общее заключение не безусловное против грамотности, а против поспешного и тем более против обязательного обучения. И это я говорю не с точки зрения свободы; развитие не всегда сопутствует свободе[9], -- а с точки зрения народного своеобразия, без которого, по-моему, великому народу не стоит и жить.

Надобно, чтобы образованная часть русского народа (так называемое общество) приступила бы к просвещению необразованной части его только тогда, когда она сама (т. е. образованная часть) будет зрелее. Обязательная грамотность у нас тогда только принесет хорошие плоды, когда помещики, чиновники, учителя, т. е. люди англо-французского воспитания сделаются все еще гораздо более славянофилами, нежели они сделались под влиянием нигилизма, польского мятежа и европейской злобы. Если так -- то как уже я сказал в начале статьи, что мы все стали несколько более славянофилы, чем прежде? Да, я сказал: -- несколько более; но это еще очень мало, это ничтожно в сравнении с тем, что могло бы быть.

Чистых, строгих славянофилов, в которых были бы совокуплены все элементы, составляющие полную картину московского славянофильства, у нас очень мало; но нет сомнения, что учение это в раздробленном виде сделало у нас значительные успехи в последние 10 лет.

Но этого недостаточно. Если и в раздробленном виде славянизм или руссизм несколько более прежнего разлились по нашему обществу, то это, как уже выше было доказано, благодаря тому, что корни у нас свои. Если же недоросшее до полного руссизма общество примется менять некстати самые корни эти, то уже тогда "бесцветная вода" всемирного сознания будет поливать не национальные всходы, а космополитические, и Россия будет столько же отличаться от других европейских государств, насколько, напр., Голландия отличается от Бельгии. Но мы желали бы, чтобы Россия от всей Западной Европы отличалась на столько, на сколько греко-римский мир отличался от азиатских и африканских государств древней истории или наоборот.

Самый успех "Дня", "Русской Беседы", "Времени", "Эпохи" и "Якоря" сравнительно с другими более космополитическими изданиями доказал, между прочим, что даже и теоретически наше общество еще не доросло до настоящего руссизма, не говоря уже о практических его приемах. Надо, чтобы за народ умели взяться; надо, чтобы нам не испортили эту роскошную почву, прикасаясь к которой мы сами всякий раз чувствуем в себе новые силы.

У нас уже были поразительные примеры из другого разряда дел подтверждения моего мнения. Если не ошибаюсь, в "Дне" было раз замечено, что крепостное право хотя и было великое зло, но чтобы быть исторически справедливым, нужно прибавить, что оно послужило для крестьянской общины "предохранительным колпаком от посягательства просвещенной бюрократии".

Действительно, значительная часть помещиков была, лет 50--60 тому назад, немногим ученее собственных крепостных; другая думала лишь об увеселениях и военной службе; третья, более солидная, о практических пользах своих. На ту часть земли, которая по указу 1861 года досталась ныне крестьянской общине, всякий из дворян смотрел как на свою неотъемлемую собственность и никому, конечно, не было и нужды раздавать крестьянам участки в личное владение.

Случись тогда разрешение крестьянского вопроса, народ наш или был бы свободным пролетарием, или владел бы мелкой собственностью, которая быстро стала бы переходить в руки ловких людей, особенно при некоторых кочевых наклонностях русского селянина. (Впрочем, эти кочевые наклонности ему до сих пор очень полезны в других отношениях.)

В то время государственные люди наши еще не выучились искать спасения в чем-либо незападном; высшее общество стыдилось всего своего; славянофилов еще не было; не писали Хомяков, Аксаковы, Киреевский. Нигилистов также еще не было; а нигилисты, помимо косвенной неоцененной пользы, которую они принесли, возбудив против своего крайнего космополитизма государственное и национальное воздействие, принесли еще и прямую пользу, поддерживая учреждение земской общины; конечно, они ожидали не того, что случилось; все почти они были люди очень молодые и в практической жизни неопытные; они спешили только опередить коммунизмом Европу на пути ее же мечтаний; они не предвидели, что земская община будет у нас в высшей степени охранительным началом и предупредит развитие буйного пролетариата; ибо в ней некоторого рода коммунизм существует уже "de facto", a не в виде идеала, к коему следует рваться, ломая преграды.

На самом Западе тогда еще толков о социализме, о нищете рабочих не было так много; не было еще страха экономических революций.

Теперь же, когда в 1861 году был издан указ об освобождении крестьян, общество наше было зрелее, и этот переворот совершился на мудрых основаниях, изучение которых только более заставляет дивиться глубине и широте задуманного и исполненного плана. Итак, в 1861 году общество наше было зрело для эмансипации, но для обучения народа, повторяю, мне кажется, оно еще недостаточно подготовлено; -- как-то страшно поручить ему святыню народного духа, страшно дать ему волю обрабатывать самую почву нашу, изменять самые корни наши.

Говоря "общество", я не разумею только людей независимых, не служащих, не противополагаю "общество" "государству": я говорю и об учителях-чиновниках, или, лучше сказать, о целой системе учения, будет ли это обучение в руках вольных воскресных школ или в руках учителей, содержимых казною. Если бы дело шло только о том, чтобы обучить людей географии или арифметике, или о том, чтобы поддерживать в них общие понятия моральности, честности и т. п., то, конечно, все русское общество служащее и неслужащее зрело для этого.

Если бы даже дело шло только об общеевропейском прогрессе, то нет наивысших его проявлений, которые нам не были бы доступны и легки в виде простого подражания. Но тут дело идет о предмете, который для нас, славян, должен быть если не дороже, то по крайней мере не дешевле общей нравственности и общей науки. И зачем робкие уступки! Предмет этот -- национальное своеобразие, без которого можно быть большим, огромным государством, но нельзя быть великой нацией. Предмет этот должен быть нам дороже всего... Почему же? А потому, что общая нравственность и общая наука не уйдут от нас; а национальное своеобразие легко может уйти у славян в XIX веке! Здесь не место доказывать, почему национальное своеобразие может быть не только средством, но и целью само себе; это повлекло бы нас далеко.

К тому же я уверен, что многие поймут меня теперь и с полуслова.

Тех же, которые не согласятся, что национальность может быть, а у славян и должна быть пока сама себе целью, я попрошу согласиться хотя с тем, что грамотность уже сама себе целью никак не может быть...

Всякий согласится, что она есть лишь средство. Все сторонники грамотности смотрят на нее с этой точки зрения. Одни надеются укрепить в народе чувство религиозное и нравственное; надеются сделать народ более мягким в домашних нравах его, более благочинным и добропорядочным; другие, напротив, под разными благовидными предлогами имеют в виду рано или поздно всучить простолюдину Бюхнера или революционные книги.

Но никто не довольствуется тою мыслью, что народ будет уметь читать и писать и знать четыре правила арифметики.

Сражение при Садове, где грамотные прусские солдаты разбили менее грамотных австрийских солдат, дало новое орудие в руки защитников грамотности "Ю tout prix"[10].

Конечно, поклонники реализма, которым особенно хотелось бы объевропеить наш народ, радуются этому примеру больше других; -- но они забывают одно из основных правил науки весьма реальной -- медицины, которая говорит: "post hoc" не значит "propter hoc". Битва двух больших армий есть явление такое громадное и сложное; -- здесь в течение нескольких часов решаются исторические судьбы двух государств или народов, и если последствия таких битв неисчислимы, то и причины их, конечно, очень сложны. Никто не станет отрицать, что талант генерала, способ вооружения, усталость или свежесть и сытость грамотных или безграмотных солдат, позиция, наконец, самые ничтожные случайные причины решают судьбу битв. Известно, что мы в Крыму проиграли сражение при Черной речке от пустых недоразумений между начальниками; под Ватерлоо растолстевший Наполеон оказался более нерешительным и медленным, чем сухой Блюхер; и самая битва при Садове имела бы, вероятно, иной исход, если бы вторая прусская армия не подоспела около полудня. Все это известно и ясно; но газетная публицистика думает о целях, а не об истине -- это ее неизбежный порок; видеть можно по разным сторонам в одно время, -- но идти и вести других можно только в одну сторону, -- одна же сторона никогда не исчерпывает предмета.

Итак, военный вопрос не решает в пользу грамотности.

Посмотрим, что скажет вопрос о нравственности и домашнем благочинии, о трудолюбии и т. п. вещах. Нет спора, наш великоросс по природе "вивер". -- Пламенная религиозность его сочетается, как у итальянца, нередко с большим женолюбием и любовью к кутежу. (В характере русского простолюдина есть нечто до сих пор для нас самих неуловимое и необъяснимое, нечто крайне сложное, заставившее, напр., Тургенева сказать в одном из своих романов: "русский мужик есть тот таинственный незнакомец, о котором говорит г-жа Радклиф".)

Как бы то ни было, православный и безграмотный русский земледелец любит "жить", как парижский грамотный работник; а православный и безграмотный болгарин обстоятелен, экономен и аккуратен, как грамотный немецкий крестьянин. Безграмотный русский крестьянин охотно почитает власти, подобно грамотному старого духа немцу и безграмотному болгарину[11]. А грек, и городской и деревенский, и грамотный и неграмотный, одинаково сдерживается с трудом, подобно городскому французу.

В Добрудже недавно умерли двое стариков -- один сельский болгарин; другой -- тульчинский рыбак старообрядец. Оба были в высшей степени замечательны как представители: один -- узкой болгарской, другой -- широкой великорусской натуры. К несчастью, я забыл их имена; но если бы кто-нибудь усомнился в истине моих слов, то я мог бы сейчас же навести справки и представить самые имена этих своеобразных славян. Оба были для простолюдинов очень богаты. Болгарину было под 80 или даже под 90 лет. Он безвыездно жил в своем селении. Работал сам без устали; при нем жила огромная семья его. У него было несколько сыновей: все женаты, конечно, с детьми и внуками; старшие из сыновей сами уже были седые старики; но и эти седые старики повиновались отцу, как дети. Ни одного пиастра, заработанного ими, не смели они скрыть от своего патриарха или израсходовать без спроса. Денег было в семье много; большая часть зарывалась в землю, чтобы не добрались до них турецкие чиновники. Несмотря на всю зажиточность свою, огромная семья эта по будням питалась только луком и черным хлебом, а баранину ела по праздникам.

Старообрядец наш жил иначе; он был бездетен, но у него был семейный брат. Брат этот постоянно жаловался, что старик дарит и помогает ему мало; но старообрядец предпочитал товарищей родне.

У него была большая рыбачья артель. К зиме рыбная ловля кончалась и огромные заработки свои старый великоросс распределял по-своему. Рассчитывал рыбаков, отпускал тех, кто не хотел с ним остаться; давал что-нибудь брату; закупал провизию, водки и вина на целую артель и содержал всю молодежь, которая оставалась при нем на всю зиму без обязательной работы. С товарищами этими здоровый старик кутил и веселился до весны, проживал все деньги и снова весной принимался с ними за труд. Так провел он всю свою долгую жизнь, возражая на жалобы брата, что "он любит своих ребят"! Часто видали старого рыбака в хохлацком квартале Тульчи; он садился посреди улицы на земле, обставлял себя вином и лакомствами и восклицал:

-- Хохлушки! идите веселить меня!

Молодые малороссиянки, которые хотя и строже нравами своих северных соотечественниц, но пошутить и повеселиться любят, сбегались к седому "коммунисту", пели и плясали около него, и целовали щеки, которые он им подставлял.

Все это, заметим кстати (и весьма кстати!), не мешало ему быть строгим исполнителем своего церковного устава.

Любопытно также прибавить, что про рыбака старообрядца мне с восторгом рассказывал старый польский шляхтич, эмигрант 36-го года; а про скупого хлебопашца болгарина с уважением говорил грек-купец.

И греки, и болгары по духу домашней жизни своей одинаково буржуа, одинаково расположены к тому, что сами же немцы обозвали филистерством.

Тогда как размашистые рыцарские вкусы польского шляхтича ближе подходят к казачьей ширине великоросса.

Я не хочу этим унизить болгар и через меру возвысить великороссов. Я скажу только, что болгары, даже "коренные" -- сельские по духу своему, менее своеобразны, чем простые великороссы. Они более последних похожи на всяких других солидных селян.

Серьезные и скромные качества, отличающие болгарский народ, могут доставить ему прекрасную в своем роде роль в славянском мире, столь разнообразном и богатом формами.

Но "творческий" гений (особенно в наше столь неблагоприятное для творчества время) может сойти на главу только такого народа, который и разнохарактерен в самых недрах своих и во всецелости наиболее на других не похож. Таков именно наш великорусский великий и чудный океан!

Быть может, мне бы возразил кто-нибудь, что русские (и особенно настоящие москали) именно вследствие того, что они разгульны и слишком расположены быть "питерщиками", мало расположены к капитализации, а капитализация нужна.

На это я приведу два примера: один из Малороссии, другой из великорусской среды:

В "Биржевых Ведомостях" рассказывают следующее происшествие, бывшее недавно в Полтаве. В тамошнее казначейство явились одетые по-простонародному крестьяне -- муж и жена У обоих полы отдулись от какой-то ноши. Муж обратился к чиновнику с вопросом: можно ли ему обменять кредитные билеты старого образца на новые?

-- А сколько их у тебя? -- спрашивает чиновник.

-- Як вам сказать?., право, я и сам не знаю. Чиновник улыбнулся.

-- Три, пять, десять рублей? -- спрашивает он.

-- Да нет, больше. Мы с женою целый день считали да не сосчитали...

При этом из-под полы оба показали кипы ассигнаций. Естественно явилось подозрение относительно приобретения владельцами такой суммы. Их задержали и сочли деньги: оказалось 86 тысяч.

-- Откуда у вас деньги?

-- Прадед складывал, складывал дед и мы складывали, -- было ответом.

По произведенному дознанию, подозрения на них не оправдались и крестьянину обменяли деньги. Тогда они вновь являются в казначейство.

-- А золото меняете, добродию?

-- Меняем. Сколько его у вас?

-- Коробочки две...

Живут эти крестьяне в простой хате и неграмотны".

Но скажут мне: "это очень не хорошо"; надо, чтобы деньги не лежали, как у этого хохла или у старого болгарского патриарха, надо, чтобы они шли в оборот. Когда бы эти люди были грамотны, они поняли бы свою ошибку.

Но в ответ на эти слова я возьму в руки новый факт и стукну им тех бедных русских, которые не в силах мне сочувствовать.

В Тульче живет и теперь один старообрядец Филипп Наумов. Он грамоты не знает; умеет писать только цифры для своих счетов. Он не только сам не курит и не пьет чая и носит рубашку навыпуск, но до того тверд в своем уставе, что, бывая часто в трактирах и кофейнях для угощения людей разных вер и наций, заключающих с ним торговые сделки, он, угощая их, не прикасается сам ни к чему. Даже вина и водки, которые старообрядством не преследуются, он никогда не пьет. Он не любит никого приглашать к себе, ибо, пригласив, надо угощать, а угостив, надо разбить, выбросить или продать посуду, оскверненную иноверцами (хотя бы и православными). Он имеет несколько сот тысяч пиастров капитала в постоянном обороте, несколько домов; из них один большой на берегу Дуная отдается постоянно внаём людям со средствами: консулам, агентам торговых компаний и т. п. Сам он с семьей своей, с красавицей женой и красавицей дочерью и сыном, живет в небольшом домике с воротами русского фасона и украсил премило и преоригинально белые стены этого дома широкой синей с коричневым шахматной полосой на половине высоты. /

Он очень честен и, несмотря на суровость своего религиозного удаления от иноверцев, слывет добрым человеком. По многим сделкам своим он расписок не дает; постояльцы, когда платят ему за дом, не требуют с него расписки в получении -- ему верят и так. Сверх всего этого, он один из первых в Тульче (где столько предприимчивых разноплеменных людей) задумал выписать из Англии паровую машину для большой мукомольной мельницы и, вероятно, богатство его после этого утроится, если дело это кончится успешно.

Один весьма ученый, образованный и во всех отношениях достойный далмат, чиновник австрийской службы, с которым я был знаком, всегда с изумлением и удовольствием смотрел на Ф. Наумова.

-- Мне нравится в этом человеке то (говорил мне австриец), что он при всем богатстве своем ничуть не желает стать буржуа; но остается казаком или крестьянином. Вот и эта черта великорусская.

Болгарин или грек, как завел бакалейную или галантерейную лавочку и выучился грамоте, так сейчас и снял восточную одежду (всегда или величавую, или изящную), купил у жида на углу неуклюжий сюртук и панталоны такого фасона, какого никогда и не носили в Европе, и в дешевом галстухе (а то и без галстуха) с грязными ногтями пошел себе делать с тяжкой супругой своей визиты Ю l'europИenne, европейские визиты, в которых блеск разговора состоит в следующем: "Как ваше здоровье? -- Очень хорошо! -- А ваше как здоровье? -- Очень хорошо! -- А ваше? -- Благодарю вас. -- Что вы поделываете? -- Кланяюсь вам. -- А вы что поделываете? -- Кланяюсь вам. -- А супруга ваша, что делает? -- Кланяется вам".

Нет! Великоросс может все, что может другой славянин; но он сверх того способен на многое, на что ни другой славянин, ни грек или француз, и др. европейцы не способны!

Возьмем хоть опять того гуляку-старообрядца, о котором я говорил в начале этого примечания. Болгарин или серб если склонен к сластолюбию и женолюбию, то из него скорее выйдет лицемер вроде "Jacques Ferrand" в Парижских Тайнах, чем "Лихач Кудрявич" Кольцова.

Я с ужасом слыхал на Востоке от 18--20-летних, едва обученных грамоте мальчиков, такие слова:

-- Надо есть дома постное для слуг и простого народа; а потихоньку от них отчего же не есть скоромное. Какой же образованный человек может выносить постное кушанье? Это в пору желудку рабочего человека!

На Востоке в грамотном сословии нет идеализма ни личного, ни религиозного, ни философского, ни поэтического.

Развить и возобновить его на Востоке могут только русские, когда у них самих пройдет нынешнее утилитарное одурение!

Итак, судя по этим кратким и спешно изложенным примерам и по множеству других, можно сказать, что грамотность сопутствует всевозможным нравственным качествам как из круга семейной, так и государственной жизни. Теперь обратимся к уму.

Неужели мы смешаем грамотность с развитием ума и талантов?

Кто же это сделает? Грамотность может отчасти способствовать их развитию, как и развитию нравственных свойств; но этому развитию способствуют и тысячи других обстоятельств помимо грамотности.

Русский мужик очень развит, особенно в некоторых губерниях. Он умен, тонок, предприимчив; в нем много поэтического и музыкального чувства; местами он неопрятен, но местами очень чист и всегда молодец. Он умеет изворачиваться в таких обстоятельствах, в которых растеряются грамотные, но тупые французские или немецкие поселяне.

Герцену надо отдать при этом случае справедливость, он тоже говорил про русского мужика: "он не образован, но он развит".

Почему же, за немногими исключениями, у нас люди почти всех учений нередко и бессознательно с любовью обращаются к нашему простолюдину? Неужели только из демократической гуманности? Нет, здесь есть другое... Всякий член, оторванный быстрым и сначала насильственным европейским воспитанием нашего общества, понимает, что в нашем простом народе отчасти скрыт, отчасти уже ясен наш национальный характер.

И действительно, в гармоническом сочетании наших сознательных начал с нашими стихийными, простонародными началами лежит спасение нашего народного своеобразия. Принимая европейское, надо употреблять все усилия, чтобы перерабатывать его в себе так, как перерабатывает пчела сок цветов в несуществующий вне тела ее воск.

Для всякой живой цивилизации столько же необходимы начала наивные, как и сознательные. Без наивных элементов жизни разве возможны были бы Кольцов и Шевченко? В области чистой логики и математики нет ничего национального и поэтому ничего живого; живое сложно и туманно.

Сложные обстоятельства в жизни великих народов, неподдающиеся чистому расчету, разнообразие страстей, степени родов воспитания влияют не только на развитие живых и полных характеров в самой жизни, но и на искусство и на мышление и даже на науку В одном из наших русских журналов (кажется во "Времени") было сказано, что все произведения искусства и мысли, которые приобрели мировое значение, потому именно и стали мировыми, что они были в высшей степени национальны.

Поэтому здесь следует такой род доводов:

Если мы допустим, что великому народу не стоит жить только в виде большого государства и что ему должно иметь хотя сколько-нибудь свою культуру, то из этого будет ясно, что надо самой жизни быть своеобразной.

Если же жизнь должна быть своеобразна, а своеобразие сохранилось в нашем народе лучше, чем в нашем высшем и ученом обществе, то надо дорожить этим своеобразием и не обращаться с ним торопливо, дабы не погубить своей исторической физиономии, не утратить исторических прав на жизнь и духовный перевес над другими.

Итак, мы возвратились к тому, откуда пошли.

Я думаю, что даже и теперь усердствовать с просвещением народа Ю l'europИenne вовсе нет нужды.

[1] В 68-м году я имел еще право называть греков "нашими политическими друзьями". Это было, может быть, лучшее время в истории новейших сношеґний наших с греками (этими главными и самыми сильными представителями православия на Востоке). В то время еще не кончилось геройское восстание критян, и брак Короля Георгия с русской Великой княжною считался тогда наилучшим выражением вековых греко-российских симпатий и залогом крепкого союза в будущем. Легкомысленная демагогия афинских политиков, с одной стороны, а с другой -- простодушное потворство нашего общества болгарскому либеральному и антицерковному движению испортили все дело, если не в конец, то надолго. Правда -- рано или поздно мы и без того столкнулись бы с греками за обладание Босфором. Но тут есть из-за чего! Царьград и вольности болгарской буржуазии -- разве можно это равнять?

[2] Наверное, цифры не помню.

[3] В царстве слепых и одноглазый король (фр.).

[4] Судьба, вместо того чтобы урбанизовать человека из народа, чаще всего лишь подчеркивает его грубость (фр.).

[5] Более европейской, чем Европа (фр.).

[6] Во "Времени" же была раз высказана мысль, что Белинский, если бы дожил до нашей эпохи, то бросил бы ту плоскую положительность, которой он стал было покланяться последнее время, и сделался бы славянофилом. Мне замечание это кажется верным. Как бы ни был умен и даже гениален мыслитель, он очень часто не предвидит крайних последствий того учения, которому он служит; я тоже думаю, что такой пламенный эстетик, каковым был Белинский, обратился бы к московскому духу при первом появлении Добролюбова и Писарева. Все это так, но этого не случилось; Белинский, так же, как и Григорьев, скончался не в годы упадка, а в полной силе развития ума и таланта. Поэтому последнее слово их особенно важно для определения их исторической роли. Последнее слово Белинского было: крайний европеизм и поґложительность. Таков он был в статьях "Современника" и особенно в отвраґтительном письме своем к Гоголю, с которым знакома вся Россия. Последнее слово Апол. Григорьева было, напротив, народность и своеобразие русской жизни. Незадолго до смерти своей, в маленькой газетке "Якорь", не имевшей успеха (как и следовало ожидать по национальной незрелости нашей публиґки), он хотел развить такую мысль: "Все, что прекрасно в книге, прекрасно и в жизни, и прекрасного в жизни не надо уничтожать", в частности, он прилоґжил эту мысль к защите юродивых, столь поэтичных в точных и реальных описаниях наших романистов, но имел в виду развить ее и шире.

[7] Самые либеральные учреждения этих стран, в смысле поучения (если уж признавались в равенстве и "говорильнях" поучительность..), вовсе не нужны для этого, и без них есть Англия, Соединенные Штаты и даже новая Италия.

[8] Примечание 1885 года. Систовские болгары так и сделали в 77-м году Едва только наши перешли Дунай, они в ознаменование "свободы" сняли пунцовые фески и надели черные европейские шляпы. Хороша свобода! Лакейская зависимость от вкусов или от идеалов во всем (кроме всеразрушаюших машин) измельчавшей и выцветшей Европы! Хороши, впрочем, с этой стороны и мы, русские! чего же требовать от болгар...

[9] См. "Византизм и славянство".

[10] Любой ценой (фр.).

[11] Примечание 1885 года.

Болгары под влиянием "свободы и цивилизации, надевшей на них шляпы и панталоны", очень скоро исправились от этого порока, от почтения к властям, которое покойный Карлейль считал высшим качеством в народе. Недавно болгарское простонародье в Филиппополе нагрубило даже Русскому Генеральному Консулу, когда он на улице увещевал людей оставить в покое греков, вывесивших свои национальные флаги в день рождения Короля. Кто-то из этой злой уже "просветившейся" толпы сказал даже г. Сорокину так: "Приказывай своим русским, а мы свободные болгары!" Это называется народная признательность братьев славян за пролитую нами кровь! Вот что значит -- шляпа и панталоны!

Источник: http://knleontiev.narod.ru/articles.htm

Михаил Смолин. Имперское геополитическое будущее России

На наших глазах православный мир вступил в свое третье тысячелетие. Его геополитическое положение в начале нового тысячелетия очень сложное. Православные народы или разделены (как русский с появлением на свет Украйны, Беларуси и других суверенных государств бывшего СССР, где русское население исчисляют в миллионах), или подверглись прямой интервенции (как сербы и черногорцы), или состоят во враждебных православному миру блоках (как греки в НАТО), или стремятся последовать за уже вступившими (как болгары, румыны и одурманенные идеологией «украинского сепаратизма» южнорусы).

Поствизантийский геополитический лидер православного мира — Россия — сегодня ослаблена тяжелой и продолжительной коммунистической болезнью и последовавшими за ней либеральными осложнениями, помноженными на развал единства страны и коммунистическое поражение в «холодной войне». Но главное в православном мире остается все же сохраненным — это единая Святая Соборная и Апостольская Вселенская Православная Церковь. И по обетованию Божию до скончания веков Ее не одолеют силы зла, «адовы врата». В духе мы, православные народы, остаемся едины, а значит, геополитическое единство продолжает оставаться всегда возможным в нашем будущем.

С падением Русской Монархии в феврале 1917 года и утверждением власти «перманентной революции» в лице большевиков православный мир перестал быть в глобальном смысле устойчивым и влиятельным. Крушение Российской Империи в 1917 году было равнозначно уходу в небытие Византийской Империи в 1453 году. Православие, как определенная геополитическая сила, как и тогда, в XX столетии, на время перестала играть очень важную роль удерживающего мир, с одной стороны, от анархии и варварства, а с другой — от какой бы то ни было однополярности и мирового диктата.

Погром православного мира был тотальным, коммунисты вели себя в стране как иностранные захватчики, уничтожая все, что возможно уничтожить физической силой. Для православной цивилизации большевики-атеисты в XX столетии стали тем же, чем для нее были турки-мусульмане XV века.

Современные коммунисты и сочувствующие им любят говорить о геополитической преемственности СССР внешней политике Российской Империи. Это утверждение подобно тому, если бы геополитическую экспансию Турецкой державы мы бы посчитали продолжением той же внешней политики, которую вела поверженная ею Византийская Империя. Здесь похожа лишь внешняя составляющая, сам вектор экспансии, определяющийся территориальными границами государств, но внутренняя сторона процесса, то есть то, что несла в себе экспансия, совершенно разнится. Византия, геополитически расширяясь, распространяла границы православного мира, Османская Порта — мусульманскую умму, Российская Империя — все те же границы Православного мира, СССР — коммунистические идеалы. В случае с турками и коммунистами налицо революция смыслов геополитических экспансий, радикальная смена экспортируемых идей.

В противодействие советской стране, стремящейся к расширению влияния коммунистических идей, отстроилась огромная трехсторонняя коалиция США, Западной Европы и Японии. Страны, противодействовавшие политике СССР, очень часто по инерции воспринимали всякое советское действие на международной арене как русскую экспансию, а потому создавали негативный образ прежде всего русского человека. Но такой взгляд на СССР указывал только на глубокую религиозно-историческую неприязнь к самой России и русской нации как многовековому фактору мировой политики, противодействующему западной цивилизации, а не на преемственность советской страны по отношению к дореволюционной России. Столь стойкое отрицательное отношение Запада к России даже под маской коммунистического режима лишь подчеркивало уверенность Запада, что Россия рано или поздно переживет и это увлечение коммунистическими идеями, представ вновь на мировой арене в своей старой традиционной роли ведущей православной державы.

Сейчас, в начале XXI столетия, отчетливо видно, что православная цивилизация с ее ценностями как бы ушла в совет¬ские времена с мировой арены в невидимый мир своей внутренней жизни, с задачей изжить религиозно-политическую коммунистическую болезнь, перенеся десятилетия невиданных по организованности и жестокости со времен первых веков христианства гонений.

Меж тем противостояние капиталистической и социалистической систем в XX веке, с их ядерным потенциалом, открыли эпоху, в которой мир может быть полностью уничтожен военными средствами, изобретенными самими людьми. Человечество не один раз было в прошлом столетии на краю гибели, чего раньше в его истории никогда не случалось. Мир, глобализируясь, становился все более небез¬опасным, все более хрупким из-за падения ценности человеческой жизни для отходящего от христианских убеждений Запада (для нехристианского Ближнего и Дальнего Востока человек всегда имел незначительную ценность) и из-за роста человеческих горделивых амбиций. Это перманентно критическое состояние безопасности двуполярного (капиталистического и социалистического) мира, кое-как уравновешиваемое опасностью получения ответного всесокрушающего ядерного удара, неожиданно превратилось в еще более критическое с устранением (или самоустранением) одного из полюсов противостояния.

Ожидаемое и одновременно потрясшее всех падение советской системы в 1991 году, кроме массы отрицательных моментов, дало нам, русским, потенциальный шанс на возрождение геополитической мощи православного мира в лице России. В системе двуполярности на каждый враждебный шаг (а по сути, всякий шаг рассматривался как враждебный) противоположная сторона должна была непременно отвечать адекватно, что было крайне утомительно для более слабой экономически советской стороны, в которой русские как нация несли самые большие издержки.

Сегодняшнее положение Российской Федерации (потенциально способной вырасти в новую Российскую Империю), являющейся все еще очень сильной в военном отношении страной, но находящейся в экономическом плане в ряду многочисленной когорты других среднеразвитых стран, дает возможность не перенапрягаться в прямом экономическом соревновании и политическом противостоянии с США. Сегодня валовый национальный продукт России составляет пять процентов валового национального продукта США и около одного процента мирового валового продукта. Сегодня для США потенциально более опасными противниками являются консолидирующийся Европейский союз (экономико-политическая опасность), бурно развивающийся Китай (военно-политическая опасность), претендующий на лидерство в Юго-Восточной Азии, и террористическая угроза из мусульманского мира (цивилизационная опасность).

У России появилась очень короткая по историческим меркам передышка, когда мы можем попытаться на фоне военно-политической борьбы США и Китая, экономического противостояния США и ЕС, войны США с мусульманским экстремизмом решать свои, чисто русские проблемы возрождения государственности, развития промышленности и экономики в целом, замирение внутреннего (в РФ) и внешнего (в СНГ) политического и этнического сепаратизма, а также инициировать и начать заново ставший современным и жизненно важным процесс «собирания русских земель».

Однако для этого необходимо решить немало внутренних проблем, в большинстве своем заложенных еще во времена социалистические. Так, сегодняшнее Российское государство несет в своем федеративном устройстве взрывоопасное деление страны на национальные республики, каждая из которых более или менее стремится встать на путь советских республик СССР — отделения от русского центра и разрушения единства государства. Российской Федерации срочно нужна радикальная реформа государственного устройства, направленная на унификацию разношерстного федерального деления (национальные республики и автономии, края, губернии, мегаполисы Москва и Санкт-Петербург) в строгие рамки единообразного губернского деления. Пример унитарной политики — объединение Коми-Пермяцкого автономного округа с Пермской губернией — необходимо расширить до масштабов всей страны.

В области религиозной и этнической политики также доныне остается немало наследия большевицкого прошлого. Секулярные и интернациональные мифы, легализованные в государстве еще коммунистами, продолжают ослаблять нас и сегодня. Нам продолжают указывать на то, что в России есть и католики, и баптисты, и иеговисты, и пятидесятники, и сатанисты, и татары, и чеченцы, и чукчи, и евреи, утверждая, что именно такое мультиэтническое разнообразие (хотя и крайне малочисленное каждое в отдельности, да и вместе взятое) не позволяет России быть ни православной, ни русской страной.

Действительно, Россия страна, в которой существует много религий, но это не значит, что Россия может разменивать свои православные традиции на униональные, секулярные религиозные проекты. В России действительно живет более ста народов, народностей и племен, но это не значит, что Россия должна реализовывать интернациональные идеалы в своей национальной политике. Российское государство действительно является общим домом для многих народов, не только для русских, но Россия не должна устраиваться и развиваться не по-русски. В противном случае такая Россия неизбежно мутирует и переродится в анти-Россию, мачеху для русского народа, и неизбежно рассыплется в исторический прах.

Русские не только создали нашу Родину как историческое сообщество, но и принесли на алтарь своего Отечества столько жертв во имя его свободы и самостоятельности, что вопрос об их особом уважаемом положении не должен ставиться под сомнение. Напротив, необходимо воспитывать уважение к такой роли русского народа в нашем Отечестве у граждан других национальностей. Россия принадлежит русским по праву рождения, по праву особой исторической ответственности, которая рождает и определенные права на свое творение. Русские никогда не дарили эти свои особые права первородства никому другому. Хотя бы потому, что Россия до сих пор существует. Если бы русские отказались в массе от своего онтологического выбора, своей ответственности за самобытность России, то она давно бы не существовала на евразийском пространстве как государство. Историческая ответственность и порождаемые ею определенные права русских не должны и не могут ущемлять никаких прав и чувств других национальностей нашей страны, это простая констатация исторического факта, который только и дает жизнь нашей стране.

Конечно, Россия — государство не только для православных и не только для русских людей, но устраиваться Россия должна следуя прежде всего православным, русским культурным традициям, одновременно оставаясь Родиной для многих иных религиозных конфессий и других народов.

В геополитическом плане, если Россия хочет продолжить свое государственное бытие и стать мощным и самобытным лидером православного мира, она должна подтвердить свои возможности и права на господство в Северной и Восточной Евразии. Россия как государственная общность родилась на евразийской равнине и в своем историческом развитии-экспансии овладела всей территорией этой равнины, достигнув таким образом своих естественных границ — границ, указанных самой природой. На евразийской равнине, как показывает история, может быть либо один геополитический хозяин, либо всеобщий хаос политических притязаний. Геополитиче¬ская миссия России в Евразии, таким образом, состоит в обуздании этого хаоса, подчинении себе всей евразийской равнины и обеспечении безопасности этой территории от своих соседей, населяющих окрестные горы и пустыни.

Подобное имперское будущее России как Срединного мира евразийского континента способна обеспечить только большая идеология. И эта большая идеология уже как религиозно-политическая доктрина может развиваться только на основе переведенных на язык имперских политических формулировок православных мировоззренческих установок. Православная вера несет в себе всеобъемлющий идеал переустройства как внутреннего человека (его души), так соответственно и всего окружающего человека мира, в том числе не упускается из виду и политическое устройство общества и государства в соответствии с историческими представлениями о них православного сознания.

Таким образом, имперское возрождение, о котором мы говорим, является перспективной и масштабной национальной идеей, альтернативной либеральному проекту, традиционной для русской государственности и православной цивилизации, культивирующей консервативность нравов и семейных устоев, охраняющей русскость России и инициирующей волевую властную жизнедеятельность, способную к крупным и быстрым государственным и общественным мобилизациям.

16 октября 2009 г.

Смолин Михаил Борисович — главный редактор журнала, кандидат исторических наук. Исполнительный директор Фонда «Имперское возрождение». Руководитель Православного центра имперских политических исследований

Источник: Фонд Имперского Возрождения

Михаил Смолин. Институционализация идеологии в России

Все исторически великие нации имели и имеют набор основополагающих стержневых мировоззренческих представлений, которые служат им как измерительные параметры, критерии истины. Именно эти мировоззренческие представления (которые складываются раз и навсегда, когда нация входит в свое взрослое состояние) являются теми идеалами, которые нация культивирует в мирное время и защищает во времена посягательства на ее существование.

Сегодня, к сожалению, в нашей стране нет общепринятой на государственном уровне официальной (гражданской) идеологии, идеологии как системы взглядов, идей, отражающих отношения России как государства и русского гражданского общества к окружающему миру.

Власть и идеология

Любой общественный союз строится на основе психологической кооперации. В обществе вступают во взаимодействие чувства, представления и желания отдельных человеческих личностей, создавая ту общность, которую мы привыкли называть народом. Подобная общественная кооперация предполагает некое общее направление в одну сторону этих разнообразных и противоположных чувств, хотений и представлений.

Для этого нужна направляющая сила, или, другими словами, власть. И она появляется как последствие этого объединительного общественного процесса и становится важнейшим фактором его совершения. Осмысливает же этот процесс идеология, кодифицируя в своем идейном багаже (корпусе) те идеалы, которые и стали мировоззренческим материалом для строительства государства.

Власть создает в обществе определенный правопорядок. Она приводит разные произвольные личные желания членов общества к подчинению некоторым общеобязательным и общепонятным нормам поведения, поскольку способна к принуждению.

Идеология создает в обществе столь же определенный мировоззренческий порядок. Она не способна к физическому принуждению, но идеология способна к нравственному, идеократическому требованию сообразовываться в своих личных идейных стремлениях с общепризнанными ценностями и традиционным мировоззрением (коллективной инцивидуальностью, отличительностью, самостью).

Достаточно развитое общество не может удовлетворятся только применением права против преступника, но хочет подтвердить свою устойчивость, защитить свои идеалы и от ниспровергателей общественных устоев, в отношении которых уголовный закон часто не применим. Идеология постулирует то, что уже есть в обществе, или то, что общество хочет, чтобы было в нем.

Государственная власть есть сила, вытекающая из сознания гражданами их зависимости от государства. Сознательное подчинение — важнейшая психологическая составляющая, поддерживающая значимость власти в государстве. Подчинение часто не зависит от личных качеств правителей. Власть же есть именно то, что объединяет государство в одно целое.

Власть государства над гражданами выражается не только в пассивном подчинении правительственным повелениям, но и в том, что граждане сами сознают себя обязанными активно относится к потребностям государства. И здесь идеология совершенно незаменима, именно она — воспитатель патриотической сознательности в гражданах.

Государственная власть никогда не может опираться исключительно на физическую силу уже потому, что правительство в каждом государстве всегда является меньшинством в обществе. Вот почему наиболее важною опорою для власти являются чувства национальной солидарности и патриотизма: они побуждают граждан исполнять предписания закона, даже в тех случаях, когда им приходится стеснять себя в своих отношениях к государственной власти.

Для того чтобы власть могла в своей деятельности опереться на сознание подчиняющихся, необходимо, чтобы ее действия находились в известном соответствии с этим сознанием подвластных, с теми идеологическими представлениями, какие они имеют о государстве, религии, справедливости, об идеалах общественных.

Государство появляется как высший этап развития общества для охраны внутриобщественной свободы и порядка. Идеология — как высший этап осознания обществом самого себя, как мировоззренческий институт, стоящий на страже идеалов. Армия, министерство внутренних дел и спецслужбы отстаивают суверенитет страны средствами физического противодействия, идеология — защищает суверенитет в области мировоззренческой, в области недоступной физическому воздействию.

Идеология как общественная институция

Идеология есть система функционирования идей, включенных в практическую политику. Идеология это то, что мы думаем о себе, то к чему мы стремимся.

Идеология есть конституированный правильный (для общества ее исповедующего) мировоззренческий набор взглядов и идеалов, регулирующий отношения отдельных лиц в человеческом обществе.

Идеология есть совокупность мировоззренческих норм, с одной стороны, принятых, традиционных, поощряемых, пропагандируемых в обществе, а с другой стороны — накладывающих определенные мировоззренческие ограничения на внешнюю свободу лиц в обществе.

Идеология кодифицирует, возводит в систему традиционные мировоззренческие пристрастия нации, тем самым собственно и создается единая общественная организация. Численная масса населения через общую идеологию становится гражданской нацией, способной на единство действия. Идеология соединяет невидимыми мировоззренческими нитями общественные единицы в единую гражданскую силу.

Чрезмерный плюрализм, вплоть до антагонистического, в современной нам политической жизни России губителен для единства общества. Идеология помогает ощутить гражданину свою связь с целым (Цивилизацией, Церковью, государством, обществом, своим социальным слоем, семьей). Идеология, наряду с перечнем идеалов, есть еще и система взаимоотношений гражданина и общества, в котором он живет.

Человеку свойственно искать идеального и стремиться к благосостоянию и блаженству, идеология должна и способна находить такие социальные и духовные идеологемы, которые бы способствовали наиболее бесконфликтному возрастанию гражданских добродетелей (патриотизма, доблести, честности, жертвенности по отношению к государству и обществу) по возможности в каждом жителе нашей страны. Умственное, нравственное и общественное развитие народов, выдающиеся черты самобытности их цивилизаций тесно связаны с этой «светской религией».

Идеология в конечном итоге должна ответить каждому жителю нашей страны, вступающему в свои гражданские права, на вопросы: «Почему мы — это единое общество?», «Кто мы?» и «Почему мы — не они?» (вопрос самобытности), то есть помочь сформировать его национальную и политическую идентичность.

Идеология говорит об идентичности. Национальная идеология есть рационализация бессознательных идей, чувств, врожденных представлений, стереотипов мировосприятия, свойственных психологическому портрету нации.

Идеология помогает гражданину ориентироваться в социальном пространстве. Она формулирует мировоззренческую матрицу национальной идентичности, способствующую формированию лояльности (в идеале — любви) гражданина к своему национальному государству и обществу.

И если в идеологии не будут достаточно отражены национальные мировоззренческие стереотипы (скажем, что Православие является нравственной и мировоззренческой доминантой нашего мира, что Россия — это историческое русское государство), то у гражданина будет расти чувство отчужденности, обделенности, ненужности и даже враждебности.

Значимость национальной идентичности прямо пропорциональна опасностям, которые грозят обществу. Сегодня Россия сталкивается в целым спектром таких проблем в области безопасности. Таким образом, значимость национальной идентичности повышается.

Угрозы идеологической безопасности России

Современная политология давно уже анализирует войны, ведущиеся в пространстве массового сознания. Их принято называть консциентальными войнами, предметом которых является поражение или уничтожение определенных типов сознания. Часто во время подобных войн стремятся навязать новые толкования уже принятых массовым сознанием идеологем.

Поражение в таких войнах, приобретающих тотальный размах, особо опасно. Оно приводит к уничтожению национальных типов сознания, и вследствие этого происходит переорганизация целых территорий и общностей. Происходит разложение и переформирование национальной идентичности.

В связи с этим можно сформулировать целый ряд современных угроз идеологической безопасности России:

1. Слабая осознанность гражданской идентификации у граждан РФ, что подрывает устойчивость государства и общества. Отсутствие религиоведческого образования населения в установках традиционных религиозных движений России. Слабое, подражательное развитие обществоведческих (политологических, социологических и исторических) наук в России.

2. Утрата локализации идентичности экономическими и научными элитами нашего общества. Работая в других странах, переезжая из страны в страну, представители элит почти полностью утрачивают локализацию своей идентичности в нашей стране. Формируется космополитичная, бинациональная или мультинациональная идентичность и интересы экономические и научные не связываются более с Родиной.

3. Идейный сепаратизм. Над Россией нависла явственная угроза потери контроля со стороны государства над базовыми национальными идеологическими институтами (религиозными, образовательными, средствами массовой информации). Усиливается влияние политических идей, транслируемых западными идеологическими институтами, продолжается религиозная агрессия иностранных религиозных сект и т.д.

4. Идеологическая неопределенность правового и государственного статуса русского народа, в среде которого настроения в стиле «Россия для русских» разделяют уже 60% населения. Отсутствие такового особого статуса (в том числе и в Конституции) вызывает чувство отчужденности, обделенности, ненужности и даже враждебности.

5. Религиозный сепаратизм. Двадцать первый век многие политологи называют «реваншем Бога». Во всем мире, быть может, только кроме Западной Европы, идет религиозное возрождение. В связи с этим реальностью становится проблема «сверхнациональной» идентичности когда христианские деноминации, иудейские, буддистские или мусульманские общины начинают идентифицировать себя с теми кто живет далеко от нашей страны и разделяет их веру, отождествляясь со своими религиозными центрами в большей степени, чем со своими согражданами.

6. Гражданский сепаратизм. В национальных республиках в составе РФ (Якутия, Адыгея, Татарстан) в среднем 20% населения считают себя в первую очередь гражданами не России, а своих республик. В Чечне, Ингушетии, Дагестане этот процент значительно выше.

Широко распространено стремление встроиться в доминирующий политический курс и интерпретировать, часто исказив, его смысл в интересах политических и экономических элит регионов.

7. Культурный сепаратизм. Широкие массы молодых граждан России живут в культурном отношении интересами зарубежных культурных событий.

Подавляющее большинство мигрантов из бывших республик СССР, прибывая в Россию, не интегрируются в русскую культуру, а остаются носителями культур тех регионов, откуда они прибыли.

8. Нравственная угроза безопасности. Отсутствие государственного контроля за нравственностью в обществе. Сегодня 70% населения выступают за морально-этическую цензуру СМИ. Проблема перезрела и во многом стала вопиющей. Необходимо поставить под контроль общества продукцию средств массовой информации и коммуникации в сфере, касающейся нравственной безопасности.

Организация идеологических институтов страны

Все эти идеологические угрозы необходимо решать комплексно. Для этого у государства должны быть соответствующие идеологические институты.

В первую очередь нужно организовать Министерство идеологической безопасности при президенте Российской Федерации. При этом государственном органе необходимо иметь сеть аналитических институтов (исторический, политологический, социологический, религиоведческий, экономический, культуролого-искусствоведческий), занимающихся:

— мониторингом политической, религиозной, культурной ситуации в стране, в странах СНГ и в дальнем зарубежье;

— подготовкой для высшего руководства страны материалов как стратегического, так и оперативно-тактического характера;

— разработкой фундаментальных идеологических проблем;

— оценкой инициатив других органов власти с точки зрения соответствия их идеологической линии государства;

— практическими мероприятиями.

Эта система идеологической безопасности должна иметь широкие издательские (журналы, газеты, сборники, книги, брошюры) и полиграфические возможности (типографии), радио, телевизионные и интернет ресурсы, образовательные учреждения (университет и специализированные институты).

Внутри нашей страны, в странах СНГ и дальнем зарубежье необходимо наличие филиальной сети, в том числе и корреспондентской. Где это будет невозможно — необходимо открывать аффилированные с Министерством частные общественные организации.

Все это позволит осознанно реагировать на идеологические вызовы времени и вести работу как внутри страны по ее мировоззренческому сплочению, так и во вне, ясно позиционируя и жестко отстаивая национальные интересы России.

(3 декабря 2008 г.)

Смолин Михаил Борисович — главный редактор журнала, кандидат исторических наук. Исполнительный директор Фонда «Имперское возрождение». Руководитель Православного центра имперских политических исследований

Источник: fondiv.ru/articles/2/308/

Мончаловский О.А. Главные основы русской народности

В статье доктора И.С. Святитского под заглавием «Съезд славянских студентов в Праге», напечатанной в 113 номере «Галичанина», находится следующее место: «Благоговейное преклонение пред культурой заставило бы, наверно, как славянских "русофилов"', так и галицких "москвофилов", не только не протестовать против последовательного и естественного требования украинской молодежи получить малорусский университет во Львове, а наоборот, оно заставило бы одних и других искренне поддержать это требование, осуществление которого только причинилось бы к культуризации Прикарпатской Руси, а тем самым и всей русской земли».

Я прочитал это место с понятным недоумением, во-первых, потому, что оно было напечатано без оговорки со стороны редакции «Галича¬нина», во-вторых, что это написал доктор И.С. Святитский. Первое обстоятельство выясняется само собой: доктор И.С. Святитский подписался под своей статьей и тем самым принял на себя всю ответственность за выраженные в нем мнения. Второе обстоятельство постараюсь я выяснить, а так как доктор И.С. Святитский высказал свое мнение печатно и всенародно, то и я возражу на него печатно и всенародно.

Я знал, что доктор И.С. Святитский - либерал и поклонник «общечеловеческой культуры», но не предполагал, что его преклонение пред либерализмом и «общечеловечеством» дошло до отречения от национального и культурного единства русского народа и до признания «естественности» требования «украинской» молодежи, значит - естественности украинского сепаратизма. Я был далек от такого предположения уже потому, что доктор И.С. Святитский считает себя членом русско-народной партии, издает журнал «Живая мысль» на русском литературном языке, употребляет его в частной и общественной жизни и для содействия его распространению в Галицкой Руси составил даже «Руководство к изучению русского литературного языка» в двух частях.

Само собою понятно, что мне нет никакого дела до личных взглядов и мнений доктора И.С. Святитского, но раз он высказывается всенародно по основным вопросам, нельзя ему не возразить, тем паче что его вышеприведенное мнение может еще больше затемнить проясняющийся у нас уже взгляд на русскую народность и украинский сепаратизм, а главное, смутить и сбить с толку не одного из молодых русских галичан, не окрепших еще в понимании главных основ русской народности.

Доктор И.С. Святитский утверждает, что «благоговейное преклонение пред культурой» заставило бы галицких «москвофилов» «не только не протестовать против последовательного и естественного требования украинской молодежи получить малорусский университет во Львове, а наоборот, оно заставило бы их искренне поддержать это требование, осуществление которого только причинилось бы к культуризации Прикарпатской Руси, а тем самым и всей русской земли».

Что такое культура? Культура - это совокупность умственных плодов данного народа, его язык, литература, религия, искусство, промышленное производство, нравы, обычаи и его мировоззрение, а если народ имеет самостоятельный политический быт, то к его умственным плодам принадлежат также его государственность и гражданственность. Это определение относится к национальной культуре, совокупность же умственных плодов всех народов дает так называемую общечеловеческую культуру.

Пред которой же из этих культур пришлось бы мне «благоговейно преклониться» если бы я пожелал исполнить веления доктора И.С. Святитского? Из выражения доктора И.С. Святитского, находящегося в оговариваемой статье, что он мечтает выкупаться в «общечеловеческом культурном океане», выходило бы, что «москвофилам» следовало бы сделать «благоговейное преклонение» пред «общечеловеческой культурой». Но общечеловеческая культура не признает национальности, она космополитична, ибо все, что носит на себе отпечаток национальности, принадлежит к культуре данного народа, к национальной культуре. Если, однако, «общечеловеческая» культура не признает национальности, то зачем «украинской» молодежи требовать, а нам, «москво¬филам», поддерживать требование учреждения «украинского» университета во Львове, коли «общечеловеческой» культуре можно удобно и без борьбы приобщиться и на польском преподавательном языке существующего уже Львовского университета? Так как, однако, требование «украинской» молодежи получить во Львове «украинский» университет - чисто национально, то ясно, что в данном случае нам бы пришлось преклоняться не пред «общечеловеческой», только пред национальной культурой.

Но пред какой? Так как вопрос касается «украинского» университета, то из слов доктора И.С. Святитского следовало бы заключить, что пред «украинской» культурой. Существует ли, однако, «украинская» культура? Для того чтобы могла быть «украинская» культура, необходимо существование «украинского» народа. Но народа такого имени пока нет, по крайней мере в Галичине. Есть только «украинская» разновидность русского народа, подобно тому как в Галицкой Руси есть подольская, гуцульская и лемковская разновидности. Если же нет «украинского» народа, то ясно, что не может быть и «украинской» культуры. Как же мне, «москвофилу», искренне желающему содействовать «культуризации Прикарпатской Руси, а тем самым и всей русской земли», поступить? Пред «общечеловеческой» культурой не могу преклониться, ибо она международна, космополитична и член каждого народа, увлекающийся, или, лучше сказать, страдающий общечеловеческой скорбью, пропадает для своего народа, тонет в «общечеловеческом культурном океане», то есть делается космополитом. От принципа народности я не могу отказаться и потому, что он есть крупнейшее историческое явление последнего времени и составляет ось, на которой вращается вся политическая история всех народов. Под знаменем национальности народы добивались свободы и силы, под ее покровом они росли и крепли; национальная идея питала и питает их лучшие желания, вызывает на сцену истории новые силы. Пред «украинской» культурой также мне невозможно преклониться, ибо ее нет.

На каком же основании доктор И.С. Святитский утверждает, что осуществление «естественного требования украинской молодежи получить малорусский университет во Львове» (эта молодежь называет предмет своих требований по-своему «украинским», по-немецки ruthenisch, а по-чешски rusinsky) културизовало бы Прикарпатскую Русь и всю русскую землю? Ведь трудно допустить, что он написал это только ради красного либерального словца, ибо, как я уже выше отметил, в том утверждении содержится отречение от национального единства русского народа и признание самобытности «украинского» народа, значит, с русской национальной точки зрения ересь, хуже саддукейской с религиозной точки зрения!

Остается предположить, что только либерализм завел доктора И.С. Святитского на путь отречения от главных основ русской народности. Но этот либерализм завел доктора И.С. Святитского и в дебри явных противоречий. Во-первых, мнение доктора И.С. Святитского резко противоречит его личной деятельности и стремлениям как редактора «Живой мысли», издаваемой на русском литературном языке, и как составителя руководства для изучения русского литературного языка теми же галицкими малороссами, которых бы он хотел облагодетельствовать «украинским» университетом. Мало того, мнение доктора И.С. Святитского противоречит и самому понятию слова «культура». Если он, как и должно, под словом «культура» подразумевает совокупность умственных плодов народа, то ему не следовало отважиться на риско¬ванное утверждение, будто «украинский» университет во Львове в состоянии содействовать «культуризации Прикарпатской Руси и всей русской земли». Университет - это высшее учебное заведение, в котором юноши завершают свое образование, свое культурное просвещение. Какое же образование может дать «украинский» университет, если нет «украинской» культуры?

Ведь доктору И.С. Святитскому хорошо известно, что у каждого из немногих профессоров Львовского университета, занимающих кафедры с преподавательным «украинским» языком, есть своя особая, самостоятельная научная терминология, свой особый, самостоятельный и самородный язык, от которых может прийти в ужас и галицкий русин, и российский «украинец». Для того чтобы выразить мысли, необходимо знание языка; для того же чтобы выразить культурные мысли, обнимающие все области человеческого знания, необходим образованный, культурный язык, имеющий богатую и твердо установленную научную терминологию. Для таких, однако, высоких целей «украинский» язык не годится, так как он в сущности и не язык, а только искусственная смесь русских, польских и каждым из «украинских» произвольно выдумываемых слов и выражений вроде знаменитой «закавыки» покойного М.П. Старицкого (переведшего гамлетовское: «Быть или не быть, вот в чем вопрос» как «бути чи не бути, ось закавыка»).

Мы, русские галичане, или, как доктору И.С. Святицкому угодно было нас назвать, «москвофилы», исповедуем на основании науки, действительной жизни и глубокого убеждения национальное и культурное единство всего русского народа, а посему признаем своими пло¬ды тысячелетней культурной работы всего русского народа. Эта работа выразилась: в русском литературном языке, создавшемся на основании старославянского языка и наречий всех ветвей русского народа, объединяющем все эти ветви и получившем мировое значение; в богатейшей изящной научной словесности; у нас в Галицкой Руси в церковной и общественной организации, в России же в государственности и гражданственности. Что же представляет собою украинство, то есть украинский сепаратизм с его основами, явлениями и целями, по крайней мере у нас, в Прикарпатской Руси?

Украинствовать значит: отказываться от своего прошлого, стыдиться принадлежности к русскому народу, даже названий «Русь», «русский», отказываться от преданий истории, тщательно стирать с себя все общерусские своеобразные черты и стараться подделаться под областную «украинскую» самобытность. Украинство - это отступление от вековых, всеми ветвями русского народа и народным гением выработанных языка и культуры, самопревращение в междуплеменной обносок, в обтирку то польских, то немецких сапог (первоначально «украинцы» держались полы польской, теперь же, как свидетельствует издаваемый в Вене журнал «Ruthenische Revue», ухватились за немецкую), идолопоклонство пред областностью, угодничество пред польско-жидовско-немецкими социалистами, отречение от исконных начал своего народа, от исторического самосознания, отступление от церковно-общественных традиций. Украинство - это недуг, который способен подточить даже самый сильный национальный организм, и нет осуждения, которое дос¬таточно было бы для этого добровольного саморазрушения!

И могут ли ввиду этого «москвофилы», как советует доктор И.С. Святитский, поддерживать украинство в его целом или в любом из его стремлений? Мы, сознательные русские галичане, обязаны бороться с украинством, и я понимаю эту борьбу так: это борьба культурная, а не партийная из-за преобладания одной или другой партии, только из-за преобладания русской культуры над возвращением к первобытному состоянию народа. Лучшим доказательством, что это борьба культурная, служит хотя бы борьба из-за орфографии и фонетики, то есть борьба грамотности с безграмотностью.

Что русская культура есть и что она все более и более проникает в среду русского населения Прикарпатской Руси, этого не станет отрицать и доктор И.С. Святитский, ибо он сам посредством распространения русского литературного языка содействует ее насаждению. И не только в распространении русского литературного языка заметно у нас проявление русской культуры. Русская сознательная мысль все более расширяется, углубляется, крепнет и охватывает такие круги народа в отдаленных углах нашей родины, куда еще недавно не проникал ни один луч умственного и нравственного света. Рядом с детским лепетом подделывающихся под народный говор бездарностей раздается громкая и важная речь Гоголя и Пушкина. Богатство русской литературы и проникновение ее во все слои народного организма являются залогом развития народа. Переход от того, что одинаково понятно каждому и что каждым могло быть создано, к тому, что мыслила и чувствовала выде¬лившаяся из народа, себя обдумавшая прозорливая русская душа, переход от народного творчества к личному - великий прогресс. Наш народ стал выходить из того периода зачатков идей и чувств, который был создан песней, сказкой, пословицей, ибо он может пользоваться и действительно пользуется личным творчеством таких великанов русской мысли, как Достоевский и Толстой.

Изящную русскую литературу читают у нас добровольно не только «москвофилы», но и «украинцы», а без русской научной литературы не обойдется самый завзятый противник «московщины». Еще покойный Михаил Драгоманов советовал галицким «украинцам» изучать русский литературный язык и русскую литературу. Между тем по либеральному предписанию доктора И.С. Святитского мы, «москвофилы», должны поддержать учреждение «украинского» университета во Львове (и это в то время, когда галицко-русские студенты на съезде славянских студентов Австрии ставят требование учреждения кафедр русского языка и русской литературы в Львовском университете) и тем самым косвенно отказаться от изучения русского литературного языка и богатой русской словесности. Я уверен, однако, что и доктор И.С. Святитский не хотел бы суживать своего и своих земляков духовного существования и развития до размеров знакомого округа или страны, говорящей на наречии, то есть добровольно замыкать себя, ибо такое ограничение угрожало бы полной нищетой духа, а не содействовало бы «культуризации Прикарпатской Руси, а тем самым и всей русской земли». Сто экземпляров «Нивы» за один год с приложением сочинений малоросса Н.В. Гоголя или великоросса Ф.М. Достоевского гораздо более сделают для культуризации Прикарпатской Руси, чем кафедра «украинского» языка и литературы в Львовском университете. О культуризации «всей русской земли» «украинским» университе¬том во Львове нечего даже и говорить. «Русская земля» - это великое слово, и его не следует всуе произносить.

Люди, горящие любовью к русской земле, связываются воедино мыслью служить ей, для них весь смысл жизни заключается в служении и преданности своей отчизне, ибо они убеждены, что невозможно служить человечеству помимо своей родной земли. Как же относятся «украинцы» к русской земле? В то время, когда все стремление человечества направлено к духовному соединению в одну великую, мировую семью, они разъединяют один народ; когда люди разных языков выдумывают для сближения «волапюк», они для разъединения русского народа изобретают «украинский» язык. Между тем русская земля есть тот связующий центр, который должен соединять членов русского народа. Но что такое русская земля?

Это великое и священное слово я поясню при помощи статьи, напечатанной в харьковском журнале «Мирный труд» № 1 за 1904 год, дополнив ее именами заслуженных галицко-русских деятелей.

«Русская земля - это те географические условия, в которых живет русский человек, та географическая обстановка, в которой прилагается его труд. Русская земля - это горы и зеленые равнины, степи и луга, по которым текут голубыми лентами к востоку, северу, западу и югу полные реки и ручьи, это необозримые поля разнообразных хлебов, на которых зреют золотистые жатвы, это бесконечные леса, из которых строится деревянная Русь, это темные недра земли, в которых хранятся неизведанные сокровища, это обширные моря и океаны, окаймляющие границы, это свод небесный, покрывающий нас своим звездным шатром, это солнце, это лучи, это теплота, объемлющая нас отовсюду.

Русская земля - это энергия, это сила русского человека, накопленная веками и теперь прилагаемая к созиданию русского быта; это та энергия, которая, суммируясь в натуре русского человека, создала наконец такое беспримерное в мире государство, занимающее шестую часть суши земного шара, которое весь свет изумляет своим величием. Русская земля - это тот мужик, тот барин, тот купец, мещанин, тот мастер, зодчий и знатец - словом, тот русский богатырь, который другую тысячу лет без устали делает свое дело. Русская земля - это все то, что произвел русский человек своими сохами, плугами, боронами, топорами, штыками, пушками, кораблями, барками, фабриками, заводами и всякими другими приспособлениями.

Русская земля - это русский народный гений, это духовные творческие силы русского народа, своеобразный склад его ума, его фантазий, его отношения к вещам, это продукты нашего творчества в науке, искусстве, в литературе. Русская земля - это наши ученые, наши писатели, наши поэты, музыканты, живописцы, это Ломоносов, Державин, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Достоевский, это Лобачевский, Менделеев, Захарьин, это Брюлов, Васнецов, Маковский, Верещагин, это Глинка, Даргомыжский, Серов, Чайковский, это Белинский, Хомяков, Аксаков, Карамзин, Соловьев; из галицко-русских - Денис Зубрицкий, Наумович, Вербицкий, Лавровский, Устыянович, Иероним Аноним и весь многочисленный сонм работников в разнообразных областях духовного творчества, наполнивших сокровищницу русской культуры своими бесценными вкладами от времен древних и доныне.

Русская земля - это наша святая Церковь и вера, под благодатным осенением которой мы родились, основали свои семьи, делали свои дела и под благословением которой мы умрем, та вера, которая утешала нас в скорбях и бедствиях, возвышала в радости, воодушевляла мужеством и давала сердцу неиссякаемую усладу; это обряд с славянским богослужебным языком, который спас Прикарпатскую Русь от латинства и сохранил ее доселе русскою. Русская земля - это русские храмы и монастыри, русские святители и святые.

Русская земля - это русская история, это наши предки, их подвиги и труды, пролитая ими кровь, их радости и горе, слезы и страдания, это наши воспоминания, сказания, наше бытописание, все то, что вспоило и вскормило нас такими, каковы суть русские люди, какова есть русская народность. Русская земля - это все наше прошедшее, всосавшееся в нашу плоть и кровь, определившее наши наклонности и настроения, влиявшее на наши привычки и склад ума.

Русская земля - это, наконец, те идеалы, которые объединяли, одухотворяли, оживляли и двигали то исполинское и многостороннее целое, которое мы называем священным именем своего отечества и без которого оно не было бы тем, чем оно есть. Это те идеалы, которые преподносились взору наших предков в их созидающей исторической деятельности и которые по преемству восприняты всеми русскими людьми. Это те идеалы, которые соединяют прошедшее с настоящим и указуют на будущее».

И эту русскую землю думает доктор И.С. Святитский культуризовать «украинским» университетом, язык которого не только не простирается дальше Збруча, но непонятен и не нужен даже в самой Галичине?

Остается еще выяснить отношение галичан, сознающих национальное и культурное единство русского народа, к «украинскому» языку и всему тому, что с ним связано. Это отношение точно определил Съезд мужей доверия русско-народной партии, состоявшийся 27 января (7 февраля) 1900 года во Львове (См. брошюрку: «Съезд мужей доверия русско-народной партии и ее организация», Львов, 1900), следующими словами: «Русско-народная партия в Галичине исповедует на основании науки, действительной жизни и глубокого убеждения национальное и культурное единство всего русского народа, а поэтому признает своими плоды тысячелетней культурной работы всего русского народа.

Русско-народная партия твердо убеждена в необходимости для русского населения Австрии образоваться и развиваться без разрыва связи с традицийными основами русского народа и верить, что только на культурно-исторической почве лежат пути к развитию и возвышению нашего теснейшего отечества (то есть Галицкой Руси).

Задача русско-народной партии состоит в стремлении и старании не только защищать русское население в Австрии от его национальных противников и от убийственного для русской народности и Церкви социализма, но и путем просвещения самой себя и народа в духе и направлении, указанными историей, развивать его национальные и культурные силы.

Принимая во внимание принадлежность русского населения Галичины к малорусскому племени русского народа, а также местные условия, русско-народная партия признает природную необходимость и целесообразность просвещать русское население Галичини на его собственном, галицко-русском наречии, не отказываясь, однако, от помощи, какую для русского народа в Австрии может дать и действительно дает общерусский язык и общерусская литература, представляющие национальное и культурное выражение всего русского народа».

Второй съезд мужей доверия русско-народной партии, состоявший¬ся 20 января (2 нового стиля февраля) 1903 года во Львове, дополнил приведенное определение следующим постановлением, предложенным автором сих строк и доктором И.С. Святитским: «Съезд мужей доверия русско-народной партии в исполнение ее программы, единодушно одобренной съездом мужей доверия из целого края, состоявшимся 27 января (7 февраля) 1900 года и принятой общим собранием членов политического общества "Русская Рада" во Львове 16 (29) мая 1902 года, взывает всех деятелей и членов русско-народной партии к всестороннему распространению во всех слоях русского населения Галичины русского языка, русской науки и словесности, единственно способных обеспечить культурное развитие и успевание русского народа в Австро-Угорщине».

Ввиду этого совершенно ясного и положительного постановления, предложенного и доктором И.С. Святитским, его новейшее мнение, будто «украинский» университет во Львове будет содействовать культуризации Прикарпатской Руси, является резким противоречием.

Мы, русские галичане, любим и должны любить наше галицко-русское наречие и радо употребляем его в домашнем обиходе; мы любим и должны любить и Украину, как неделимую часть русской земли и великого русского национального организма. Но подобно тому, как мы,любя несовершенный лепет наших детей, не можем и не должны заступить им выразительной и совершенной речи взрослых людей, так не можем и не должны заступить «украинским» или каким бы то ни было иным наречием русского языка - совершенного, полного, богатого и культурного русского языка, способного выразить все человеческие мысли и пояснить и представить все области знания культурного человечества. Любя Украину как часть русской земли и русского национального организма, мы, однако, не можем и не должны ставить ее выше всей Руси, то есть ставить часть выше целого, ибо если бы уж на то пошло, чтобы делить неделимую Русь, то Галицкая Русь имеет гораздо более исторических прав и фактического основания, хотя бы в нынешней отдельной от остальной Руси жизни, чтобы Украина подчинилась ей, а не она Украине, тем более что галицко-русское наречие ничем не хуже «украинского», имеет же пред «украинским» то важное для нас преимущество, что оно - наше родное.

Признавая, однако, несовершенство галицко-русского наречия для высшего образования и для культурных целей, одним словом, для преподавания предметов университетского образования, мы никак не можем согласиться, чтобы это несовершенное наречие было в Львовском университете заступлено таким же самым несовершенным «украинским» наречием, которому, несмотря на старания и потуги «украинских» сепаратистов, никогда не догнать русского литературного языка и никогда не достичь его совершенства и культурности.

Вывод из вышесказанного ясен: русские студенты, представители студенческих обществ «Друг» во Львове, «Карпат» в Черновцах и «Буковина» в Вене, поступили патриотично, разумно и целесообразно, выступив на съезде славянских студентов в Праге, состоявшемся 14 (27) мая 1904 года, с требованием, чтобы правительство ввело в средние учебные заведения Восточной Галичины обучение русскому литературному языку как обязательному предмету и чтобы учредило кафедры русского литературного языка и общерусской литературы в университетах во Львове, Черновцах и Вене.

И это требование, по крайней мере относительно Галичины и Львова, может и должно быть осуществлено. Забота об его осуществлении должна почивать на управлении русско-народной партии, на ее обществах и членах и на живом содействии галицко-русской университетской молодежи. Конечно, учреждение кафедры русского языка и литературы в Львовском университете, в Львовской политехнической школе и в Львовской торговой академии, как и обязательное преподавание русского языка в гимназиях Восточной Галичины, зависит главным образом от правительства и поляков, но следует надеяться, что последние сами сознают интерес своих сынов в знании русского языка. Ведь это просто срам для польского университета во Львове, что в нем нет кафедр русского языка и литературы, между тем как такие кафедры давно существуют в немецких, французских и английских университетах. Что и галицкие поляки сознают необходимость знания русского языка, доказывает факт, что он преподается в иезуитской гимназии в Хирове. Когда в 1903 году в галицком сейме решался вопрос учреждения малорусской гимназии в Станиславове, некоторые польские депутаты сейма подняли вопрос об «утраквизации» галицких гимназий, то есть о преподавании одной части предметов на польском, другой же части на малорусском языке, а также о введении обязательного преподавания малорусского языка во все польские гимназии Галичины. Во время обсуждения этого вопроса в польском клубе галицкого сейма многие члены клуба справедливо заявили, что они предпочли бы введение во все галицкие гимназии обязательного преподавания «российского», то есть русского литературного языка, так как его знание принесло бы действительную пользу ученикам.

В самом деле, для людей культурных русский язык и русская литература - насущная необходимость. Они, конечно, не нужны ни для жидовского водоноса, ни для панского «посепаки», ни для войта, прислужника старосты. Для таких людей они роскошь. Ибо что такое для сельского «оглядача» скота «Евгений Онегин» Пушкина, «Мертвые души» Гоголя, «Преступление и наказание» Достоевского, «Война и мир» Толстого? Меньше, чем «Луц Заливайко» или «Справа в селе Клекотине». Но, повторяю, для людей культурных русский язык и русская литература крайне необходимы, и было бы глупо и жестоко отнять от учащихся эти источники культуры, если они могут и должны быть доступны так же в галицких гимназиях и в львовских высших учебных заведениях, как они доступны ныне в частном обучении.

Льщу себя надеждой, что я достаточно ясно представил по меньшей мере неуместность уступки, сделанной доктором И.С. Святитским в пользу «украинского» сепаратизма. Замечу еще, что либерализм, подсказавший доктору И.С. Святитскому его мнение, - опасный для русского народа элемент. Либерализм силится подменить народность космополитизмом, веротерпимость - индифферентизмом, религию - наукой. Верность этого подтвердил сам доктор И.С. Святитский, ибо он, последуя либерализму, отступил от основных начал русской народности. Между тем мы, сознательные русские галичане, не строим китайской стены, чтобы отделить себя от общечеловеческого прогресса, но хотим, чтобы стены нашего национального здания остались целы.

Примечания:

 

 

Данная статья была напечатана отдельной брошюрой во Львове, в 1904 году, в типографии Ставропигийского института. Мончаловский Осип Андреевич (1858-1906) - русский галицкий публицист. Родился в селе Сушне, Каменецкого уезда Галичини, в семье народного учителя. Окончил юридический факультет Львовского университета. Активный деятель русского движения в Галиции. В 1886 году перешел из унии в Православие. Активный борец с «украинством». Печатался в газетах «Пролом», «Вече», Слово». С 1886 издавал сатири¬ческий журнал «Страхопуд». В 1887-1898 издавал литературный журнал «Беседа». Был постоянным сотрудником газеты «Галичанин», соре¬дактором «Сборника Галицко-русской матицы». Пропагандировал в своих трудах Русь от Карпат до Камчатки. Автор книг «Новый свет» (1880), «Житие и подвиги Святых Кирилла и Мефодия» (1885), «Литературное и политическое украйнофильство» (1898), «Житье и деятельность Ивана Наумовича» (1899), «Живые вопросы. I. Клин клином. II. Мазепинцы» (1900), «Краткая грамматика русского языка» (1902), «Дрянь стихом и прозою, или "Альманах руско-украінских богословів" (1902), «Петр Великий в Галицкой Руси» (1903), «Святая Русь» (1903), «Положение и нужды Галицкой Руси» (1903, переиздание в 1915), «Участие малороссов в общерусской литературе» (1904), «Главные основы русской народности» (1904). 

Источник

Протоиерей Александр Шаргунов. Макиавелли и святой Государь Николай II

Не каждый знает, что Макиавелли — итальянский политический мыслитель начала XVI века, с его знаменитой книгой «Государь» — сыграл роковую роль в гибели нашего святого Государя Николая II и в уничтожении православной монархии в России. Какова логика этого странного совпадения? Почему до сегодняшнего дня идеи Макиавелли и его последователей продолжают способствовать переориентации всей мировой политики?

Перед нами феномен утраты веры в Бога, а потому — грубо искаженное понимание тайны первородного греха. В основании всех его суждений — радикальный пессимизм относительно человеческой природы. Он утверждает, что «благоразумный руководитель государства не должен держаться верности, которой он присягал, когда эта верность идет против его интересов». И объясняет: «Если бы все люди были хорошими, это правило не было бы хорошим правилом, но поскольку они плохие и не хранят по отношению к вам своих обещаний, вы не должны считать себя обязанными хранить свои по отношению к ним». Макиавелли знает, что люди плохие, но он не знает, что их порочность — не радикальна, что эта проказа не может разрушить первоначальное благородство человека, ибо человеческое естество всегда остается добрым по своей сути и в своих глубинных устремлениях. И это лежащее в основании всего добро, соприкасаясь с отдельными проявлениями зла в человеке, как раз и является тайной силой его внутренней борьбы с самим собой и духовного роста. Но горизонт Макиавелли — только земной, его понятия о человеке только плотское, и его грубый практицизм скрывает от него образ Божий в человеке.

В подобном ослеплении коренится всякая политика, опирающаяся на силу, и всякий политический тоталитаризм. В своей обычной жизни, полагает Макиавелли, люди чаще ведомы похотью и страхом. Но государь — это человек, вернее сказать, хищное животное, одаренное умом и способностью к расчету. Чтобы управлять людьми, то есть наслаждаться властью, государь должен быть одновременно лисой и львом. Страх, животный страх и осторожность животного, соединенные с человеческим искусством, — высшие регуляторы царства политики. Но пессимизм Макиавелли далек от каких-либо героических крайностей. Он вступает в согласие со злом, которое видит повсюду. Он согласен с ним, потому что в противном случае существует реальная опасность трудиться скорее для собственной гибели, нежели для собственного успеха. «Государю необходимо, — говорит он, — научиться не быть добрым, если этого требуют обстоятельства». И это совершенно логично, если главная цель — только земной успех. Вслед за Декартом он считает необходимым правилом подражать обычаям и действиям тех, с кем он должен общаться, принимая в расчет скорее то, что они делают, чем то, что говорят. Он не видит, что это хорошее правило безнравственности, ибо люди чаще живут чувствами, чем умом.

Интересно, что в подтверждение своей правоты, Макиавелли указывает даже на Церковь. По его мнению, Церковь достигает успеха, когда руководствуется такой же мудростью. Ведь не только светские властители, но и иные князья Церкви, такие как римский папа Александр VI (Борджиа), пример которого часто приводит Макиавелли, оказываются среди ее адептов. Но разве христиане должны подражать подобным князьям Церкви в их поведении? Христу и Его святым должны они следовать, согласно учению Церкви. Первый шаг человека, желающего жить согласно христианской нравственности, — решимость не принимать привычки и дела мира сего. Таково предписание Евангелия: «По делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают» (Мф. 23, 3).

Каков же практический результат учения Макиавелли для современного сознания? Глубокий разрыв, неисцелимое разделение между политикой и нравственностью. И, вследствие этого, смертельное противоречие между тем, что называют идеализмом (ошибочно смешиваемом с нравственностью), и тем, что называют реализмом (ошибочно смешиваемом с политикой). Так рождается непримиримый конфликт между нравственностью и безжалостной реальностью. Так проливается кровь святых Царственных страстотерпцев и великого сонма новых мучеников и исповедников Российских. Мы знаем эти пророческие слова святого Государя: «Если потребуется, я готов принести себя в жертву за Россию». Поразительно, что для Макиавелли (как и для Ницше) так называемый нравственный человек представляется жертвой. Но в каком смысле? В прямо противоположном. Он считает его слабым духом, безоружным в сражении, и вред его заключается в следовании красивым правилам отделенного от земной реальности совершенства. По мнению Макиавелли, это только видимость добродетели, мечта, самоудовлетворение и тщеславие. Вовлеченный в сложности жизни, подлинно добродетельный человек не страшится делать то, что обыкновенно именуется злом, и его действия, диктуемые справедливостью, не есть ни месть, ни жестокость в борьбе против лукавых и злых врагов. Как узнаваемы эти рассуждения — не так ли политики «практической мудрости» обвиняли нашего святого Государя в безволии и нерассудительности? В то время как сами были исполнены «измены, трусости и обмана». Необходима, учит Макиавелли, терпимость (толерантность) по отношению к существующему злу ради того, чтобы избежать большего зла или ради того, чтобы ослабить или постепенно уменьшить это зло: «наименьшее зло следует почитать благом». Даже утаивание своих замыслов от друзей — не всегда есть неверность им или двурушничество: «язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли».

Из сказанного не следует, что Макиавелли отрицал нравственные основы традиционных ценностей. Он был циником с зорким и ясным умом, скорее наследником, чем противником богатых сокровищ знания, собранных веками христианства и вырождающихся у нас на глазах. Он готов приносить похвалу правилам добродетели, если в определенных обстоятельствах они помогают достигнуть успеха. Но тут же учит своего государя быть жестоким и вероломным, если обстоятельства того требуют. И когда он пишет, что государь должен научиться не быть добрым, он прекрасно сознает, что не быть добрым значит быть злым. Но какая разница — добро или зло, добродетель или порок, если главная цель — успех?

Для Макиавелли цель политики — завоевание новых позиций и сохранение власти. На самом деле целью политики должно быть благо народа, то есть что-то существенно и конкретно человеческое, непременно связанное с нравственностью. Это благо — хорошая жизнь. И значит не только в материальном смысле. Оно должно быть связано с существенными требованиями и достоинством человека. Это благо — одновременно материальное, интеллектуальное и нравственное. Главным образом нравственное, как сам человек. Благо человеческой личности. Вероломство, измена, ложь, жестокость, убийства и другие средства подобного рода, которые могут быть (по обстоятельствам) полезными для предержащей власти или процветания государства, могут оказаться разрушительными для блага народа. Здесь на земле и в вечности. Ибо судьба человеческой личности выше времени и связана с целью, абсолютно превосходящей земные интересы. Потому мы и говорим, что власть, построенная на христианских основах, помогает наибольшему числу людей достигнуть своего конечного предназначения. Этот фундаментальный принцип политики и жизни макиавеллизм разрушил.

Если цель политики — власть, правитель должен научиться, ради сохранения ее, говорит Макиавелли, переступать через все. Многие великие политические деятели, особенно, как мы знаем, в минувшем веке, хорошо поняли и сознательно усвоили этот урок. По существу, история человечества тогда последовала этим путем.

Достаточно упомянуть только одно имя Гитлера. Абсолютный макиавеллизм сделал из политики искусство производить несчастье для миллионов людей. Все это слишком очевидно. Но ведь макиавеллизму сопутствует несомненный успех — не так ли? По крайней мере, он добивается успеха на глазах у всех в течение определенного времени. Как может он не добиваться успеха, когда все приносится в жертву ради одной цели — успеха? Здесь испытание и соблазн современного сознания. XX век более чем убедительно показал, что народы, не желающие быть поглощенными такой властью, могут остановить ее победное шествие и повергнуть на землю ее знамена только тогда, когда они жертвуют в этой борьбе своей кровью, своими богатствами, своими самыми дорогими сокровищами мирной жизни и обращают против нее все свое материальное оружие. Но не должны ли они будут, чтобы покончить с этой химерой и сохранить себя, употребить не только материальное оружие, которого в определенных обстоятельствах может не оказаться совсем, а свою мысль и свой дух? Уступят ли они искушению погибнуть ради любви к земной жизни, которая у них все равно будет отнята, может быть, вместе с небесной — из-за неверности высшему человеческому долгу?

Святой Григорий Нисский в IV веке писал о неправедной фальшиво-религиозной власти, которая будет делать абстракцией всякое добро, чтобы дойти до крайнего предела зла. Церковь не имеет права утверждать абстрактную власть, украшенную крестом, потому что служение Церкви — в проповеди Креста, который является Божией силой и нашим спасением.

Своим подвигом исповедничества святой Государь посрамил, во-первых, демократию — «великую ложь нашего времени», по выражению К. П. Победоносцева, когда все определяется большинством голосов, и, в конце концов, теми, кто громче кричит: «Не Его хотим, но Варавву» — не Христа, но антихриста. И, во-вторых, в лице ревнителей конституционной монархии он обличил всякий компромисс с ложью — не менее великую опасность нашего времени.

Были у нас выдающиеся Цари: Петр I, Екатерина Великая, Николай I, Александр III, когда Россия достигла расцвета с великими победами и благополучным царствованием. Но Государь-страстотерпец Николай II, при котором ее мощь продолжала неуклонно возрастать, есть прежде всего свидетель истинной православной государственности, власти, построенной на подлинно христианских принципах. Для него не существовало ни малейшего разрыва между служением государя и исполнением личного христианского долга.

До конца времен, и в особенности в последние времена, Церковь будет искушаема диаволом, как Христос в Гефсимании и на Голгофе: «Сойди, сойди со Креста». «Отступи немного от тех требований величия человека, о которых говорит Твое Евангелие, стань доступнее всем, и мы поверим в Тебя. Бывают обстоятельства, когда это необходимо сделать. Сойди со Креста, и дела Церкви пойдут лучше».

Главный духовный смысл сегодняшних событий — итог веков, зараженных духом Макиавелли, и в особенности итог XX века, — все более успешные усилия врага, направленные на то, чтобы «соль потеряла силу». Как до революции, так и теперь главная опасность заключается во «внешней видимости». Многие верят в Бога, в Его Промысл, стремятся установить православную монархию, но в сердце своем полагаются на земную силу: на «коней и на колесницы» (Пс. 19, 8). Пусть, говорят они, все будет как самый прекрасный символ: крест, трехцветное знамя, двуглавый орел, а мы будем устраивать свое, земное, по нашим земным понятиям. Но мученическая кровь святого Государя обличает отступников, как тогда, так и теперь.

Федор Гайда. «За Веру, Царя и Отечество»: к истории знаменитого воинского девиза

Дореволюционный воинский девиз «За Веру, Царя и Отечество!», хотя и оформился окончательно в XIX веке, имеет славную предысторию. В допетровские времена воины шли в бой за «землю Руськую» (Слово о полку Игореве), «за землю за Рускую и за веру християньскую» (Задонщина), «за Дом Пресвятыя Богородицы и за православную христианскую веру» (приговор Первого ополчения 1611 г.[1]), за «государскую честь» (приговор Земского собора 1653 г.[2]). Таким образом, все три составные части будущего девиза к XVIII веку стали неотъемлемой частью русского самосознания – требовалось лишь объединить их в одну емкую формулу.
Слово «Отечество», конечно, было известно и в Древней Руси, однако имело разнообразные значения. Под ним понималась не только «родина» («нѣ́сть прорóкъ безъ чéсти, тóкмо во отéчествiи своéмъ (Мф. 13:57)), но и «отцовство» (один из иконописных образов Троицы Новозаветной, включающий изображение Бога Саваофа в виде старца, именуется «Отечеством»). Однако со времен Петра Великого понятие «Отечество» приобретает важное идеологическое звучание. Известен приказ Петра, озвученный в войсках перед Полтавским боем, в котором говорилось: «Воины! Вот пришел час, который должен решить судьбу Отечества. И так не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за Государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за Православную нашу веру и Церковь»[3]. Известен также заздравный тост Петра: «Здравствуй тот, кто любит Бога, меня и отечество!»[4]. Первые учрежденные в России ордена, как гласили их девизы, вручались «За веру и верность» (орден св. ап. Андрея Первозванного, учрежден в 1699 г.), «За любовь и Отечество» (орден св. вмчц. Екатерины, 1714 г.), «За труды и Отечество» (орден св. блгв. Александра Невского, 1725 г.).

В день коронации императрицы Елизаветы Петровны 25 апреля 1742 года новгородский архиепископ Амвросий (Юшкевич) оправдывал произведенный ею дворцовый переворот тем, что она выступила «за целость Веры и Отечества … против неприятеля и сидящих в гнезде орла российского нощных сов и нетопырей, мыслящих злое государству»[5]. На медали в честь коронации Екатерины II также было выбито: «За спасение Веры и Отечества». В ее манифесте о вступлении на престол в 1762 году прославлялась сражавшаяся «за Веру и Отечество» российская армия[6]. В манифесте о военной дисциплине 22 сентября 1762 года отмечалось «усердие к Нам и Отечеству»[7]. Указ от 18 июля 1762 года упоминал «службу, приносимую Богу, Нам и Отечеству»[8]. Наконец, Жалованная грамота дворянству 1785 года восхваляло дворянство, ратующее «противу внутренних и внешних врагов веры, монарха и отечества»[9].

В 1797 году боровшийся с франкофильским вольномыслием император Павел I приказал изъять слово «Отечество» из употребления (вместе со словами «гражданин», «общество» и т. п.) и заменить на слово «Государство». Однако это запрет продержался недолго – новый император Александр I в 1801 году его отменил. И на медали, которой награждались ополченцы 1806-1807 годов, опять значилось: «За Веру и Отечество». Однако в это время понятие «Отчество» наполняется новым содержанием: если ранее оно, как у Петра, больше связывалось со «родом своим», то теперь с новыми романтическими веяниями его значение повышалось – теперь оно скорее означало причастность к уникальной национальной культуре. В 1811 году С.Н. Глинка в своем журнале «Русский вестник» так сформулировал патриотический идеал: «Бог, Вера, Отечество»[10]. Как справедливо отмечают историки, он противопоставлялся лозунгу Французской революции «Свобода. Равенство. Братство»[11].

Стоит также отметить почти демонстративное отсутствие в формуле Глинки упоминания о монархе. Отношения Александра I с «русской партией» в те времена были непростыми: императора подозревали в стремлении ограничить собственное самодержавие, что воспринималось с полным неприятием. Царю постоянно напоминали о том, что его самодержавная власть не распространяется лишь на одно: он не может ее ограничить – Бог и народ, вручившие ему власть, сделать это не позволят. Н.М. Карамзин в «Записке о древней и новой России» (1811 г.) писал о начале династии Романовых: «Бедствия мятежной аристократии просветили граждан и самих аристократов; те и другие единогласно, единодушно наименовали Михаила самодержцем, монархом неограниченным; те и другие, воспламененные любовью к отечеству, взывали только: Бог и Государь!..». Подвергнув политику Александра I жесткой критике, Карамзин закончил свои слова так: «Любя Отечество, любя монарха, я говорил искренно. Возвращаюсь к безмолвию верноподданного с сердцем чистым, моля Всевышнего, да блюдет Царя и Царство Российское!»[12]. Таким образом, именно всенародная вера и любовь к Отчеству становились гарантами сохранения Царства.

Начало Отечественной войны 1812 года не только вызвало патриотический подъем, но и сплотило общество вокруг власти. Еще накануне войны государственным секретарем был назначен яркий представитель «русской партии» адмирал А.С. Шишков. В своем «Рассуждении о любви к Отечеству» он писал о героях времен Смуты: «Всяк из сих христолюбивых воинов, перекрестясь, становился на место убитого подле него товарища, и все сряду, увенчанные кровью, не сделав шагу назад, лежали побитые, однако не побежденные. Как? Сия твердая грудь, несущаяся за Церковь, за Царя, за Отечество на острое железо; сия с текущею из ран кровью великодушно изливаемая жизнь; сие великое в человеке чувство родится без надежды на бессмертие? Кто поверит сему?»[13]. Именно Шишков был автором выходивших во время войны императорских манифестов и обращений, пользовавшихся широкой народной любовью. Позднее А.С. Пушкин писал о Шишкове: «Сей старец дорог нам: он блещет средь народа, // Священной памятью двенадцатого года». В воззвании к Москве о созыве ополчения от 6 июля 1812 года говорилось: «Того ради имея в намерении, для надежнейшей обороны, собрать новые внутренние силы, наипервее обращаемся Мы к древней столице предков Наших, Москве. Она всегда была главою прочих городов Российских; она изливала всегда из недр своих смертоносную на врагов силу; по примеру ее, из всех прочих окрестностей текли к ней, наподобие крови к сердцу, сыны Отечества, для защиты оного. Никогда не настояло в том вящей надобности, как ныне. Спасение Веры, Престола, Царства того требуют»[14]. Кокарда ополчения 1812 года (как и позднее – в 1854-1856 годах) представляла собой крест с надписью: «За Веру и Царя». Наконец, в написанном Шишковым в ноябре 1812 года «Объявлении для чтения в церквах» говорилось: «Вы достохвально исполняли долг свой, защищая Веру, Царя и Отечество»[15]. Итак, девиз родился – и родился он из огня Двенадцатого года. О том, какую силу подобные слова имели, можно судить хотя бы по тому, что прусское ополчение 1813 года (ландвер), выступившее против Наполеона в союзе с русскими, также получило кокарду по типу русской – в виде латунного креста с девизом «Mit Gott für König und Vaterland» («С Богом за короля и Отечество»).

Крест «За Веру, Царя и Отечество»
Крест «За Веру, Царя и Отечество»

В дальнейшем Шишков не раз упоминал все три понятия вместе. В манифесте 18 мая 1814 года, изданном в покоренном Париже, опять отмечался всенародный подвиг: «Кроткий поселянин, незнакомый дотоле со звуком оружия, оружием защищал Веру, Отечество и Государя»[16]. Переложением шишковского девиза стали те принципы, на которых министр народного просвещения С.С. Уваров в 1832-1833 годах предложил основать российское образование: «Православие. Самодержавие. Народность»[17]. Позднее в манифесте императора Николая I, опубликованном 14 марта 1848 года в связи с новой революцией во Франции, говорилось: «Мы удостоверены, что всякий Русский, всякий верноподданный Наш, ответит радостно на призыв своего Государя; что древний наш возглас: за Веру, Царя и Отечество, и ныне предукажет нам путь к победе: и тогда, в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чувствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем: С нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог!». Памятный знак в виде креста с надписью «За Веру, Царя, Отечество» был пожалован ополченцам – участникам Крымской войны после заключения Парижского мира 1856 года. С этого времени изречение приобрело свой неизменный лаконичный вид, сохранявшийся до 1917 года. Пожалуй, до сих пор оно остается лучшим образцом русского воинского девиза.

31 мая 2013 г.

[1] Российское законодательство X-XX веков. В 9 т. Т. 3. М., 1985. С. 43.

[2] Там же. С. 458.

[3] Бутурлин Д. П. Военная история походов россиян в ХVIII столетии. СПб., 1821. Ч. 1. Т. 3. С. 52.

[4] Майков Л.Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. СПб., 1891. С. 35.

[5] Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. Кн.11: История России с древнейших времен. Т. 21. М., 1999. С. 182.

[6] Законодательство Екатерины II. В 2 т. Т. 1. М., 2000. С. 66.

[7] Там же. С. 629.

[8] Полное собрание законов Российской империи. Изд. 1-е. Т. 16. СПб., 1830. С. 22.

[9] Законодательство Екатерины II. В 2 т. Т. 1. М., 2002. С. 30.

[10] Русский вестник. 1811. № 8. С. 71. Цит. по: Русские писатели. Биобиблиографический словарь. Т. 1. М., 1990. С. 179.

[11] http://www.pravaya.ru/ludi/450/1465

[12] http://hist.msu.ru/ER/Etext/karamzin.htm

[13] Рассуждение о любви к Отечеству // Шишков А.С. Огонь любви к Отечеству. М., 2011. С. 41.

[14] Краткие Записки, веденные в бывшую с французами в 1812­м и последующих годах войну // Там же. С. 62.

[15] Труды Московского отдела Императорского Российского военно-исторического общества. Т. 2. М., 1912. С. 360.

[16] Полное собрание законов Российской империи. Изд. 1-е. Т. 32. СПб., 1830. С. 789.

[17] Шевченко М.М. Конец одного Величия. Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободительных реформ. М., 2003. С. 68-70.

Источник: http://www.pravoslavie.ru/61882.html

Монархия любви

Средства массовой информации любят круглые даты. Это ведь всегда добротный информационный повод. К тому же журналист имеет прекрасную возможность раскрыть свои аналитические способности, проводя параллели между временами ушедшими и нынешними. Но вот 16 октября исполнилось ровно девяносто лет со дня смерти выдающегося русского православного мыслителя, теоретика монархизма и отличного публициста Льва Александровича Тихомирова (1852-1923). О нем в крупнейших СМИ 16 октября сего года только молчание, как будто и не было такого человека, имевшего биографию, которую наверняка бы использовал Александр Дюма-отец для создания очередного авантюрного романа. Бывший «народоволец», крайний революционер, один из лидеров террористического антимонархического подполья в Российской империи под кличкой «Тигрыч», без всякого насилия, без подкупа, без желания каких-либо благ лично для себя, отрекся от прежней деятельности и стал искренним монархистом. В честности намерений Тихомирова даже его бывшие друзья-революционеры не сомневались (пришлось объявить, что Лев Александрович просто тронулся умом, поэтому, мол, и перешел на сторону царизма).

Почему же сейчас не вспоминают Л. А. Тихомирова? Да из-за того, что он и его произведения (например, «Монархическая государственность», «Религиозно-философские основы истории» и «Критика демократии») актуальны до сих пор. А в потребительском обществе монархия давно уже объявлена отжившей, косной, мракобесной и т. д. Если же думающий человек доберется до книг Тихомирова, то окажется, что все «современные» представления о монархии, навязанные беллетристикой – это ложь, обыкновенная и завиральная…

Впрочем, для господина-потребителя есть факты, связанные и с его тягой к вещам и довольству. Среди государств, имеющих на настоящий момент, самый высокий уровень жизни граждан, лидируют не демократические республики, а монархии: Норвегия, Швеция, Дания, Люксембург, Великобритания, Бельгия, Нидерланды, Катар, ОАЭ, Оман, Бахрейн, Бруней и т. д.  В некоторых же республиках, хоть и того же сытого Европейского сообщества, дела в последние годы идут на швах. Кризис потряс Грецию и Италию. Но демократически избранные власти отчего-то защищают не граждан, а банкиров (причем пренебрегая интересами национального государства).

Таким образом, реальная политическая и экономическая картина достаточно серьезно отличается от тех художеств, что рисует наше «правдивое» ТВ.

«ГОСУДАРСТВО - ЭТО Я!»

Однако, поговорим несколько о другом. Лев Тихомиров выделил три типа монархии: абсолютную (скажем, Франция «Старого порядка»), самодержавную (Россия до 1917 г.), самовластную (восточные деспотии).  Надо учесть, что источники и традиции происхождения этих монархий были различными.

На Востоке, основной формой объявила себя «самовластная монархия». Ее корни лежат в сугубо языческой традиции обожествления любого человека, вне зависимости от того, как он получил власть: захватил или унаследовал престол. Монарх – «Сын Неба», бог, родственник богов и прочее.

На Западе, в Европе монархия произрастала из эпохи «Темных веков». Пала Западная Римская империя. Варварские союзы племен подчинили территории на коих жило более культурное и многочисленное население. Города стремительно пустеют, ибо просто некому стало поддерживать коммунальное хозяйство, люди массово переселяются в сельскую местность. На форуме Рима пасутся козы, а все жители города Арля спокойно размещаются и строят дома внутри стен античного цирка, сооруженного для прежних горожан (и мест ведь на гладиаторских боях всем на скамьях не хватало!).

Европа лесиста. Деревеньки и поместья разбросаны. Шайки разбойников передвигаются быстро, жгут, насилуют и грабят. Варварские короли пытаются поддерживать порядок, но элементарно не хватает людей, могущих защищать, воевать и управлять. И любой молодец, умеющий держать меч, обладающий организаторскими способностями, получал возможность стать благородным человеком. О происхождении особенно и не спрашивали (а зачем? по делам судят ведь!). Воин принимал присягу, приносил вассальные клятвы и становился феодалом. На верху феодальной лестницы естественным образом оказывался король (который сам доказал способность сражаться и управлять). Королю подчинялись из-за чести. Нельзя было по христианским нормам быть бесчестным, нельзя предавать, нельзя клясться и не исполнять. Без Римской Католической церкви монархия в Западной Европе и не возникла бы. Будущие правители обучались при монастырских школах или же на дом приглашали ученых мужей из священства. Церковь хранила образованность в Западной Европе. Феодалы же часто не умели даже поставить свои подписи. Через Католическую церковь получали бывшие варварские вожди идеалы Чести и Долга. Католическая церковь передала светским властителям свое юридическое представление о взаимоотношениях Бога и человека (подчерпнутое из древнеримского язычества и имперского митраизма). Так и возникла западная монархия, ставшая позднее абсолютной, когда французский король с полным правом мог заявить «Государство - это Я!»

РУССКАЯ МОНАРХИЯ

Русь восприняла монархические традиции из Ромейской империи (Византии). До принятия христианства князем Владимиром монархического мiропонимания не существовало. И даже позже князья понимались всего лишь как руководители войск. Дружинники и ближние бояре часто при принятии решений играли большую роль, чем князь. Князей изгоняют из земель и городов сами жители. Но «симфония властей» по-византийски постепенно пробивает себе дорогу. И на Руси появляются первые самодержцы: Владимир Мономах, Мстислав Великий и Андрей Боголюбский. Неслучайно, столь любимый нами праздник Покрова, пришедший из Византии, именно при Андрее Боголюбском приобретает особое значение. Князь Андрей был злодейски убит заговорщиками из боярского круга, что вызвало возмущение народа. От Церкви народ научился любви к государю. В дальнейшем русские люди этот принцип любви к государю, поставленному Богом, пронесли и сквозь столетия ига и иные беды и горести. Образ царя – помазанника Божия, ответственного за страну не перед каким-то политическим кланом, но перед Господом Иисусом Христом, перед которым честь и долг являются лишь свидетельствами любви, стал основой нашей жизни. Православие и Государь, за этими идеалами шли Минин и Пожарский. Эти идеалы давали крепость России противостоять врагам в войнах. И самым страшным ударом по русскому духовному строю явились «реформы» Петра Первого, разрушившие «симфонию властей», упразднившие патриаршество. Третий Рим изуверски был превращен в абсолютную монархию по типу западноевропейской. И Петр уже вполне четко, как и король Людовик XIV, выговаривает: «Государство – это Я!» Петр ломал устои России по своему вкусу, а о Боге вспоминал редко. При сем царе и язычество хлынуло в наши края обильным смердящим потоком. Например, будущий великий православный святой Паисий Величковский, поступивший в 1735 г. в духовное училище при Киево-Могилянской Богоявленско-Братской академии, с отвращением покидает его: «Слыша бо в нем часто воспоминаемых богов и богинь еллинских, и басни пиетическия, возненавидех от души таковое учение».

Случай с Паисием можно считать знаковым, ибо именно в XVIII в. запустился процесс радикального выдавливания христианской идеологии из жизни, культуры и образования и на Западе, и в России.

XVIII век в России разрушал веру в «монархию любви». Императоров свергали и убирали по своим прихотям кучки дворян. И только в XIX веке государь Николай Павлович, подавив вооруженный мятеж декабристов, слепленный по канонам эпохи «дворцовых переворотов», начал процесс возвращения к истокам русской монархии. И Серафим Саровский,  и митрополит Филарет (Дроздов), и Александр Пушкин, и Николай Гоголь тоже жили в это время. Их деятельность была по воле Божией направлена на восстановление любви в обществе, любви к монарху, любви к Церкви…

Лев Тихомиров – сын девятнадцатого столетия, в своих трудах продолжал идеи батюшки Серафима, митрополита Филарета и знаковых светских мыслителей-«русофилов». Любовь к Церкви и Государю сквозит в работах Тихомирова. Но российское образованное общество не собиралось прислушиваться к его словам. Российские газеты и журналы собирали все гадкие сплетни об августейшей семье и распространяли их, затуманивая головы. Они убивали любовь к русской православной монархии.

После гибели императора Николая Александровича с семьей и слугами 17 июля 1918 г. (кстати, в день памяти Благоверного великого князя Андрея Боголюбского), потоки информационной грязи никогда и не снижались. Задача проста – нельзя дать возможность возродить в России самодержавную монархию, основанную на любви поданных к царю и ответственности правителя перед Богом (если любишь Господа, то не будешь делать того, что повредит подчиненным и твоей собственной душе).

А у нас не хватает ныне как раз Любви и Веры. Мы ищем чего-то изысканного в чужих закромах.  Не пора ли вернуться к самим себе? К русской монархии… К Богу… К Церкви…

Поделиться: 

Евгений Троицкий. Антиправославная триада

Русская Православная Церковь выполняет великую духовно-нравственную, охранительную, созидательную миссию в истории государства Российского. Многие годы действовали во благо народа знаменитые триады: «За Веру, Царя и Отечество!», «Православие. Самодержавие. Народность».

Руководствуясь ими, Россия расширяла свои пределы, успешно отбивала нападения агрессоров, развивала экономику. Всё просвещённое человечество восхищалось и восхищается по сей день непревзойдёнными ценностями русской православной культуры, особенно произведениями, созданными в период Золотого ХIХ века.

В нынешнем году отмечается 1020-летие со времени принятия на Руси Православия. Оно пришло к нам из Византии. И ныне способствует возрождению Отечества, сбережению государствообразующего русского народа, восстановлению великой многонациональной России.
 
Трудности на благородном, богоносном пути велики, поскольку возвращение русского народа к вере, возрождению Святой Руси противостоят враждебные сатанинские силы, ведущие против нас ожесточённую информационную, демографическую, экономическую войну. Недруги обрушивают на русский народ потоки лжи и клеветы. Известен призыв Збигнева Бжезинского: после уничтожения советской власти покончить и с Русской Православной Церковью. Для реализации этой установки у «неистового Збига» имеются многочисленные сотрудники. В опубликованном в Нью-Йорке под заголовком «Русское общество и Православная Церковь: религия в России после коммунизма» труде «исследовательница» З.Кнокс стремится навязать России дискредитированные, но остающиеся стратегическими западные ценности: толерантность, плюрализм, секуляризм в их сугубо антироссийской интерпретации, игнорирующей традиции нашей отечественной государственности и народности.

Рекламируемая антиправославная триада предназначена для разобщения русской нации. Явно действие по принципу «разделяй и властвуй» в целях геноцида нашего народа. Цель автора и ее единомышленников исказить, ограничить до минимума благотворное влияние Русской Православной Церкви, воспрепятствовать духовно-нравственному возрождению и консолидации русского народа под церковным амофором, противостоять стихийному неприятию народом тех аморальных постулатов, которые навязываются России странами «золотого миллиарда» в целях колониального порабощения, захвата наших природных богатств.

Кнокс заявляет: «Русская Православная Церковь препятствует развитию гражданского общества». Она рассчитывает на помощь российских правозащитников в противостоянии Церкви. Выдвигая против Русской Православной Церкви лозунг секуляризации, чтобы ограничить её активность, автор при этом одобряет различные секты, антиправославные группы.

Идеологическая антихристианская кампания ведётся широким фронтом и вызывает естественный протест как в России, так за её пределами. Дмитрий Сидоров из Калифорнийского государственного университета в г. Лонг-Бич, видимо, русский и православный учёный, в своей рецензии критически оценивает труд З. Кнокс. Он справедливо отмечает: «Я нахожу структуру книги очень богохульной, замороженной стереотипами холодной войны относительно русского общества и извращающей действительность. Ведь большинство из миллионов православных верующих не являются диссидентами, шовинистами или официальными представителями Церкви. Миллионы православных восстанавливают разрушенные церкви, создают воскресные школы, участвуют в приходской жизни и превращают православные лавки и книжные киоски в жизненные компоненты городской жизни. Эти элементы гражданского общества и общественной активности в рамках Православной Церкви замалчиваются в работе Кнокс».

Надо сказать, что у таких авторов, как Кнокс, есть исторические предшественники. В период Великой Отечественной войны фашистские оккупанты не только расстреливали патриотов-священнослужителей, разрушали храмы, но и старались разобщать, разлагать верующих, зная о патриотической позиции Московского Патриархата, о таких его благородных акциях, как создание танковой колонны на средства православных. В проведении антиправославной политики оккупационные власти следовали коварному указанию Гитлера: «Мы должны избегать, чтобы одна Церковь удовлетворяла религиозные нужды больших районов, и каждая деревня должна быть превращена в независимую секту. Если некоторые деревни в результате захотят практиковать чёрную магию, как это делают негры или индейцы, мы не должны ничего делать, что-бы воспрепятствовать им. Коротко говоря, наша политика на широких просторах должна заключаться в поощрении любой и каждой формы разъединения и раскола». То есть сейчас Кнокс и её единомышленники поддерживают сектантов, деятелей, практикующих чёрную магию, так же, как это делали и фашисты. И сущность их деятельности фактически одна и та же: антирусская, антиправославная, колонизаторская.

В июле-августе 2007 года патриотическая общественность России, в первую очередь, православная, выступила против нападок на нашу веру и РПЦ со стороны десяти академиков РАН, к которым позже присоединился ещё один, из известных правозащитников. Они были против преподавания Основ православной культуры в российских учебных заведениях, гневно говорили о «политизации» религии, высказывались против церковного освящения военно-морских судов и т.д. Недовольны академики и тем, что в СМИ «широко освещаются религиозные церемонии с участием высокопоставленных представителей власти». Намекали даже, что-де православное христианство может нанести ущерб развитию науки, ибо, по словам академиков, «все достижения современной науки базируются на материалистическом видении мира» (Открытое письмо академиков Президенту РФ В. В. Путину от 9 августа 2007 г.).

История России, научных открытий и знаний наглядно это лживое утверждение опровергает. В ответном письме возразили академикам выдающиеся деятели русской культуры. В. Распутин, В. Белов, А. Карпов, В. Ганичев, М. Ножкин, С. Куняев, Т. Петрова, В. Крупин, А. Проханов, Н. Маслов, Н. Бурляев, Л. Ивашов и ряд других известных лиц убедительно показали, что вера и знание — отнюдь не антагонисты. Среди подписавшихся четыре члена Общественной палаты, доктора наук, генералы. Они пишут о том, что православными были гении русской науки Д. Менделеев, М. Ломоносов, Н. Пирогов, И. Павлов, писатели А. Пушкин, Н. Гоголь, Ф. Достоевский, полководцы — спасители России Александр Невский, Димитрий Донской, Александр Суворов («Советская Россия», 4.08.07.). 

Великий подвижник отечественной науки Д. И. Менделеев был православным. Процитируем знаменательное посвящение одной из книг Дмитрия Ивановича своей покойной матери, советы которой он очень ценил: «…Умирая, завещала избегать латинского самообольщения, настаивать в труде, а не на словах, и терпеливо искать божескую и научную правду, ибо понимала, сколь часто диалектика обманывает». Многим известно, какое значение Менделеев придавал вере, следуя наказам деда — православного священника и своей глубоко верующей матери. Внук священника П. М. Соколова в своей исходной методологической троице (само это слово священно для христиан) первостепенную роль отводит духу. Научный гений мировой величины выступал за преподавание Закона Божия в школах с первого по шестой класс включительно.

И неудивительно, что случае намеренного искажения роли православной веры в мировой истории и истории Отечества стало заметно больше в связи с показом нашумевшего фильма «Гибель империи. Византийский урок», созданного архимандритом Тихоном (Шевкуновым).  Упадку Византии, успеху турецкого нашествия способствовали шедшее с Запада разложение, формирование олигархического капитала, либеральные реформы и т.д. Католические крестоносцы захватывали, разрушали, грабили Константинополь. Эти трагические уроки следовало бы усвоить нам для того, чтобы не допустить падения, упадка России. К этому призывают нас автор, режиссеры кинокартины. «Аналогии с современной Россией не только не ретушированы, они акцентируются. Мы взяли именно такие примеры, потому что рассматривали важнейшее, что происходило когдато в Византии и что происходит сейчас в нашей стране», — говорил о.Тихон.

Критики же фильма, ничтоже сумняшеся, называли его «очень гадким», «отвратительным». Призывали телеканал «Россия» к «ответственности». Некоторые ниспровергатели, забыв о своей рьяной приверженности к демократии, «правам человека», даже требовали «запретить» кинокартину, понравившуюся миллионам наших граждан, вызвавшую позитивный, поистине спасительный для Отечества общественный резонанс. В наши тяжёлые времена антироссийские силы стремятся, следуя опыту уничтожения Византийской империи, так же расправиться и с Россией.

Можно привести много доказательств благотворного влияния Византии периода её расцвета на судьбы России и в духовном плане, и в деле государственного строительства. Вот лишь одна цитата: «Наша Родина, как вы все знаете, была сначала очень маленькой, слабой, незащищённой страной. Славянские племена, будущие русские, были немногочисленными, и многие из них жили в трудных природных условиях — среди непроходимых лесов и болот. И никто тогда не мог даже подумать, что через несколько столетий из этих маленьких славянских племён возникнет великое государство, — говорил в своём проникновенном слове на праздновании Казанской иконы Божией Матери настоятель московского храма Живоначальной Троицы на Шаболовке протоиерей Георгий Вахромеев. — Промысл Божий управил наше Русское Царство для просвещения светом Христовой веры многочисленные окружающие нас языческие народы. Могущество русского народа наступило тогда, когда наши предки во времена Великого князя Владимира приняли Православную веру».

Евгений Сергеевич ТРОИЦКИЙ,
доктор философских наук

Источник:http://www.russdom.ru/node/814