Перейти к навигации

Глава IV. Истинные достоинства князя Пожарского. Состав и устройство Ляпуновского ополчения

В жизни Пожарского избрание его в воеводы всенародного ополче­ния является делом первой важности, которое и придает этой личности особенное значение. Почему избран был Пожарский, а не другой кто? Воевод было много, а он вдобавок еще лечился от ран в своей суздаль­ской вотчине и, следовательно, был удален от сцены действий и дел. От­рицающие историки говорят, что они не знают, почему избран именно Пожарский, и употребляют старание пояснить это темное место нашей истории. Однако современники об этом очень хорошо знали и записали все обстоятельства в своей летописи. Они рассказывают, что когда в Нижнем после речи Минина пошел толк о выборе воеводы, какого че­ловека выбрать, то положены были такие условия: выбрать «мужа чест­ного, кому заобычно ратное дело, который в таком деле искусен и кото­рый в измене не явился...» Последнее условие для нижегородцев было важно не менее первого. Они сами ни разу не являлись в измене и пото­му дружились только с людьми, подобными себе, с людьми крепкими и неизменными. Они присягнули Шуйскому и, ввиду даже общей изме­ны, стояли за него крепко, не вертели душой, как другие, туда и сюда. Их преданность все-таки законно избранному государю была известна всем, и когда Шуйского сводили с престола, то ему было предложено, чтобы вместо государства взял себе в удел Нижний Новгород. Это была преданность не личности Шуйского, а преданность чему-нибудь одному, одной мысли, одному какому порядку. В этом случае нижегородцы мыс­лили заодно с главой духовенства, с крепким тоже человеком, патриар­хом Гермогеном. Так точно мыслил, как увидим, и Пожарский, и вот чем объясняется его нравственная связь и, быть может, настоящая дружба с нижегородцами. Затем Пожарский всем известен был как храбрый и искусный во бранях воевода; даже и поляки называли его искусным во­ином. Вольно об этом не знать его новому биографу.

Первое записанное летописью дело Пожарского, еще при Шуйском, в 1608 г., было под Коломной. Пришла в Москву весть, что от Владими­ра идут под Коломну литовские полки и русские воры. Царь послал туда первым воеводой Пожарского, который, не дожидаясь прихода врагов под город, пошел к ним навстречу. Разведав тайно, где находится их стан, придвинулся туда в ночь и на утренней заре внезапно напал на врагов, разбил их наголову, отгромив многую казну и запасы, «поби их язвою великою». В это время воеводе было 30 лет.

На другой год он сел в Москве с царем Шуйским в осаде от Тушин­ского вора. Известно, каково было сидеть в этой осаде. От голода и вся­кой нужды, а больше всего от измены, несчастный царь был почти все­ми покинут. Еще вначале, после первой боевой неудачи, тотчас многие потянули в Тушино с князьями во главе, известным Трубецким, Сицким, Черкасским-Мастрюком и др. Это двинулся собственно царский двор искать в Тушине боярства и чинов, стольники, стряпчие, жильцы, московские дворяне, подьячие и помещики разных городов; а потом дво­ряне и дети боярские всех городов разъехались по домам, так что оста­лось из города человека по два и по три. Одно только дворянство зареч­ных далеких городов осталось крепким царю и, сколько было сил, защищало Москву26.

Великое утеснение Москве в то время делал новоявленный вор, хатунский мужик Сальков: запасы в город приходили по одной Коломен­ской дороге,— он и ту совсем отнял. Царь послал на Коломну князя Мосальского собрать запасы и доставить бережно в Москву; но Сальков разбил его, отнял все запасы, а чего не мог забрать с собой, все поджег. Москва погибала от голода. Сальков двигался ближе к столице и стал у Николы на Угреше. Послан был новый воевода, Борис Сукин, ходив­ший тоже без успеха. Царь наконец послал несколько воевод по разным дорогам, из них сошелся с вором на Владимирской дороге, на речке Пе­хорке, князь Пожарский. Был бой великий на многое время. Сальков был разбит и сам едва успел убежать с 30 человеками, с которыми после и явился к царю с повинной27.

За московское осадное сиденье Шуйский наградил Пожарского вот­чиной, на которую грамота утверждена была и царем Михаилом. В ней пи­сано: «Пожаловали за его прямую службу, что будучи в Москве в осаде в нужное и в прискорбное время, против врагов он стоял крепко и муже­ственно и многую службу и дородство показал, голод и во всем оскуде­ние и всякую осадную нужду терпел многое время, а на воровскую пре­лесть и смуту ни на которую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо, безо всякой шатости...» Все это, конеч­но, были дела обыкновенные, рядовые, но только для прямых и честных людей, которых оставалось в то время не совсем много, так что их, по­жалуй, можно и по пальцам перечесть.

В 1610 г. с 8 февраля мы находим Пожарского воеводой в Зарайске. И здесь, на воеводстве, он во многом отличается от других воевод. Если бы такие воеводы были рядовыми и дюжинными в то время, то не наста­ла бы и не разошлась бы по всей земле и сама Смута.

Известно, что по смерти Скопина-Шуйского Ляпунов заодно с боя­рином князем В. В. Голицыным завели бойкую травлю против царя Ва­силия, желая поскорее ссадить его с царства, разумеется для того, что­бы Голицыну же сесть на его место. Ляпунов поднялся было на царя Василия еще в первый год его царствования. Он вместе с Сунбуловым, Пашковым, Болотниковым пришел под Москву. Стали они близ города в Коломенском и в других местах и наделали царю много тревоги. Одна­ко Скопин-Шуйский разбил их всех и рассеял; многие тут же сдались или принесли повинную царю Василию, в том числе Пашков и Ляпунов. Царь на радости все им простил, а Ляпунова пожаловал даже в думные дворяне. Думный дворянин все-таки царя не любил и недолго служил ему прямо. В том же 1610 г. он написал к знаменитому Скопину-Шуй-скому грамотку: аки змея, так и он, льстивый человек, поздравлял князя Скопина на царстве, а царя Василия описал укорными словами, желая возъярить князя на царя, а предложением князю царства — остудить перед царем его самого. Так, по крайней мере, повествует летописец. Скопин, действительно, прибыв в Москву и попировав у дяди Дм. Шуй­ского, вскоре скончался, говорят, от отравы. Ляпунов воспользовался этим случаем и стал рассылать грамоты по городам, рассказывая, что Скопина уморил царь Василий и что необходимо мстить за его смерть и ссадить царя с престола. С этой целью он стал ссылаться и с Тушин­ским вором, стоявшим тогда в Калуге. В Зарайск, где воеводствовал По­жарский, Ляпунов послал с грамотой своего племянника. Это одно по­казывало, что возмутитель хорошо знал мысли и характер Пожарского, и чтобы успешнее склонить его к своему делу, отправил послом челове­ка близкого. Но Пожарский не покривил душой и не согласился вести игру в цари, ибо не мог не видеть, что здесь двигает людьми не общий, земский интерес, а только личные, своекорыстные и честолюбивые за­мыслы. Посла он отпустил с ответом, что к их делу не пристанет, а гра­моту Ляпунова наскоро отослал к царю, требуя на помощь войска. По­мощь была тотчас прислана, и Зарайск остался крепок от измены, вследствие чего и Ляпунов перестал ссылаться с Калужским вором.

Но была дума у Ляпунова большая на царя Василия: стали они с князем Голицыным крепко помышлять, как бы ссадить его с царства. Явилось в людях такое мнение, что от Тушинского царика отстать, да чтобы и царь Василий оставил царство. Тушинцы заговорили об этом первые и говорили обманом. Бояре и вся Палата втихомолку были очень рады такой сделке и ссадили своего царя. Но от вора никто не отстал, а, наоборот, потянулись к нему и те, кто и прежде у него не бывал. Как же после и позорили тушинцы московских простаков! Они-то, по их словам, и были настоящие изменники, ибо не только ссадили своего царя, но еще больше опозорились тем, что отдали его своими руками в плен полякам. Бранное, позорное слово изменник, которым обыкновенно укоряли москвичи тушинцев, совсем потеряло свой истинный смысл. Все поголовно сделались изменниками и ворами. Того только и надобно было настоящим ворам.

Однако среди этого всеобщего позора оставались личности чистые, крепкие и прямые.

Когда дело Шуйского клонилось уже совсем к упадку, и разные горо­да стали мало-помалу отдаваться в руки самозванца, город Коломна мно­гое время стоял в правде, ни на какую вражью хитрость не прельщался. Но, наконец, покривились и коломничи и присягнули самозванцу. Ни ду­ховный их владыка, епископ, ни воеводы не в силах были ничего сделать. Воевод-то коломничи заставили присягнуть первых, а потом и сами ста­ли присягать, и послали грамоты в Каширу и Зарайск, требуя и там та­кой же присяги. Кашира с радостью исполнила их желание. Тамошний воевода князь Ромодановский, стоя за правду, воспротивился было це­ловать крест вору, но его едва не убили, заставили силой присягнуть, да вдобавок самого же послали к вору с повинной. Дошла очередь и до Зарайска. Здесь, по получении Коломенской грамоты, все градожители стеклись к воеводе Пожарскому, чтоб также целовал крест вору Но По­жарский стал крепко с немногими людьми, которые, без сомнения, по­тому и не колебались, что видели опору в воеводе. Толпы приходили к нему, хотели тоже убить: но ни на что не поддавался воевода. Сильно укреплял его и соборный протопоп Дмитрий, благословляя лучше уме­реть, чем приставать к злому совету. Воевода, видя, что поборников за правду мало, заперся с ними в кремле в осаду. Впрочем, сильным его со­юзником в этом случае было то обстоятельство, что из-за смутного вре­мени в кремль свезено было все имущество и все кормовые запасы го­рожан, так что, оставшись за стенами, они остались и без денег, и без продовольствия. Это принудило мятежников покориться; они прислали к воеводе с повинной и с речами, что целуют крест тому, кто будет Мос­ковскому государству царь. Пожарский отвечал, что и теперь есть царь,— для чего требуете другого? Пожалуй, говорили горожане, мы согласны: если царь Василий будет по-старому, будем и ему служить, а будет кто иной, и тому будем служить. Все дело, следовательно, состо­яло в том, чтоб служить избранному царю, а не вору; этого добивался Пожарский, на чем и укрепился с народом крестным целованием. После того начало быть в Зарайском городе без колебания; все утвердились меж себя, и на воровских людей начали ходить и их побивать, и вскоре обратили на свой путь и город Коломну. Таким образом, Пожарский умел быть храбрым, умел и пользоваться обстоятельствами, способными дать храбрости прочное положение. Воеводою в Зарайске он оставался и во время междуцарствия.

Царя Василия ссадили с царства (17 июля 1610 г.) и даже постриг­ли, с той, конечно, целью, чтоб совсем исчезла в народе мысль воротить его снова на престол. Приняли власть Русского государства семь мос­ковских бояринов; но ничтожна была для них власть управления, насмеш­ливо замечает летописец. Только два месяца насладились властью! Очень многие из них, во главе с Мих. Салтыковым, давно тянули к Польше и, наконец, избрали себе в цари польского королевича Влади­слава, из боязни будто бы перед Тушинским вором и думая утишить тем Смуту, а главное получить от нового царя новые вотчины и почести. Дру­гие пошли дальше, задумали отдаться самому польскому королю, отцу королевича, и с этой целью поспешили отдать полякам и самый Кремль. Поляки вошли в Москву 17 сентября (Русск. Истор. Библ. I, 211), как в свою вотчину, и зажили припеваючи. «Седмочисленные бояры», про­должает свою насмешку летописец, отдали всю власть Русской земли в руки литовских воевод: «Оскудеша убо премудрые старцы и изнемогоша чудные советники!» Правду писал к народу и патриарх Гермоген: «Солгалось про старых [старших, больших] то слово, что красота граду старые мужи; а те старые и молодому беду доспели!»

Сохраним имена этих бояр, как они подписывали свои распорядительные грамоты в разные города:

1. Кн. Фед. Ив. Мстиславской.

2. Кн. Ив. Сем. Куракин.

3. Ив. Никит. Романов.

4. Фед. Ив. Шереметев.

5. Мих. Александр. Нагово.

6. Борис Мих. Лыков.

7. Кн. Андр. Вас. Трубецкой. (С. Г. Г. II, 582).

Бояре, как следовало, составили крестоцеловальную запись, при­сяжный лист, в котором говорилось следующее: «Мы, дворяне (и все прочие дворовые и другие чины и всякие люди всего Московского госу­дарства), били мы челом боярам, чтоб пожаловали приняли Московское государство докуды нам даст Бог государя; и крест нам на том целовати, что нам во всем их слушати и суд их всякой любити, что они приговорят; и за Московское государство и за них стояти и с изменники битись до смерти, а вора не хотети... А выбрати государя им боярам и всяким лю­дям всею землею... сослався с городами, кого Бог даст...» (А. И. II, 349).

Боярский подвиг отдать Русскую землю во власть поляков в тот же день был осужден московской чернью (посадом, мелкими людьми), кото­рая взволновалась, невзирая на исполненную присягу, поднялась на бо­яр и требовала перемены государя. Зло, однако, утихло до времени, за­мечает Маскевич. Но, конечно, семибоярский подвиг вскоре должен был встретить сильный отпор и негодование и по всей земле. Коварство врагов тотчас было почувствовано и понято вполне, и земля стала соби­раться на свою защиту. Первое слово было произнесено патриархом Гермогеном. Оно было сказано в самом Кремле, посреди врагов; оттуда сначала прокрадывалось в города таинственно, раздавалось в городах все громче и громче и затем охватило все умы одним торжественным кликом: стать всем заодно и очистить землю от врагов. Но более ярким двигателем и здесь явился тот же Прокопий Ляпунов. Первые же и не­зависимо от него поднялись нижегородцы (в начале февраля 1611 г. А. Э. II, 296).

На той же неделе, как только поляки вошли в Кремль под начальст­вом Гонсевского и вместе с боярами составили правительство, стольник Вас. Ив. Бутурлин, отпросясь у бояр в свое поместье, съехался в Ряза­ни с Пр. Ляпуновым, и положили они тайно на слове: поляков в Москве побить и стоять войной против короля и королевича. Можно с большой вероятностью предполагать, что поездка Бутурлина была справлена по мысли патриарха Гермогена. Поляки впоследствии утверждали, что Бу­турлин во все время сносился с Ляпуновым и отписывал ему обо всем, что происходило в Москве. Однако случилось, что посланец от Ляпуно­ва был пойман и на пытке объяснил дела Бутурлина, вследствие чего боя­ре приказали при себе пытать и самого Бутурлина, который повинился, что еще в то время, как только поцеловали крест королевичу (17 августа), он начал с Ляпуновым заводить смуту, чтоб, подговоря немцев, ночью ударить на поляков и побить их, т. е. очистить от них Москву Посланец Ляпунова за свою вину был посажен на кол по приговору бояр.

Такими и всеми другими способами чудные советники бояре под ру­кой Гонсевского употребляли все меры, чтобы остановить движение. Зная, что первый его стремитель — патриарх Гермоген, они требовали от него новых грамот к Прокопию и в города, чтобы в Москве не соби­рались. Салтыков с ножом даже приставал к святителю. Но патриарх, не колеблясь, благословлял всеобщий поход к Москве, разрешал самую присягу королевичу, ставя неизменным условием его крещение в Право­славие и очищение государства от литовских полков.

Когда патриарх остался непоколебимым в своем решении, правящая изменная власть, чтобы расстроить поход Ляпунова, подозвала воевать на Рязанские места так называемых черкас, малороссийских казаков, с которыми, конечно, тотчас соединились и толпы русских воров под предводительством Исая (или Исака) Сунбулова. Повоевав многие мес­та, они, между прочим, захватили город Пронск. Ляпунов выбил их из этого города, затем сам был загнан в него в тесную осаду. Тогда не дре­мал зарайский воевода Пожарский. Собравшись с рязанцами и коломничами, он двинулся к Пронску и освободил Прокопия. Черкасы отсту­пили к Михайлову. Проводив Ляпунова к Рязани, он поспешил в свой Зарайск, ибо ожидал и туда врагов. Действительно, следом за ним яви­лись черкасы и Сунбулов и в ночь взяли Зарайский острог — городовое укрепление вокруг кремля. Пожарский с малыми людьми вышел против них из кремля, выбил их вон из острога и гнал далече, без пощады поби­вая. Сунбулов утек к Москве, а черкасы побежали на Украину. Подвиг был чуден и потому приписан чудотворению Николы Зарайского.

Вот дела Пожарского до прибытия его в Москву, описанные совре­менниками, следовательно, всем известные28.

Мы видим, что он теперь усердно помогает Ляпунову, выручает его из беды, того именно Ляпунова, с которым за несколько времени не хотел соединиться против царя Василия, которого грамоту отослал тотчас к царю, как явное свидетельство его изменных замыслов, и что требует­ся скорая ратная помощь. Теперь он с Ляпуновым заодно; вместе идут в родной Ляпунову рязанский Переяславль, где Пожарский принимает от архиепископа Феодорита благословение и возвращается защищать Зарайск. Теперь у обоих одна мысль — очистить землю от литвы и поля­ков. И благословение Феодорита, очень вероятно, еще больше освяща­ло и укрепляло эту мысль, ибо не частный же случай это благословение, записанное летописцем в ряду разных событий. Нет сомнения, что архиепископ благословлял их на задуманный поход.

Когда победой Пожарского Рязанская земля была очищена от каза­ков и всяких воров, воеводы изо всех городов собрались и двинулись к Москве.

Пожарский пришел первый. Как он пришел, нам неизвестно. Был ли он передовым всей рязанской рати, которой предводительствовал Ляпу­нов, или по общему совету пришел независимо от Ляпунова, как незави­симый воевода Зарайский,— летописцы не упоминают об этом. Они ут­верждают только, что к Москве пошли всех городов воеводы. Само собою разумеется, что сам по себе, одним лицом, Пожарский не мог явиться в Москве. Не мог он самовольно оставить воеводство, да и очень небезопасно было ездить тогда без ратных людей. Как бы ни было, но Пожарский был уже в Москве, и выпала ему завидная доля первому же и начать борьбу с ляхами для очищения Москвы и государства.

Это первое, чудовищное действие драмы прозывалось потом Москов­ским разореньем, «Московскою разрухою». Послушаем, что рассказыва­ет об этой разрухе самовидец и участник в действии, поляк Маскевич.

«Мы были осторожны, везде имели лазутчиков. Москвитяне, добро­желательные нам, часто советовали не дремать; а лазутчики извещали нас, что с трех сторон идут многочисленные войска к столице. Это было в Великий пост, в самую распутицу... Во вторник(на Страстной 19 мар­та 1611 г.) по утру в Китай-городе наши поссорились с русскими. По со­вести, не умею сказать, кто начал ссору, мы ли, они ли. Кажется, однако, наши подали первый повод к волнению, поспешая очистить московские дома до прихода других: верно, кто-нибудь был увлечен оскорблением, и пошла потеха... Завязалась битва сперва в Китай-городе, где вскоре наши перерезали людей торговых (там одних лавок было до 40 ООО), по­том в Белом городе; тут нам управиться было труднее: здесь посад об­ширнее и народ воинственнее. Русские свезли с башен полевые орудия и, расставив их по улицам, обдавали нас огнем. Мы кинемся на них с ко­пьями, а они тотчас загородят улицу столами, лавками, дровами; мы от­ступим, чтобы выманить их из-за ограды: они преследуют нас, неся в ру­ках столы и лавки, и лишь только заметят, что мы намереваемся обратиться к бою, немедленно заваливают улицу и под защитой своих загородок стреляют по нас из ружей; а другие с кровель, с заборов, из окон, бьют нас самопалами, камнями, дрекольем... Жестоко поража­ли нас из пушек со всех сторон, ибо, по тесноте улиц, мы разделились на четыре или на шесть отрядов. Каждому из нас было жарко; мы не могли и не умели придумать, что бы пособить себе в такой беде, как вдруг кто-то закричал: "Огня! Огня! Жги дома!.." Пожар занялся и погнал русских из засад... На другой день отдан был приказ зажечь весь город, где толь­ко можно... Пламя охватило дома и, раздуваемое жестоким ветром, гна­ло русских... Уже вся столица пылала; пожар был так лют, что ночью в Кремле было светло, как в самый ясный день, а горевшие дома имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно бы­ло уподобить только аду, как его описывают. Мы были тогда безопасны; огонь охранял нас... Мы действовали в сем случае по совету доброжела­тельных нам бояр, которые признавали необходимым сжечь Москву до основания, чтобы отнять у неприятеля все средства укрепиться... И так (уже и на третий день) мы снова запалили ее, по изречению Псалмопев­ца: "Град Господень измету, да ничтоже в нем останется". Смело могу сказать,— заключает Маскевич,— что в Москве не осталось ни кола, ни двора».

Записки Жолкевского прибавляют, что во время общей борьбы «в чрезвычайной тесноте людей, происходило великое убийство. Плач, крик женщин и детей представляли нечто подобное дню Страшного Су­да; многие из них с женами и детьми сами бросались в огонь, и много бы­ло убитых и погоревших... Таким образом столица Московская сгорела с великим кровопролитием и убытком, который и оценить нельзя».

Согласно рассказывают об этой Московской разрухе и наши лето­писцы. Они говорят, что на Страстной неделе, во вторник, 19 марта, на рассвете, ляхи начали побивать москвичей сначала в Китай-городе, в торговых рядах, где всех посекли, кого только нашли. Из Китая пошли к Тверским воротам, но там встретили сильный отпор со стороны стрель­цов, которые не выпустили их из города. Отсюда они кинулись на Сретен­ку, прокладывая себе дорогу беспощадным убийством. Здесь их ожидал Пожарский в соединении с пушкарями (поблизости был Пушечный двор). При помощи пушек он отбил врагов, втоптал их обратно в Ки­тай-город и поспешно устроил острожек-крепостцу у церкви Введения Богородицы. Иные польские роты бросились на Кулижки — там запер им выход из города Ив. Бутурлин, стоявший у Яузских ворот. Опустошив Кулижки, враги перебрались за Москву-реку, но и там встретили отпор от Ив. Колтовского. После того занялся пожар. Первый стал поджигать свой же двор начальник всему злу, Михайло Кривой-Салтыков.

На другой день (или в тот же день в ночь на среду) пришел на по­мощь передовой отряд Ляпунова с воеводой Ив. Плещеевым по Коло­менской дороге, а в то же время пришел на помощь полякам полковник Струсь. Плещеев был отбит и прогнан от Москвы. Между тем враги за­жгли Деревянный город. Замоскворецкий отряд Ив. Колтовского в ужа­се от пожара весь разбежался кто куда. Поляки двинулись снова на Сре­тенку и на Кулижки. Пожарский с малыми людьми остановил их натиск у своего Введенского острожка. Он бился с ними целый день, не давал им жечь этой местности и не пропустил их за Белый город. Наконец, из­немогши от великих ран, пал на землю, заплакав горько, «не терпя ви-дети толикия скорби людям», и желал лучше умереть, чем жить посреди такого бедствия.

Его отвезли в Сергиев монастырь, в больницу. С падением Пожар­ского пала и последняя оборона Москвы. Оставшиеся люди, увидев, что нету них помогающего и владеющего, кто бы могуправить оборону, все в отчаянии побежали из Москвы куда глаза глядят. Большая часть, од­нако, направилась на север по Троицкой дороге, ибо у Троицы по свято­му завету преподобного Сергия всякому проходящему, особенно скорб­ному, голодному, больному, раненому, всегда был открыт Троицкий дом и стол со всеми заботами и попечениями о нужде и здоровье каждого. Помогающих действительно ниоткуда не было. Воеводы, шедшие из го­родов, сами не ускорили своего похода и вперед себя помощи не присла­ли. Так окончилось начальное дело освобождения Москвы.

Мы видели, что средоточием обороны в это время был поставлен­ный Пожарским Введенский острожек, а средоточием храбрости, нрав­ственной поддержки и влияния был сам Пожарский. Он упал, и все ос­лабело, распустилось и побежало, кто куда. Он не сделал ничего необыкновенного. Но в его обстоятельствах было и то необыкновенно, чтоб не уйти с поля, как, например, ушел Колтовской, испугавшись по­жара. Он, напротив, устоял на месте и долго не давал жечь по крайней мере того, что оставалось еще под его защитой.

В его обстоятельствах было самым обыкновенным делом воспользо­ваться теми средствами обороны, какие еще оставались в руках. Он со­средоточил свою защиту около пушкарей и Пушечного двора, поставил для пушек же и Введенский острожек. Маскевич засвидетельствовал, как действовали эти пушки. Таким образом, Пожарский не выпустил обыкновенного дела из своих рук и сумел нанести врагу достаточно вре­да. Пожарский, израненый, в отчаянии горько плакал, видя неминуемую погибель народа и не видя никаких средств помочь ему. В эту минуту он естественно желал лучше помереть, чем жить. Он не сделал ничего не­обыкновенного. Он чисто и честно исполнил обыкновенный долг сына родной земли, и только! Точно так же обыкновенно он вел себя и во всех прежних своих делах с врагами, поражая Салькова, черкас, Сунбулова, отказываясь от измены Ляпунова и потом всеми мерами помогая тому же Ляпунову... Не нужно особенно зорких глаз, чтобы рассмотреть, чем именно были всегда исполнены побуждения Пожарского. Не за личные цели он стоял и не целям какой-либо партии он служил; он стоял за об­щее земское дело и служил ему чисто, прямо и честно. Вот эти-то обык­новенные его дела и действия и придали его личности необыкновенное для того времени значение, которое было хорошо понято в Нижнем и там же обозначено желанием найти воеводу, который бы «в измене не явился», который бы не припадал на всякие стороны, смотря где выгод­нее для чести или для корысти, как поступало великое большинство тог­дашних князей, бояр и воевод.

Таким образом, нижегородский народ, выбирая Пожарского, посту­пал со всех сторон очень рассудительно, основательно и самостоятель­но, ибо хорошо знал, кого выбирал и вовсе не нуждался в том, чтобы его в этом выборе кто-либо особенно подгонял. Как только было произне­сено имя Пожарского, то весь город и остановился на этом лице, не оты­скивая другого, и стоял в своей мысли в течение всей зимы. Стояли на той же мысли и съехавшиеся потом в Нижний князья, бояре, воеводы, очень большие перед Пожарским честью своего Отечества. Но историк говорит, что были и другие хорошие люди, «не менее Пожарского безу­пречные и более его заявившие о своих способностях», и при этом, в подтверждение своих слов, указывает на Федора Шереметева. Если это пожалованный расстригою боярин Федор Иванович Шереметев, то известно, что он при Шуйском безуспешно и долго стоял под Астра­ханью и потом с большим успехом шел оттуда к Москве, побивая мятеж­ников, очищая от них поволжские, понизовые города вплоть до Касимова, хотя в заключение у Суздаля был с многочисленным войском наголову разбит Лисовским по той причине, что, при движении к Суздалю, того не ведал, что у Суздаля крепкого места нет, где бы было пешим людям ук­репиться — все пришли поля. Сам воевода едва утек во Владимир. Он не выходил и на битву Этой неудачей он бесславно покрыл все прежние удачи и так тогда смутил Москву, что она не хотела верить даже и успе­хам Скопина, победоносно двигавшегося также к Москве с севера. За­тем, в междуцарствие, этот Федор Иванович Шереметев находится в том седмочисленном сонме бояр, который поспешил присягнуть коро­левичу Владиславу и потом отдал правящую власть в руки поляков, о чем так насмешливо рассказывает летописец. Самый договор сЖолкевским об избрании Владислава на царство вел и утвердил тот же Шереметев, как избранный Думой, в числе троих бояр, третьим после Мстиславско­го и Голицына. Он служил и прямил не только королевичу, но и самому королю Сигизмунду, у которого за это выпросил новую богатую вотчину, именно в то время (4 мая 1611 г.), когда собралось под Москву Ляпунов-ское ополчение. Дальше: в конце января 1612 года, следовательно, ког­да почувствовано было этими чудными советниками настоящее движе­ние народа, и именно на Низу, тот же Шереметев подписывал вместе с другими, но кроме патриарха, увещательные грамоты в города, напри­мер, на Кострому, в Ярославль, наказывая народу, чтоб не собирались идти под Москву (для ее освобождения!), а чтоб верны были присяге Владиславу. Вот чем Шереметев заявлял свою безупречность и свои способности в большей степени, чем Пожарский. Здесь ум Шереметева совсем расходился с умом народа, который совсем не так понимал свои отношения к Русской земле. Все бояре после говаривали, что они под­писывали позорные грамоты из-под неволи, из смертной боязни; но пе­ред ними же, перед всеми, стоял неколебимо патриарх и грамот не под­писывал. Стало быть, он один только был храбрый человек! Оттого Кривой-Салтыков и забрал себе всю власть, что все остальные были или трусы, или сторонники поляков. Среднее положение было только за па­триархом Гермогеном. Но он себе подражателей не нашел. Вообще же историк не заметил главной причины, почему нижегородцы совсем не могли выбрать в воеводы Шереметева. Этот герой находился тогда очень далеко от них. Он сидел в Москве, в Кремле, в руках у поляков, по указке которых, если не по собственной воле, и рассылал грамоты, чтобы нижегородцы и никто из городов под Москву спасать Отечество не собирались. Федор Шереметев занял очень видное место при царе Михаиле, по той особенно причине, что был женат на его двоюродной сестре, княжне Ирине Борисовне Черкасской. Лучшей характеристикой этого боярина, как и многих других тогдашних бояр и сановников, слу­жит существующее (по свидетельству П. И. Мельникова) его письмо к Голицыну, в котором он объявляет: «Выберем (на царство) Мишу Ро­манова, он молод и еще глуп». Смысл этого письма таков, как очень справедливо замечает г-н Костомаров, что бояре склонялись к выбору Романова между прочим потому, что при его молодости и неопытности думали править сами и поступать по своей воле. Так в действительности и было в первое время царствования Михаила, пока не явился деятелем управления (1619 г.) его отец, Филарет, один из крепких людей Смутной эпохи29. Должно заметить, что существование такого письма более чем сомнительно.

На другой и на третий день после московского пожара и разгрома у Москвы показались передовые полки собравшейся рати. Затем, один за другим, стали подходить и воеводы из городов. Первый пришел За-руцкий 24 марта, за ним 25-го — Трубецкой, оба из Калуги с дружиной Тушинского вора. В тот же день пришел Ляпунов с рязанцами; потом пришел князь Репнин с нижегородцами, пришли с воеводами арзамас-цы, муромцы, владимирцы, костромичи, ярославцы, романовцы, углича­не, каширяне,— всею землею собрались уже к 1 апреля — и Москву осадили накрепко. Но прежде чем рассказывать, как действовали эти воеводы, летописец тотчас же прямо начинает повесть о том, что была у них под Москвою рознь великая и безо всякого дела стояли многие дни. Ратные люди всех полков сошлись на совет, объяснили, что от мно­жества воевод и от их несогласий только замешательство ратному делу, не знают, кого из них слушать; и порешили выбрать начальников, кого бы одного слушаться. Выбрали Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова. Вы­бор первых двух прямо и показывал, что в войске господствовала партия тушинская, «казацкое атаманье», как выражался патриарх Гермоген. Однако Ляпунов, как настоящий диктатор, забрал всю власть в руки к се­бе. Ненавидя вообще изменников-бояр, призвав в ополчение их же хо­лопов, с объявлением им свободы, он давал сильно чувствовать свою власть «отецким детям», т. е. тому же боярскому сословию, у которого, однакож, как у сословия помещиков, он все-таки был главным предста­вителем. Приходили к нему на поклонение и стаивали у его избы мно­гое время, дожидаясь, когда примет или когда выйдет. С казаками ту­шинской дружины он поступал еще хуже. За то была на него ненависть великая. С другой стороны, Заруцкий опирался только на своеволие ка­заков, понабрал себе в кормление много городов и волостей, и на казац­кое насилие и буйство всегда смотрел сквозь пальцы, потому что ис­кренне дружил только с ворами-самозванцами да поляками. За то и на него от всей земли была ненависть великая. Трубецкой во всех случаях держался стороны Заруцкого. Таков был состав этого ополчения.

Очень понятно, что среди таких огней скоро должна была возродить­ся мысль об избрании какого-либо законного царя, хоть «гиршого да ин-шого», чтобы по крайней мере освободить себя от самоуправства избран­ных воевод. Еще больше должны были рассуждать об этом сами воеводы, чтобы избавиться друг от друга и именем нового царя завладеть властью вполне. Придумали послать в Новгород просить царя из-за моря, у варя­гов, шведского королевича Филиппа. У Заруцкого же с казаками и с ины­ми боярами и дворянами была другая мысль; они хотели подойти побли­же к цели и думали посадить на царство Калужского воренка, Маринкина сына. Она же в ту пору и жила недалеко от Москвы, в Коломне.

Между тем ратным людям от воеводского управления стало невмочь. Снова они собрались на совет и написали воеводам от всей рати чело­битную, в которой просили, чтобы воеводы были между собой в совете и ратных людей жаловали бы по достоинству, а не выбором и не через меру; и себе бы взяли вотчины тоже в меру, а остальные вотчины и вся­кие земли взять бы во дворец и там кормить и жаловать их, ратных лю­дей. Также между собой всем ратным друг друга не попрекать — кто слу­жил в тушинских таборах и кто служил в Москве царю Василию. А о боярских дворовых людях, которые ушли от бояр-изменников и те­перь в казаках, помыслить и сказать им указ, в каком чине им служить... Ясно, что в ратных людях просыпались здравые политические стремле­ния: они хотели порядка, правильного устройства, хотели забыть позор­ное прошлое, кто, как и где изменно служил или действовал, в Тушине или в Москве; хотели как бы обновиться, начать новую жизнь... Началь­ники, прочитав челобитную, стали судить о ней розно. Трубецкому и За-руцкому она очень не полюбилась, именно по поводу вотчин, что вполне и обнаруживало, с какими целями и зачем именно они передвинулись от Калуги к Москве. Ради окаянных вотчин передвигались они от одного са­мозванца к другому, а потом и пришли к Москве, где пока еще мутной воды было много и еще можно было уловить не одну рыбку, а пожалуй и целую рыбищу, как уловил себе Заруцкий богатую область Вагу, а за ним потом и Трубецкой уловил ее же.

Ляпунов, почином которого, вероятно, и челобитная была написана, показал себя другим человеком. Он примкнул к челобитной и, вопреки желанию товарищей-воевод, велел составить приговор, который был написан 30 июня и с большими подробностями распространялся глав­ным образом о правильном распределении поместий и вотчин, грозя от­нимать, кто забрал не по своей мере слишком много, взыскивать непра­вильно собранные доходы и т. п., что все должно было окончательно восстановить против Ляпунова всех воров и грабителей. Трубецкой и Заруцкий, говорит летописец, возненавидели его и стали мыслить, как бы его убить. Замечательно, что в приговоре, наравне с другими, участ­вовали и дворовые, т. е. боярские холопы. Этот приговор, по новому списку, мы помещаем в Приложении № 1.

Таковы были внутренние, домашние отношения в первой рати, со­бравшейся на очищение Москвы. С поляками она билась все-таки креп­ко и храбро, почти каждый день. Три дня дрались с Сапегою и заставили его отойти от Москвы; очистили от врагов весь Белый Город, поделали в нем много укреплений. Но все это строилось радением Ляпунова. Пи­сался он третьим после тушинских бояр, как думный дворянин; но на де­ле был первым и главным и распоряжался самостоятельно. Однако ско­ро настал час и для него. Как следовало ожидать, дело вышло из-за казаков. Казаки больше всего воевали по селам и деревням и по большим дорогам, грабя и побивая торговых и всяких запасистых людей. Прокопий много раз в разряде на советах говорил князю Трубецкому, Заруцкому, Просовецкому, чтобы унимали своих казаков, что торговым людям от них нет проезда в Москву, а оттого и всей рати нужда во всем. Атаманье объ­ясняло, что воровать казакам оно не позволяет, а что если кто тайно ез­дит, тех надо ловить, казнить смертью, а нельзя поймать, так на месте их побивать. Порешив так (о чем Прокопий разослал по городам и грамо­ты), казаки стали ездить на грабеж уже станицами, человек по 200, по 300 и больше. Как их ловить и как на месте побивать? Однако подоб­ный случай не замедлил. У Николы-на-Угреше Матвей Плещеев поймал таких воров 28 человек и посажал их в реку, потопил. Но трупы были привезены в Москву на зрелище всему казачеству. Тогда оно и поднялось на Прокопия всем казацким кругом. Прокопий было побежал в свою Ря­зань, но ратные возвратили его и упросили остаться по-прежнему. Тогда принялся за дело соперник его Заруцкий, сговорившись с Гонсевским, польским воеводой Кремля. Была подделана под руку Ляпунова изменная грамотка, что он сносится с поляками. Казаки потребовали его в круг для земского дела. Он было не шел, но атаманье поклялось, что ничего ху­дого ему не сделают. Однако для земского дела ни Трубецкой, ни Заруц­кий не вышли в круг, конечно, по той причине, как говорит летописец, что они, начальники казаков, ведали казацкую мысль и подущали их на сие злодейство (Нов. Лет. 139). Начался великий шум, спор; атаман Сергей Карамышев разом все покончил, начав Прокопия сечь саблей. Сказал было прежний великий недруг Прокопия, Иван Ржевский, пря­мое, смелое слово, что губят Прокопия неповинно, но тут же и погиб за­одно с ним. Это случилось 22 июля30.

Смерть Ляпунова произвела потрясающее впечатление на всю рать, особенно на дворянское земство, на прямых служилых людей, которые и поспешили убраться подальше от Москвы. Иные, кто был поворова-тее и похитрее, покупали себе у Заруцкого воеводства и начальства и то­же подобру-поздорову удалялись от злодеев. Как потом неистовствова­ли казаки над служилым дворянством, об этом летописцы рассказывают следующее. Вскоре, как пришла и казанская рать, принесен был из Ка­зани образ Богородицы, список с чудотворной. Все ратные вышли встре­чать святыню пешими, а Заруцкий с казаками выехал на конях, непочти­тельно и невежливо. При этом казаки явили великое самовластие: всех ратных позорили, лаяли и поносили, а многих и били; ратные в великом ужасе и страхе думали, что их всех побьют, как Ляпунова. Затем во вре­мя взятия у поляков Девичьего монастыря, на битвах, многие честные люди, стольники, дворяне искали сами себе смерти от казачьего насилия, бесчестия и позору. Особенное гонение и теснение было от понизовых казаков, от волжской вольницы, в которой много было боярских холо­пов. Они продолжали мстить боярству помещичьи обиды и наказывали его за начатую смуту тем же оружием. Служилые почти все разошлись по домам. Осталась под Москвой рать Тушина и Калуги, рать Тушинско­го царика под начальством его бояр Трубецкого и Заруцкого, который сделался теперь полным властелином, ибо Трубецкой играл при нем ни­чтожную роль. Конечно, эта рать приносила Москве весьма двусмыс­ленную помощь. Она и не устояла против Сапеги, который успел спо­койно доставить запасы осажденным в Кремле полякам и вместе с тем выбил ее из Белого Города. Потом она отбила Ходкевича; но, вероятно, потому что он пришел прямо на таборы, значит, было уже необходимо за себя постоять; а затем во все время дорога врагам в Кремль и из Крем­ля была вообще не совсем закрыта, и особенной тесноты им не было. Так вели себя тушинские воеводы потому, что им главным образом нужно было только стоять у Москвы, как они стояли еще в Тушине, ибо это стоять значило пользоваться кормлением и доходами с городов, с двор­цовых богатых сел, с вотчин и волостей, раздавать вотчины своим доб­рохотам и советникам, первенствовать и владычествовать над землею. Вот почему они хотели сначала присягнуть Калужскому воренку, а потом присягнули новому самозванцу, появившемуся во Пскове, но ими же, вероятно, и поставленному. С такими царями можно было очень долго стоять, домогаясь будто бы очистить Москву от польской силы31.

Поделиться: 


Book | by Dr. Radut