Перейти к навигации

Дусинский И.И. Основные вопросы внешней политики России в связи с программой нашей военно-морской политики

Предисловие к публикации: В последнее время очень много говорится о геополитике, глобализме и борьбе цивилизаций; о том, как вести себя России во внешнем мире и как ей выстроить свою геополитическую линию. Обычно толкуют о геополитических системах Хаусхофера, Шмитта и прочих западных геополитиков, иногда прибавляют к ним эмигрантов-евразийцев. При этом удивительным образом ни у кого не возникает желания изучить русские книжные залежи чуть глубже, чем это принято у большинства современных политологов, геополитиков и прочих интеллектуалов, претендующих на звание традиционалистских идеологов.
   А тем временем старые русские книги вознаграждают ищущих уникальными находками — трудами совершенно забытых русских мыслителей. Так и книга «Основные вопросы внешней политики России в связи с программой нашей военно-морской политики» до времени была засыпана мусором времени, а теперь возвращается к русскому читателю1.
   Мы печатаем введение и вторую главу этой книги. Автор ее писал под псевдонимом Арктур, настоящие имя и фамилия — Дусинский Иван Иванович. Он окончил, по всей видимости, Императорский Новороссийский университет и в годы написания книги (1908–1910) служил помощником библиотекаря этого славившегося своим консерватизмом высшего учебного заведения. Первоначально его книга «Основные вопросы внешней политики России в связи с программой нашей военно-морской политики» печаталась в правой газете «Русская речь», а затем вышла отдельным изданием (Одесса, 1910).
   Сочинение И.И. Дусинского является талантливым и наиболее удачным продолжением в XX столетии «России и Европы» Н.Я. Данилевского. Научная эрудиция, широта политических обобщений, красивый и образный русский язык должны по праву обратить внимание русского читателя на эту книгу.


   В жизни народа и государства, как и в жизни отдельных лиц, бывают моменты, когда живо ощущается потребность ответить себе самому о цели своих стремлений и, направив взоры вперед, заглянуть духовными очами сквозь туманную завесу настоящего, сквозь хаос и суету переживаемых крупных и мелких событий в темную, таинственную даль грядущих дней. Как пред великим решением или великим подвигом, народ глубоко и пытливо заглядывает в себя и вопрошает свою судьбу. Инстинктивно, но безошибочно он чувствует себя на перепутье и ищет обрести свой настоящий, свой заветный путь. Как сказочный богатырь, он видит перед собой много путей, на которые его зовут или от которых предостерегают вещие птицы и неведомые голоса. Куда идти? — вот вопрос, который так трудно, но вместе и так необходимо решить. Где его настоящий, заветный путь? И он стоит в минутной нерешимости, тихо склонив богатырскую голову, полную дум и забот.
   В эти минуты в душе народа воскресают старые и зарождаются новые идеалы, которые, как невидимые гении, должны повести его дальше по верному пути. В эти минуты зреет мысль великого народа и просыпаются в его груди новые, дотоле неведомые силы и могучие мечты. Он уже предчувствует, он уже отгадывает свой настоящий путь и ясно сознает, что не растеряет на нем ни своей богатырской доли, ни своей славы, ни своих надежд.
   Эти надежды, грезы и идеалы народа-богатыря и составляют душу того, что принято называть несколько неопределенным именем политики. Этот термин вообще принадлежит к числу довольно трудно определимых, так как в разные времена с ним связывали неодинаковое содержание. Нам нет нужды, впрочем, вдаваться ни в историю термина со времен Аристотеля до наших дней, ни в тонкости многочисленных определений понятия, выставленных разными государствоведами нового времени: для наших целей вполне достаточно будет указать, что предметом политики мы считаем, вообще говоря, учение о целях государства и о способах их достижения, причем, естественно, необходимо различать теоретическую и практическую сторону дела,— политику как науку и как искусство. Первую ученые государствоведы определяют как «учение о возможно лучшем выполнении известных государственных целей, которое приобретается путем наследования и критики всех основ и учреждений (положения, отношений, средств, органов государства) с точки зрения целесообразности, то есть с телеологической точки зрения»2.
   Несколько проще формула знаменитого государствоведа Роберта Моля, который в своей «Энциклопедии государственных наук» определяет «государственное искусство или политику» как «науку о средствах, при помощи которых цели государств наиболее полным образом могут быть осуществлены в действительности»3.
   Само собою разумеется, что при этом имеется в виду не только государство само по себе, но также и те или иные стороны государственной жизни, тот или иной отдел государственной политики, ибо, как вполне справедливо замечает другой знаменитый немецкий государствовед, Гольцендорф, «объектом политики могут быть все события и явления человеческой жизни и деятельности, которые находятся в связи с сознательным стремлением к осуществлению целей государства». Отсюда видно, как обширна, как, можно сказать, всеобъемлюща область политики, в которой может отражаться и душа народа, и гений лучших его сынов. Политика — это творчество народа, его великая написанная поэма, бросаемая в труде и поте, втворческих порывах и в упоении побед на страницы истории, это поэзия дел, из которой потом вырастают роскошными цветами народные поэмы и песни художников слова. В политике сказывается не только трезвый и расчетливый ум, взвешивающий события и оценивающий людей: в ней, быть может, еще большую роль играет творческое воображение, увлекаемое высокими идеалами и любовью к родине и почти стихийно жаждущее воплотиться в видимую оболочку великих дел. Вполитике, как и в поэзии, огромную роль играет инстинкт, предчувствие, необъяснимая способность заглядывать в будущее и видеть то, что пока еще скрыто от взоров людей. Гениальными политиками, как и великими поэтами, не делаются: они рождаются, приходят в свет с зерном завидного дарования, чтобы осуществить назревшие потребности народа или создать, пробудить в его душе новые идеалы и новые мечты.
   Такова могучая и яркая политика гениев. Но гении рождаются в этой области не чаще, чем в других, и было бы большой ошибкой бездействовать в ожидании их появления. Да и самая их деятельность нуждается в предварительной расчистке и подготовке почвы, в которую они могли бы бросить свое плодотворное зерно. Эта предварительная, подготовительная деятельность в области политики вполне по плечу и людям обыкновенным, не претендующим на гениальность и старающимся восполнить, насколько то вообще возможно, ее недостаток напряженною работою мысли, почерпающей свою силу в изучении предмета и в чувстве любви к родине. К числу таких трудов принадлежит и наш.
   Задача, которую мы себе ставим в настоящем исследовании, касается одной лишь из сторон русской народно-государственной политики — политики внешней с ее ближайшею дополнительною и вспомогательною областью политики военно-морской. Разобрать ее желательные основания и руководящие принципы, наметить ее цели и ее программу — таково наше намерение, вытекающее из глубокого убеждения в полезности и настоятельной необходимости подобной работы именно теперь, когда наш русский богатырь после всего пережитого за последние годы стоит на перепутье и раздумывает над выбором дальнейшего пути. В такую историческую минуту особенное значение имеет всякая попытка добросовестно разобраться в положении и по мере сил уяснить его себе и осветить другим. Всякая такая попытка в большей или меньшей мере способствует уразумению стоящего на очереди великого вопроса и таким образом представляет известный положительный вклад в работу народного сознания. Подобная попытка не только не напрасна, но даже представляет своего рода долг, вроде того, какой чувствует и признает за собой летописец Пимен в пушкинском «Борисе Годунове».
   Но, быть может, найдутся люди, которые сочтут такую работу излишней потому, что-де политика по существу своему оппортунистична и что, как учит даже Данилевский, «в политике руководствуются непосредственным, на очереди стоящим интересом, а не отдаленными, не предусмотренными возможностями». Нисколько не пытаясь отрицать этого, мы все же решительно утверждаем, что общие цели в политике должны быть поставлены вполне ясно и определенно, так как без этого ведь далеко не всегда возможно установить даже эти самые «непосредственные, на очереди стоящие интересы». Сказанное относится, конечно, ко всем отраслям политики, но интересует нас в данном случае лишь постольку, поскольку касается области внешней политики нашей страны. Для нас глубоко ясна и бесспорна необходимость установить твердо и бесповоротно совокупность целей, какие должна себе ставить наша внешняя политика в течение целого предстоящего периода истории России. Только при этом условии наша политика может увенчаться желательным успехом и освободить себя от порока случайности. Только при этом условии народно-государственный организм наш сможет направлять все свои усилия по определенным равнодействующим и таким образом избегнуть прискорбной бесполезной затраты сил. Только при этом условии, наконец, Россия в состоянии будет определить, с кем мы можем и должны всегда идти рука об руку и с кем наши пути могут или должны будут разойтись. Определенность целей придаст определенность и действиям нашей политики, сообщит ей небывалую до сих пор твердость раз взятого курса и избавит от гибельных колебаний и вольного или невольного искательства приключений. Наличность продуманной и целесообразной программы избавит нас от многих ошибок и случайностей и как бы удвоит наши народно-государственные силы, ибо таково бесспорное преимущество всякой деятельности организованной и сознательной перед случайной. Последняя может, конечно, иногда также сопровождаться успехами, но успехи эти кратковременны, непрочны и безрезультатны, служа нередко даже исходной точкой крупнейших неудач. Иллюстрацией может служить хотя бы, например, занятие нами Порт-Артура, явившееся лишь кратковременным эпизодом и кончившееся весьма для нас печально именно в силу своего случайного характера, благодаря отсутствию твердого и вполне установившегося курса. В противном случае занятие Порт-Артура, составляя заключительный акт издавна задуманного действия, сопровождалось бы рядом других целесообразных мер, наличность которых сделала бы невозможным разгром нашего дальневосточного дела и навсегда обеспечила бы за нами раз достигнутые результаты.
   Говоря это, мы имеем в виду, разумеется, не одну лишь дипломатическую, но также и военно-морскую сторону дела. От определенности и прочности курса внешней политики зависит в значительной степени успешность национальной обороны, так как в этом случае государство избавляется от необходимости заботиться в одинаковой мере о защите всех своих границ и получает возможность сосредоточить свое внимание лишь на некоторых из них, довольствуясь для других той вполне надежной защитой, какую дают удачные союзы и соглашения.
   Есть, правда, люди, которые с недоверием относятся к значению таких союзов и соглашений, считая, что это значение реально лишь тогда, когда данная граница достаточно хорошо защищена. Однако это мнение ошибочно: граница, защищенная союзом или соглашением с какою-либо державой, может быть признана вполне безопасною, даже если она совершенно беззащитна или защищена слабо, если только государство сильно вообще, если только оно способно к наступательным действиям на других границах. Таким образом, тщательно продуманная и умелая система союзов и соглашений облегчает государству бремя его военно-морской обороны и дает ему возможность концентрировать свои силы в местах наиболее важных и наиболее опасных. Поэтому если для государства слабого союза и соглашения зачастую бывают весьма опасны, отдавая его фактически во власть союзника, для государства сильного они, напротив, являются источником новой силы. Но удачная, устойчивая система союзов и соглашений возможна лишь при полной определенности внешнего политического курса и полной ясности целей, какие ставит себе государство в своей жизни. Эти цели должны глубоко проникать в соглашение не только руководящих слоев народа, но должны также ясно сознаваться и всем гражданами государства, каждый из которых имеет возможность хотя бы в минимальной доле содействовать общему делу— кто активнее, кто пассивно, кто пером или словом, кто средствами или усиленным интересом или даже только сердцем. Из всех этих мелких, ничтожных, незаметных усилий составляются мало-помалу могучие общественные течения, которые в состоянии служить драгоценнейшим подспорьем для политики правящих сфер. Само собой разумеется, что в деле создания подобных течений и направления их по верному пути руководящая роль должна, явно или тайно, принадлежать этим самым правящим сферам, как гораздо более опытным и искушенным в политических вопросах и обладающим уже по самому своему положению гораздо более обширным кругозором. Оттуда, с вершин жизни, на которых находятся или, по крайней мере, должны находиться эти руководящие сферы, виднее общая картина международной жизни, заметнее ее основные течения и их отличие от случайных и незначительных ее эпизодов и, наконец, там известно многое, что составляет тайну для нижестоящих слоев. По этим причинам необходимо самое тесное взаимодействие того, что мы называем внешней политикой общества, с внешней политикою государства, чтобы каждый акт последней мог найти в обществе живой отклик и деятельное сочувствие и поддержку. Само собою понятно, что необходимым условием для этого является свобода общества от предвзятых партийных мнений, действующих в явный ущерб государственным интересам. Руководящие сферы, как несравненно более подготовленные и обладающие государственным смыслом и чутьем, должны поэтому воспитывать и направлять политическое сознание общества и, подобно испытанному, проверенному компасу, указывать ему верный путь.
   Чрезвычайно видная роль при этом принадлежит также и печати, которая имеет широкую возможность сильно влиять на общество в том или ином направлении. И потому большое счастье для страны, если ее печать, как то наблюдается в особенности в Германии, в общем идет рука об руку с официальною правительственною политикою и деятельно поддерживает ее в достижении намеченных ею патриотических целей.
   Только, конечно, между языком официальных актов и языком печатного слова есть большая разница в отношении искренности и откровенности. Дипломаты, патентованные хозяева в области внешней политики народов, создали особый, крайне условный, способ выражения. Если послушать их, то можно подумать, что ни одно государство не хочет ничего, кроме поддержания мира и не преследует никаких эгоистических целей. Искренний и откровенный язык, ясно и определенно ставящий вопросы и дающий на них ответы, почти совершенно исключается из официальных международных актов. Примеру дипломатов, сознательно или бессознательно, подражают обыкновенно и частные лица, особенно наиболее компетентные, когда начинают рассуждать о вопросах внешней политики. Не беремся судить, насколько и всегда ли подобная манера желательна и необходима в области официальных дипломатических сношений, скажем лишь, что мы не намерены следовать ей.
   Впрочем, со стороны публициста, пишущего прежде всего для большой публики, подобное отношение не только вполне законно, но даже прямо- таки необходимо.
   Дипломаты, давая друг другу самые успокоительные заверения, отлично понимают, что стараются друг друга провести, и, конечно, верят этим заверениям ровно столько, сколько они того заслуживают, помня знаменитый афоризм, что слово дано человеку для того, чтобы лучше скрывать свои мысли. Совершенно иное случилось бы при применении этой манеры в отношении к обществу, не искушенному в дипломатических условностях и склонному понимать сказанное именно так, как оно сказано. В этом случае эзоповский язык был бы, на наш взгляд, непростительной ошибкой, являясь по своим последствиям равносильным обману. Да и в области официальной дипломатии он, думается нам, не всегда целесообразен и, быть может, нередко приносит более вреда, чем пользы, так как, поддерживая взаимное недоверие, часто заставляет предполагать коварные замыслы даже там, где их нет, и приписывать другой державе планы более значительные, чем каковы они в действительности. Примеров таких трагикомических недоразумений можно бы подыскать в истории немало, но это не входит в наши намерения. Мы хотели лишь отметить разницу между языком дипломатии, обращающейся к представителям держав, и манерою изложения печати, имеющей дело прежде всего с собственным народом.
  
   Правильная внешняя политика государства не есть нечто шаблонное, нечто общее всем временам и странам: она меняется в зависимости от совокупности особых условий, коими характеризуются жизнь и положение данного государства в данную историческую эпоху. Из этого положения, которое настолько очевидно, что может быть принято за аксиому, следует, что характер внешней политики зависит, с одной стороны, от общих условий данного времени, а с другой — от целого ряда условий порядка исторического, географического, этнографического, идейного, экономического и других, иногда чисто случайных, обстоятельств. Другими словами, характер внешней политики зависит прежде всего от того, кто и когда ведет ее. В области внешней политики особенно ярко сказывается индивидуальность государства в его целом, которая в свою очередь сама зависит, между прочим, от переживаемой им исторической эпохи. Что легко в одно время, то может стать трудным, а то даже и прямо невозможным в другое: что вполне удобоисполнимо для одного государства, то может оказаться совершенно непосильным для другого, даже гораздо более могущественного. Если принципы политической науки могут быть, в общем, признаны постоянными и неизменными, то приемы политического искусства бесконечно разнообразны именно в зависимости от меняющихся условий времени, места и индивидуальных особенностей действующих на политической арене государственных единиц. Именно в понимании и использовании всех этих условий, в выборе подходящих средств и в верной постановке подлежащих в данный момент решению политических задач проявляется завидное дарование великих мастеров политического искусства и находит самое широкое применение их гений. Определить характер нынешней внешней политики России в зависимости от совокупности наличных условий — таков вопрос, на который мы должны ответить в этой главе.
   Русская держава давно выступила на историческом поприще: ее государственная жизнь продолжается беспрерывно уже более тысячи лет. Все это первое тысячелетие русской истории почти без перерыва наполнено территориальным ростом Русского государства. Рост этот временами замедлялся, минутами даже как будто приостанавливался, но затем опять продолжал идти вперед, так что, в общем, вся русская история со времен Рюрика и до наших дней представляет вполне определенное впечатление непрерывного роста нашего государственного организма. Длинный ряд великих князей, царей и императоров, олицетворявших в себе всю полноту власти и всю мощь русского народа, с полным успехом созидал государство отчасти инстинктивно, отчасти вполне сознательно, предвидя великое будущее своего народа. Русское государство строилось, конечно, сначала несколько стихийно, без какого-либо определенного наперед общего плана, как впрочем, строились и многие другие великие державы, например Рим. Лишь впоследствии, когда большая часть грандиозного государственного организма была уже готова, получилась возможность определить, что еще остается сделать, чтобы довести начатое так давно дело до благополучного конца и, закончив великий памятник извне, заняться его надлежащей внутренней отделкой. Разные архитекторы предлагали при этом разные планы. Одни набрасывали контуры законченного здания чересчур широко, отодвигая, таким образом, момент его окончания в неопределенное будущее и грозя вместе с тем подорвать непосильным трудом жизненные силы строителей и работников. Другие, напротив, ужасаясь обширности здания и забывая, для какого великана оно призвано стать жилищем, указывали на внутреннее его неустройство и малодушно советовали продать на слом первому встречному многие части здания, не понимая, каково их значение в общей массе целого. Мы не одобряем ни увлечения одних, ни близорукого малодушия других, полагая, что начатое более тысячи лет тому назад роскошное здание не должно остаться недоконченным, но должно получить те необходимые пристройки, которые сделают его красивым извне и вполне удобным для живущих в нем нардов.
   Русский государственный организм еще не достиг своего полного физического развития: его внешний рост еще совершается и должен совершаться, так как прекращение его раньше времени было бы явлением болезненным и вместо ожидаемого в итоге развития красавца-богатыря дало бы миру просто очень большого урода.
   Территориальное развитие Русского государства, несмотря на всю его значительность, не может и не должно еще считаться законченным — таков первый факт, обусловливающий характер нашей внешней политики. Факт этот, мы знаем, многими оспаривается как нечто ошибочное, но совершенно неосновательное, что мы и надеемся выяснить и доказать ниже. Пока же перейдем к вопросу об общем значении территориального роста в смысле территориальных приобретений.
   Стремясь к увеличению территории, государство может преследовать многоразличные цели. Мы говорим, конечно, не о тех случаях, весьма нередких в прошлом и почти несуществующих в наши дни, когда увеличение территории идет стихийно и бессознательно, просто в силу того, что пред глазами властителей и народа расстилаются свободные, удобные и никем не занятые, никому не принадлежащие земли или же земли, заселенные крайне слабо племенами, неспособными или даже не стремящимися отстоять их. В таким случаях, в сущности, обыкновенно трудно даже говорить об увеличении территории государством: земли захватываются в личную собственность отдельными поселенцами, нередко беглыми всякого рода, и лишь затем, когда на них образуется ряд населенных пунктов, эти дико выросшие колонии присоединяются тем или иным путем к территории государства. Так было дело почти в течение всего процесса развития русской государственной территории; приблизительно так оно обстояло и в то весьма близкое к нам время, когда фактически складывался государственный организм нынешних Соединенных Штатов. Но об этом стихийном росте нам говорить не приходится: он — достояние истории, а не современной нам политики, и мы смело можем в дальнейшем трактовать исключительно о случаях сознательного увеличения территории, предпринимаемого государством с какими-либо определенными целями. Цели же эти, повторяем, могут быть весьма различны. Их можно, в общем, свести к следующим категориям:
   1) Увеличение территории как территории, без какой-либо специально определенной цели, просто в виду представляющейся возможности увеличить военным или мирным путем поверхность государства. Это «бесцельное» увеличение территории, являющееся выражением чисто завоевательных стремлений, вытекает из присущего государствам, как и отдельным частным лицам, желания стать значительнее, сильнее и богаче. Особенно часто такого рода приобретения общего характера имели место за последнее время в области колониальной, где нередко европейские государства совершали свои завоевания неведомых еще стран прямо по карте, чтобы лишь впоследствии получить возможность на деле приобрести их. Этот вид увеличения территории на чужой счет еще очень близок к стихийному первобытному захвату пустынных или слабо заселенных территорий насельниками-пионерами и отличается от него лишь тем, что совершается не отдельными частными лицами, а организованной силой государства, притом нередко со значительными для последнего жертвами. Само собою разумеется, что этого рода территориальные приобретения не бесцельны в общем значении слова, а лишь предпринимаются без строго определенной, ясно выраженной цели и без ясного сознания о значении такого приобретения. Это просто выражение избытка сил молодого народа или же славолюбия и завоевательных наклонностей его вождя. Такие территориальные приобретения весьма нередки были в прошлом, когда еще достаточно просторно было людям на земле и когда неизведанная даль манила и влекла к себе храбрых завоевателей. В настоящее время этот вид приобретений уже выходит из употребления, уступая место другим, более сознательно мотивированным видам, способным оправдать огромную затрату народных сил, каких требует ныне любая война. Кроме того, этот вид приобретений вреден тем, что обыкновенно вводит в организм государства более или менее значительную дозу элементов инородческих, мало благоприятствующих прочности государства. Впрочем, это соображение, как весьма общее, справедливо в весьма различной степени, сильно меняясь в отдельных конкретных случаях.
   2) Увеличение территории ради предупреждения захвата другими народами, с целью обеспечения в будущем простора для расселения собственного народа или же в видах воспрепятствования росту, с занятием ее, сил соседа или его мировой роли. К этой категории приобретений относятся прежде всего присоединения обширных, но слабо заселенных областей, которые почему-либо желательно сохранить для себя или исключить из сферы влияния или колонизации опасного или могущего стать опасным соседа. Это, так сказать, предупредительный захват — мера, иногда чрезвычайно полезная и обеспечивающая спокойствие или перевес в будущем, но требующая, чтобы, как говорится, овчинка стоила выделки, так как в момент приобретения подобные территории обыкновенно не приносят ничего, кроме убытков. Это, таким образом, нечто вроде страхования будущих государственных интересов.
   3) Увеличение территории ради национальных целей в узком смысле слова. К этой категории мы относим те приобретения, которые имеют целью объединить в один государственный организм части народа, оказавшиеся по тем или другим причинам вне своего национального государства. Такое приобретение является обыкновенно одинаково желательным как для присоединяющих, так и для присоединяемых и сильно содействует укреплению государственного организма, вводя в него новый запас свежих национальных сил, а потому оно особенно часто является в настоящее время стимулом к территориальному расширению, а так как в этом направлении остается еще сделать немало, то надо думать, что и в будущем эта категория явится одною из главных причин изменений политической карты земного шара. К этой же категории довольно близко примыкают те случаи, когда дело идет об объединении разрозненных элементов не нации, ацелого племени.
   4) Увеличение территории ради специальных, строго определенных целей. Этот вид увеличения территории имеет, бесспорно, весьма крупное значение и будет его иметь до тех пор, пока будет существовать нынешний тип государства, основывающийся на территориальном начале. Все государства этого типа (другого, впрочем, до сих пор и не существовало) складывались постепенно, историческим путем, и потому весьма нередко обладают крайне причудливой и иррациональной границей. Ввиду этого очень часто для них представляется чрезвычайно существенным изменить эту границу, раздвинуть ее в известном направлении в видах или ее ректификации (выпрямления), или с целью достижения так называемых естественных границ, свободного доступа к морям, обеспечения стратегических линий, приобретения особенно важных по своему положению или значению пунктов и т. п., — весьма разнообразных по своим мотивам, но всегда сознательных соображений. Это одна из важнейших категорий, господствующая в политике и сильно влияющая на все направления деятельности народов и государств.
   5) Увеличение территории ради приобретения и прочного обеспечения за собою рынков сбыта. Этого рода приобретения, вошедшие в моду особенно в новейшую историческую эпоху, с мощным развитием промышленности цивилизованных стран, производились, а отчасти и поныне еще производятся, главным образом в колониальной области, за счет внеевропейских государств. В сущности, они редко бывают действительно необходимы, так как завоевание рынков может в большинстве случаев обойтись без завоевания политического. Вообще, очень часто под видом обеспечения экономических интересов государства скрываются простое искательство приключений и политическая жадность, стремящаяся к захвату ради захвата. На совести европейских государств лежит очень много таких разбойнически-грабительских завоеваний, сопровождавшихся обыкновенно особенно жестоким отношением к населению приобретаемых стран.
   От этих теоретических положений, не могущих, конечно, претендовать на математическую точность, но, в общем, вполне верных и исчерпывающих обычные цели территориальных приобретений, переходим прямо к конкретному государству, нас интересующему, — России. Выше мы уже отметили, что считаем территориальное развитие Русского государства еще незаконченным и признаем поэтому необходимость еще некоторого увеличения русской государственной территории. Само собою разумеется, что это увеличение должно быть вполне сознательным, а не случайным и произвольным, оно должно вытекать не из жажды завоеваний, а из желания докончить (именно докончить, а не просто продолжать) начатое предками дело государственного строительства. Отсюда следует, что будущий территориальный рост России не должен иметь ничего общего с теми целями, какие мы отнесли к первой группе мотивов территориальных приобретений: чисто завоевательные тенденции и связанная с ними политика приключений должны быть отвергнуты, как совершенно не отвечающие национальным и государственным потребностям России. Конечно, мы думаем так вовсе не в силу того, нередко высказываемого легкомысленными людьми, соображения, что-де Россия и без того слишком велика. Это все равно как если бы кто стал жаловаться на то, что он слишком богат. К тому же в этом утверждении заключается весьма много произвольного и даже совсем неверного.
   Начать с того, что Россия в действительности далеко не так обширна, как то может показаться на основании статистических данных о ее поверхности. По этим данным, Русская держава занимает ныне свыше девятнадцати миллионов квадратных верст — площадь действительно огромная, но не надо забывать, сколько из этих миллионов покрыто вечным снегом и льдом или раскаленными песками пустынь, не говоря уже о массе других также неудобных земель. Спора нет, и эти обиженные судьбою области можно использовать, можно и из них извлечь много разнородных богатств, но все же приравнивать их к черноземным и другим вполне годным землям немыслимо. А с другой стороны, население этой территории достигает уже и ныне довольно солидной цифры, которая очень быстро возрастает в силу значительного естественного ежегодного прироста. Ввиду этого жалобы на излишек территории были бы по меньшей мере вздорны. Если же мы тем не менее полагаем, что беспорядочный дальнейший рост русской государственной территории совершенно нежелателен и что к приобретению новых земель надо относиться строго осмотрительно, это вытекает из других соображений, в серьезности которых, конечно, сомнений быть не может.
   Первым и самым главным из них является настоятельная необходимость сохранить национальный характер Русской державы, которому дальнейший рост территории служит серьезной угрозой. Дело в том, что земли, которые могли бы еще войти в состав Империи при завоевательном направлении внешней политики, не пустынны и не безлюдны, а имеют более или менее плотное население, которое в случае присоединения этих стран, естественно, вошло бы в состав Империи, увеличив тем еще более процент инородцев. А процент этот и без того у нас не мал. По данным, приведенным в превосходной книге покойного Д.И. Менделеева «К познанию России», видно, что этот процент выражается ныне весьма солидной цифрой — 34,4. В эту цифру не вошли, однако, разумеется, ни те, русские по происхождению, но крайне враждебные России люди, которые слывут под именем украиноманов и мечтают оторвать от русского народного пня огромную малорусскую ветвь, ни те русские по имени только люди, которые образуют кадры известных партий и хуже любого иностранца ненавидят и презирают русскую государственность. Все эти мерзавцы, иссохшие ветви русского народного пня, еще более увеличивают в неблагоприятную сторону процентное соотношение русского и инородческого населения. Отсюда ясно, что каждый новый миллион инородцев, входящий в состав населения нашей столь разноплеменной Империи, есть истинное бедствие для государства, национальный характер которого от этого еще более бледнеет, и что, таким образом, дальнейшее увеличение инородческого населения Империи может быть допускаемо лишь в крайних случаях, когда оно возмещается одновременным присоединением важных для территориальной законченности земель.
   Это соображение о крайней нежелательности и недопустимости дальнейшего увеличения инородческого населения многим оптимистам может, пожалуй, показаться преувеличенным ввиду того, что, мол, русский народ — народ свежий и обладает значительной силой ассимиляции. Другими словами, многие, особенно из людей, настроенных патриотически, сильно надеются на успехи обрусения инородцев. Однако такой взгляд едва ли верен. Прежде всего, с распространением культуры среди инородческих племен, даже более мелких и захудалых, наблюдается несомненный рост их национального сознания, сильно затрудняющий естественный ход обрусения, некогда подвигавшегося гораздо успешнее и быстрее. Последние годы в этом отношении были особенно неутешительны. Затем возникает чрезвычайно важный и существенный вопрос о законах, каким подвержен антропологический и биологический процесс ассимиляции. В существовании таких законов едва ли возможно сомневаться, хотя они, к сожалению, не разработаны. По всей вероятности, эти законы точно устанавливают пределы ассимиляции, подобно тому как в химии точно установлены законы насыщения одного вещества другим, так что, например, вода поглощает не более четырех процентов борной кислоты, а излишек остается на дне и не растворяется. Нечто подобное должно происходить и с ассимиляцией. Не надо также забывать, что уже теперь русский народный организм сильно насыщен инородческими элементами и, быть может, возможный для него предел безвредной ассимиляции уже близок. Не этим ли, между прочим, объясняется ослабление ассимиляционной силы народа по сравнению с прошлым? Ничего невозможного в этом, во всяком случае, нет. Наконец, едва ли кто станет оспаривать, что далеко не всякая примесь для народного организма желательна и что иная примесь может действовать на народный организм как яд и вместо укрепления может внести в него зародыш разложения. Во всем этом, конечно, приходится говорить постоянно о возможности и вероятности, так как законы ассимиляции, к сожалению, еще слишком мало разработаны в науке.
   <...>
   Другая основная особенность разумной внешней политики России состоит в том, что политика эта должна постоянно носить двойственный характер— национальный (русский) и племенной (славянский). Это положение также чрезвычайно важно и должно давать тон всей нашей внешней политике, в виду чего необходимо остановиться на нем несколько подробнее.
   История знает два типа государственных организмов: к одному относятся государства, основанные на национальном начале, к другому — государства, представляющие простой конгломерат национальностей, ни одна из которых не является преобладающею. Судьба первых тесно связана с участью создавшегося их народа, судьба вторых в несравненно большей степени обусловливается всевозможными случайностями и капризами истории и вообще крайне неустойчива. Все великие государства, жившие столетиями и оставившие прочный след в истории человечества, принадлежали к типу национальному, представителями же второго типа были обыкновенно организмы крайне хрупкие и недолговечные, разлетавшиеся вдребезги под первым же сильным ударом молота судьбы. Швейцария не составляет в этом смысле исключения, так как она в своей основе является созданием одной из ветвей немецкого народа, которая и задает тон стране. Мы не беремся утверждать, что федеративные государства вообще совершенно нежизнеспособны, но, во всяком случае, и логика и история одинаково убеждают в бесспорном превосходстве государств национальных.
   При всей пестроте и мозаичности этнографического состава своего населения Россия все же имеет достаточно данных для того, чтобы в полной мере быть государством национальным: ее русский характер обеспечивается вполне тем, что две трети населения составляют разные разветвления единого русского народа, а остальная треть состоит из массы ничем между собою не связанных и отчасти даже друг другу враждебных мелких народностей и обрывков народностей. Таким образом, хотя процентное отношение инородцев к русским весьма значительно, все же национальный характер Империи может и должен быть признан как несомненный факт и упрочен соответственным направлением внутренней политики.
   Этот национальный характер Русского государства не может остаться без влияния и на его внешнюю политику, хотя в этой области национальное направление несравненно труднее уловить и труднее проявить. В своей внешней политике всякое государство, будь оно типа национального или нет, обыкновенно действует как однородное целое, так что всякие национальные, вероисповедные, сословные и прочие различия его жителей совершенно стушевываются и сливаются в общем понятии его «граждан» или «подданных». Их только и знает, с ним только и считается международное право. Отступления редки и незначительны. Таким образом, господствующее понятие о национальности в международных и внешних отношениях иное, чем в области внутренней политики: нация обыкновенно совпадает с государством. Правда, на практике бывают исключения: например, к состоящим в британском подданстве цветным расам во многих государствах относятся несколько иначе, чем к англичанам (хотя и не так плохо, как относятся к ним в некоторых британских же колониях), однако нельзя не согласиться, что подобное отношение идет вразрез с общими положениями и духом современного международного права, отождествляющего понятие нации с понятием государства.
   И тем не менее национальный русский характер Империи может и должен влиять на весь ход внешней политики, и даже более того — руководить ее основным направлением. Как мы уже видели выше, желание сохранить и упрочить национальный характер Русского государства влияет сдерживающим образом на завоевательные стремления, ограничивая их до необходимого минимума и определяя наперед их смысл и значение. Такими же национальными соображениями определяется и племенной, славянский и, конечно, славянофильский характер русской внешней политики. Конечно, нас побуждает к сближению со славянами врожденное родственное чувство, сознание племенного единства, в силу которого славяне должны нам быть ближе германцев и романцев. Но этоне единственная причина, почему так желательна славянская политика и для нас и для других славян. Главный мотив ее все же заключается в том, что она выгодна для обеих сторон, что она соответствует глубоким и коренным интересам России и славянства, притом не только в его целом, но и во всех его отдельных частях, во всех составляющих его национальных единицах. Взаимная польза, материальная и духовная, — таков основной мотив племенной славянской политики. Не будь этого условия, требуй славянская политика одних лишь жертв, не давая взамен никаких выгод, — разумеется, она была бы обречена на полное бесплодие и никто не стал бы серьезно думать о ней. Конечно, сама по себе идея нередко является могучим движущим началом, настолько могучим, что пред ее победным шествием бледнеют всякие соображения пользы и вреда. Но подобный чистый идеализм в политике обыкновенно дает увлекшейся им державе одни лишь отрицательные результаты. Жертвы, нередко весьма значительные, ничем не возмещаются, если не считать мимолетных чувств и настроений, мгновениями играющих, как луч на зыбкой поверхности, чтобы затем вновь бесследно пропасть и исчезнуть. Россия много раз изведала это на горьком опыте, вздыхая о встречаемой со всех сторон «неблагодарности». В действительности причина лежала в чисто идейном характере действий самой России, не раз тяжко грешившей не столько даже бескорыстием, сколько убийственной неопределенностью своих целей, желаний и стремлений. Именно эта несогласованность практической национальной политики с идеальными племенными и идейными порывами являлась в течение почти всего петербургского периода русской истории главной и наиболее пагубной ошибкой нашей внешней политики. Это надо твердо сознать и запомнить. Несчастьем было не то, что тот или иной Император предпринял по идеальным соображениям поход или создал огромные привилегии вновь приобретенной окраине, а то, что этот поход или эти льготы совершенно не вызывались интересами национальной политики, не возмещались сколько-нибудь значительными реальными выгодами для русского государства. Вследствие этого они и были ошибками, за которые потом приходилось, а отчасти и до сих пор приходится платиться. Разумная национальная политика вполне допускает возможность известных, даже весьма значительных, уступок, но при непременном условии, чтобы уступки эти вознаграждались еще более значительными или, по меньшей мере, реальными равнозначительными приобретениями. Этого у нас, к сожалению, не понимали, что и было главным источником всех наших ошибок и неудач. Итак, вторая основная особенность сознательной внешней политики нашей состоит в том, что политика эта должна носить одновременно характер национальный и племенной, русский и славянский, причем обе эти струи должны находиться в теснейшей между собою связи, выражающейся в твердом сознании, что вторая (славянская) вытекает из первой (русской) и вызывается не только чисто идейными соображениями, но и верно понимаемыми практическими национальными потребностями как русского, так и прочих славянских народов.
   Разумная активность и гармоническое слияние национального и племенного направления — вот те две главные особенности, коими определяется правильный курс нашей внешней политики. Нет сомнения, на этом пути придется преодолеть много препятствий и сделать немало усилий и жертв, но они с избытком окупятся достигнутыми результатами. Малодушный отказ от борьбы за величие России не только был бы недостоин славного прошлого русского народа, но нисколько не обезличил бы его спокойствия и безопасности. К России вполне подходят в данном случае меткие слова, которые сказал Рузвельт относительно Соединенных Штатов: «Нам не приходится спрашивать себя, будем ли мы играть крупную роль в мире или нет. Эта роль нам предоставлена судьбою, течением событий. Нам нужно играть эту роль. Мы можем только решать, будем ли играть ее хорошо или плохо». Но кто же из верных родине сыновей Святой Руси пожелает, чтобы данная ей судьбою великая доля была загублена или хотя бы только омрачена по их вине? Нет, лучше повторим, с мыслью о России, гордую мольбу великого русского поэта: «Alme sol, possis nihil urbe Roma visere maius»— и бодро, без тени малодушия, двинемся вперед по нашей многотрудной, но завидной и славной стезе: per aspera ad astra.
  
      1 Журнал «Москва» в своей серии «Пути русского имперского сознания» издает  ее в начале 2003г.
      2 Штир-Золмо. Политика в связи с государственным правом: Пер. с нем. СПб., 1907. С. 23.
      3 Моль Р. Энциклопедия государственных наук. С.432.

Источник текста: http://ni-journal.ru/archive/dc347408/48b2dbdd/34ea4fce/1f8eee76/

Поделиться: 


Book | by Dr. Radut