Перейти к навигации

Том III. Период Македонской династии (867 – 1057 гг.)





 

Глава I

 

НОВОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ СОДЕРЖАНИЕ В ИСТОРИИ ВИЗАНТИИ

И НОВЫЕ ДЕЯТЕЛИ: ЦАРЬ ВАСИЛИЙ I И ПАТРИАРХ ФОТИЙ

 

С половины IX в. история Византии получает не­сколько более определенный характер в смысле достиже­ния прямо стоявших перед империей политических и культурных задач как на востоке, так в особенности на се­веро-западе. Хотя по смерти Феофила в 842 г. еще целых 25 лет падает на царствование его сына и царицы Феодо-ры, но вслед за восстановлением иконопочитания начи­нается, собственно, уже новый период истории Византии, несмотря на то что продолжается старая династия. В по­следний период иконоборческой эпохи народились и подготовились новые люди с новыми задачами, которые придали совершенно особый характер истории второй половины IX в. Как произошел перелом и как объяснить появление людей с большой инициативой и с творческим духом среди того общества, которое казалось погрузив­шимся в беспробудную спячку и погрязшим в невежестве и суевериях, это остается не поддающеюся разрешению проблемой. Во всяком случае утверждение, что с вступле- нием Македонской династии в 867 г. открывается новый и блестящий период подъема империи, было бы так же не­справедливо, как и мысль об абсолютном падении обра­зования и духовного развития в предыдущий период. Хо­тя при изложении истории второй половины IX в. исто­рик может с полным основанием применить к себе слова поэта «In nova fert animus mutates dicere formas corpora»[1], но ему также обязательно считаться с реальными и кон­кретными фактами и поставить читателя в такое положе­ние, чтобы для него открылась перспектива с видом на новые государственные тела и на измененные политичес­кие и религиозные формы. Трудно указать в истории эпо­ху, столь богатую новыми образованиями, как именно время, которое нас теперь занимает. Новые этнографиче­ские и культурные начала, с которыми мы знакомимся в этот период, не были никем предвидены и своевременно оценены, но заключались, как в зерне, в предыдущем ис­торическом движении. Читатель может догадаться, что мы разумеем здесь, с одной стороны, основание Русского государства, с другой — миссионерскую деятельность между славянами братьев Кирилла и Мефодия и изобрете­ние славянской азбуки. Как явления, которые служат ха­рактеристикой периода и дают своеобразный отпечаток самым крупным событиям эпохи, указанные факты заслу­живают всестороннего и внимательного изучения в исто­рии Византии.

В начальной русской летописи записано под 6360 г., соответствующим 852 г., следующее любопытное сопос­тавление, которое свидетельствует, что наш древний лето-писатель занят был в свое время той же задачей, которая выступает и перед нами: соотношением между византий­ской и русской историей. На основании не дошедших до нас данных он написал:

«Наченшу Михаилу царствовати, почася прозывати Русская земля. О сем бо уведахом, яко при сем цари приходиша русь на Царъгород, яко же пишется в летописании гречестем. Тем же отселе почнем и числа положим».

Варианты к этому месту дают, между прочим, выраже­ние «якоже сказают», которое следует отличать от парал­лельного «якоже пишется». Первое указывает на источник сведений хотя бы и письменный, но не летописный; вто­рое непременно предполагает заимствование из летопи­си; последнему совершенно соответствует и сообщение «о сем бо уведахом». Достаточно доказана та мысль, что первоначальный летописец собирал свои сведения о Древней Руси и из греческой летописи, и из сказаний, как житья, повести и т. п. Как можно догадываться, отдельные сказания как о лицах, так и о событиях, касающихся древ­них сношений между Русью и Царьградом, были известны и в Византии, и в Киеве, где жил первоначальный состави­тель древнего летописного свода. В настоящее время часть подобных сказаний может стать предметом наблю­дений и выводов, которыми должна подтверждаться мысль русского летописца о том, что Русь известна была в Византии еще до основания Русского государства и что сношения Руси с Константинополем начались ранее по­луисторического похода Аскольда и Дира, о котором ле­тописец нашел уже сведения в византийской летописи. Таким образом, как события из русской истории, имею­щие связь с Византией, должны входить в круг дальней­ших наших наблюдений, так равно и самый центр тяжес­ти византинизма мало-помалу перемещается с восточных провинций на западные (1). В этом отношении позволим се­бе нижеследующие объяснения.

Начиная с VIII в., мусульманский элемент должен был поглощать все внимание способнейших государственных людей Византии; самая борьба идей в иконоборческий пе­риод имеет начало в том же самом источнике. Хотя эта борьба закончена была победой консервативных идей над либеральными, но в то же время византийский государст­венный ум уразумел ту истину, что устои государственного существования империи на будущее время должны быть созидаемы не в восточных, а в европейских провинциях.

Как ни много жертвовала империя на организацию воен­ных сил в Азии, но постоянные набеги арабов, как песок пустыни в незащищенной и открытой равнине, постепен­но обращали культурные области в необработанные и ли­шенные населения. По необходимости граница мусуль­манского и христианского мира все отступала с Востока на Запад. Десятое и первая половина следующего столетия в том и имеют свой блеск и тем выражают подъем византи­низма, что победы над мусульманами на суше и на море да­ли Византии временный успех над арабами в Малой Азии. Но этой временной удачей последние представители Ма­кедонской династии не сумели воспользоваться таким об­разом, чтобы извлечь из нее все те выгоды, которые обес­печили бы империи дальнейшее безбедное существова­ние. Именно в конце XI в. мусульманский мир снова получает перевес над империей, и опять-таки на восточ­ной окраине, где Византия всего менее могла находить опору в таких элементах населения, которые могли бы вы­держать борьбу с турецким напором. Так как в способах соглашения жизненных интересов Византии с новым подъемом победоносно распространявшегося мусульман­ства в лице турок-сельджуков и османов состоял весь смысл внешней политики империи, то понятно, что для нас далеко не безразлично более или менее обстоятельное выяснение подразумеваемой здесь мысли. Вопрос может получить следующую постановку. Если борьба христиан­ской империи на Босфоре с мусульманством уже в занима­ющую нас эпоху складывалась так неблагоприятно для Ви­зантии, что отвлекала все ее внимание и вызывала страш­ное напряжение сил, то не должны ли были лучшие государственные люди прийти к мысли о том, что не Вос­ток должен составлять главную опору империи, а Запад.

Вторая половина IX в. открывается именно новыми перспективами на Западе. В то время как империя Каролингов поставила себе задачей расширить пределы куль­турной и церковной миссии на Восточную Европу и неиз­бежно столкнулась здесь с притязаниями, а частью и с бес­спорными правами Константинопольского патриархата, в этом последнем не могло не созреть мысли о подготовке средств для борьбы с победоносным движением на восток Европы каролингской империи и латинской Церкви. Ви­зантийская империя для достижения этой цели должна была пустить в оборот те же средства, какими Западная им­перия и латинская Церковь располагали для привлечения к себе новых подданных, т. е. христианскую миссию.

Во все время существования империи восточные эт­нографические элементы, объединенные религиозной идеей мусульманства, представляли самого опасного со­перника для византинизма с его исключительностью в ре­лигиозном и национальном отношении. Окончательная победа мусульманства над византинизмом и вступившими в сферу его влияния разными народностями Балканского полуострова, довольно определенно выяснившаяся в кон­це XI в. и затем с некоторыми перерывами настойчиво за­креплявшаяся в XIII и XIV вв., в занимающее нас время представляла еще проблему, решение которой зависело от некоторых комбинаций, каковыми могли или не могли к своим выгодам воспользоваться византийские государст­венные деятели. В мировой борьбе и состязании народно­стей победа достается не только тому, кто идет вперед и за­нимает незащищенные позиции, но также и тому, кто не сдает неприятелю раз занятых им позиций, твердо охра­няя свои пределы. В IX и в особенности в X в. получилась довольно благоприятная для византинизма постановка сфер влияния: империя, не теряя вновь провинций на Вос­токе, сделала значительные приобретения на Западе и, подчинив своему влиянию славянские народы, могла со­ставить компактное политическое и церковное тело, кото­рое было в состоянии выдержать борьбу с мусульманством на Востоке и с притязаниями империи и латинской Церк­ви на Западе.

Такова была реальная почва, создавшаяся в Европе при императорах Македонской династии. Для историка, вникающего в судьбы Византийской империи, совершен­но ясной представляется та мысль, что византинизм мог выдержать неравную борьбу с мусульманством лишь притом условии, если он привлечет к себе посредством неко­торых жертв церковного и политического характера про­будившиеся к исторической жизни славянские народы и если он вступит с ними в такое соединение, о котором мечтали славянские деятели этой эпохи. Но византинизм, хотя хорошо сознавал опасность, угрожавшую ему с Вос­тока от мусульманства, во все времена был слишком рев­нив в оберегании своей мнимой чистоты и особности и нередко предпочитал временный союз с мусульманскими властителями, лишь бы не сделать таких уступок славя­нам, которые казались ему несовместимыми с мировым положением византинизма. Читатель легко поймет, что мы вступаем здесь в самую важную и наиболее интерес­ную эпоху истории Византии, в которой должны быть вы­яснены со всею полнотой и подробностью намечаемые отношения, в зависимости от каковых в конце концов на­ходился роковой для христианства исход борьбы на Вос­токе. Византинизм не мог одержать перевеса в борьбе с магометанством вследствие тех же условий, которые ны­не подтачивают силу Константинопольского патриарха­та. Последний и не может быть иначе понимаем, как в свя­зи с идеей византинизма. После завоевания Константино­поля турками он остался выразителем притязаний эллинизма и до сих пор остается ревностным блюстите­лем тех же принципов исключительности, высокомерия и нетерпимости, за которые так дорого поплатился преж­ний византинизм и которые постепенно ведут к превра­щению в отвлеченную идею и в лишенный соответствую­щего содержания звук столь славный по своим началам и по безграничным притязаниям вселенский Константино­польский патриархат.

Переходим к характеристике новых лиц, во главе ко­торых ставим основателя новой династии.

История Василия Македонянина составлена в то вре­мя, когда династия утвердилась уже на престоле и когда внук его, просвещенный и начитанный в книгах Констан­тин VII, возымел мысль разъяснить свою родословную. Нет ничего удивительного, что в эту родословную попало много неверного, рассчитанного на то, чтобы возвысить династию, придав ей высокое происхождение и древ­ность. Мнимое преемство от Константина, равно как род­ственная связь с Арсакидами или с Александром Великим, должно считаться в настоящее время лишенным основа­ния. В житии Игнатия, составленном Никитой Пафлагонским в конце IX в., сохранилась весьма занимательная ис­тория происхождения генеалогии Василия. Оказывается, что Фотий, потеряв патриарший стол, в целях заслужить внимание царя искусно подсунул ему составленное им родословие, которое должно было вполне удовлетворить самое необузданное тщеславие. Родословное дерево Ма­кедонской династии, составленное на пергаменте и напи­санное древними литерами, имело во главе своей армян­ского царя Тиридата, от которого показан ряд вымышлен­ных имен вплоть до отца Василия. Феофан, бывший придворным библиотекарем, как бы случайно поднес этот пергамент царю Василию и, указывая на палеографи­ческие трудности при чтении документа, заметил, что прочитать его мог бы только Фотий. Таким образом, будто бы Фотий возвращен был из ссылки и вновь вошел в ми­лость царя. Что легенда, читаемая в жизнеописании Игна­тия, не встретила общего сочувствия и не была всеми раз­деляема, видно уже из того, что близкий к кружку литера­турных современников Константина Генесий говорит о происхождении Василия от Арсака, Филиппа и Александ­ра Великого, а не от армянского Тиридата. Но помимо официальной версии существует ряд отдельных частных известий, по которым семья Василия происходила из кре­стьян Македонии в окрестностях Адрианополя. Особый ряд источников — по преимуществу арабских — говорит о славянском происхождении Василия. По всем этим весьма противоречащим одно другому данным можно прийти к заключению, что знатность происхождения Ва­силия составляет искусственную версию, происшедшую на основании родословия Фотия; скромное же происхож­дение из крестьянской семьи, вышедшей из армянской колонии, поселенной близ Адрианополя, оправдывается как свидетельством летописей (2), так и обстоятельствами, к изложению которых сейчас переходим.

В царствование Михаила Рангави в крестьянской се­мье близ Адрианополя около 812г. родился Василий. В это время империя находилась в войне с ханом болгарским Крумом, который, потерпев неудачу под Константинопо­лем, на возвратном пути опустошил Фракию, взял присту­пом Адрианополь и пленил множество сельского населе­ния; в числе пленных отведены были на берега Дуная епи­скоп Мануил и та семья, в которой родился упомянутый выше Василий. Детство и юность Василия протекли, таким образом, на чужбине, в среде языческих болгар, которые еще не знали культуры и лишь готовились стать христиан­ским народом. Сколько лет прожила в плену семья Василия — об этом трудно сказать, вообще сказания, относящиеся к ранним годам, не могут быть проверены и мало заслужива­ют вероятия. Если допустить, что он снова возвратился в Македонию 25 лет, то трудно было бы объяснить, почему византийское правительство не вело переговоров с болга­рами об обмене пленными столь продолжительный срок. Некоторое время мы находим его на службе у стратига Ма­кедонии, но потом жажда наживы и влечение к новым ме­стам и приключениям привели его в столицу, где его физи­ческая сила и ловкость действительно скоро доставили ему видное место. Чудесное и необычайное сопровождало Василия при самом вступлении в Константинополь. Утом­ленный путем, он лег отдохнуть у порога одной церкви, недалеко от Золотых Ворот. Это был монастырь св. Диоми­да, который впоследствии пользовался особенным распо­ложением царя Василия, обогатившего его вкладами и ук­расившего перестройками. Легенда повествует, что в ту ночь, как Василий лежал у ворот монастыря, игумен св. Ди­омида Николай имел видение, повелевавшее ему встать и идти навстречу царю. Приняв это за сон, игумен не обра­тил на него внимания; но призыв идти навстречу царю по­вторился, и также безуспешно. Тогда видение снова и стро­го потребовало от игумена идти встретить Василия. После этого игумен встал, вышел за ворота монастыря и воскликнул: «Василий!» Путешественник с удивлением отозвался на зов, был введен в монастырь и, принимая предложенное угощение, выслушал от игумена чудесный рассказ. Тот же игумен, по всей вероятности, способствовал тому, чтобы Василий устроился в новых условиях, которые ожидали его в Константинополе. В жизнеописании, составленном внуком Василия Константином (3), определенно выражена эта мысль: игумен хлопотал об нем перед одной высокой особой, посещавшей этот монастырь, именно перед род­ственником царя Михаила и кесаря Варды, носившим имя Феофилица (Феофил). Это был богатый человек, любив­ший видеть около себя дружину молодых, красивых и сильных людей, которые, будучи разодеты в шелковые и парадные одеяния, служили украшением его двора. Зачис­ленный на службу к этому вельможе, Василий умел выде­литься между всеми товарищами и получил звание протостратора, или конюшего, при дворе Феофилицы. В этом звании он сопутствовал своему господину в его путешест­вии по служебным делам в Пелопоннис, предпринятом по поручению правительства. Пребывание в Греции имело большое значение в дальнейшей судьбе нашего героя, и поэтому мы приведем относящееся сюда из биографии его место, тем более что сведения о Греции от занимаю­щей нас эпохи так скудны.

«Василий сопутствовал Феофилу и помогал ему ис­полнить возложенное на него поручение. Находясь в Патрах, господин его вошел помолиться в храм Первозван­ного апостола Андрея, а Василий, будучи занят в это вре­мя своей службой, не вошел с ним вместе, а исполнил долг почтения к апостолу после, когда окончил свое дело. Был же в церкви один монах, проведший при храме долгое вре­мя; при входе в храм Феофила он не поднялся с места, не выразил приветствия и не сказал ему ни слова, не обра­тив никакого внимания ни на следовавшую за ним дру­жину, ни на сан вошедшего. Когда же потом показался в храме Василий, то он встал как бы перед лицом вель­можным и принес обычное царственным особам привет­ствие. Бывшие при этом и узнавшие об этом по слуху донесли о случившемся благородной женщине, известной в тех местах своим большим богатством, которая по сво­ему мужу называлась Данилидой. Зная лично того мона­ха и веруя в его пророческий дар, она не оставила без вни­мания этого обстоятельства, но, призвав к себе монаха, с укоризной говорила ему: «Столько лет тебе уже изве­стно, что я пользуюсь в этой стране особенным поче­том и властью, но ты никогда не вставал при виде меня и не выражал мне приветствия, а равно не оказывал этой чести ни моему сыну, ни внуку; как же случилось, что ты оказал царскую честь простому человеку, чуже-страниу и никому не известному?» Благочестивый же тот монах отвечал ей, что оказал почесть и встал на ноги не перед простым человеком, как она полагает, а перед великим царем ромэев и помазанником Христо­вым. Господин Василия, проведя в тех местах некоторое время и исполнив возложенные на него государственные службы, должен был возвратиться в царственный город, между тем как он сам по болезни остался там на корот­кое время. Когда же после надлежащего ухода он освобо­дился от болезни и стал собираться в обратный путь, его призвала к себе упомянутая Данилида и приняла с особой ласковостью и большим вниманием, весьма умно и предусмотрительно поступив, как сеятель, бросаю­щий семя в добрую почву, дабы в должное время получить хороший плод. Она одарила его в значительном количе­стве золотом, дала тридцать человек рабов, богатые одежды и много богатства в разных предметах и поставила лишъ одно это условие, чтобы Василий вступил в со­юз духовного братства с сыном ее Иоанном. Он сначала отказывался от этого предложения, ссылаясь на свою скромность и высокое положение Данилиды, но наконец согласился, уступая настоятельным просьбам. Тогда эта женщина, получив больше смелости, открыто ска­зала ему, что Бог возвеличил его и имеет удостоить вы­сокой чести и что она просит его лишь об одном, чтобы он оказал им расположение и милость. Василий же дал обещание, если сбудется то, что она говорила, подчинить ей всю эту страну. Возвратившись в Константи­нополь, на приобретенные в Греции средства он накупил много имений в Македонии, снабдил имуществами своих родственников и сделался сам богатым столько же свои­ми добродетелями, как имениями и деньгами. Оставался же, однако, у своего господина и служил ему».

Существенным обстоятельством, имевшим влияние на последующую судьбу Василия, нужно признать то, что из Греции он возвратился богатым человеком, имевшим рабов в личном распоряжении и земельные имущества в Македонии. Хотя вся история пребывания его в Греции и отношений к Данилиде носит на себе легендарный ха­рактер, но в ней несомненно есть историческое зерно, так как это было семейное предание, не подвергавшееся колебаниям со стороны внука его, составителя жития Ва­силия. Самый характер богатой владетельницы шелко­вой фабрики и ковровых изделий в Пелопоннисе Дани­лиды может служить прекрасным показателем извест­ной степени благосостояния Греции и в то же время объяснять отношения царствования Василия к этой по­лузабытой стране (4).

Теперь судьба Василия могла считаться обеспеченной, хотя элемент чудесного все же сопровождает и дальней­шую его историю. На этот раз имеет большое значение физическая сила и необыкновенная ловкость Василия. Од­нажды происходило большое торжество во дворце патри-кия Антигона, сына Барды, на котором участвовала вся столичная знать и, между прочим, Феофилица, господин Василия. Как было в обычае, пиршество сопровождалось играми и состязаниями в ловкости и силе; известными борцами были в это время болгаре, а между ними один не знал себе соперника и кичился своей силой, с презрением относясь к местным силачам. «Пир продолжался, — гово­рит жизнеописатель, — и веселье было разгульное, когда маленький Феофил шепнул кесарю: «У меня есть человек, владыко, который может померяться силой с этим болга­рином, иначе будет большой стыд для ромэев, если он воз­вратится в Болгарию, не найдя себе достойного соперника, который победит его». Когда же кесарь согласился на предложенное состязание, то патрикий Константин[2], че­ловек весьма расположенный к Василию, так как и сам был рода армянского[3], заметив, что место, на котором предполагалось состязание, сыровато и опасаясь, как бы Василий случайно не поскользнулся, просил кесаря отдать приказание, чтобы на арену были насыпаны древесные опилки. Это было исполнено. Василий, схватившись с бол­гарином, скоро сжал его в своих объятиях и, легко припод­няв его над столом, как легкую связку сухой травы или ни­чтожный пучок шерсти, с удобством бросил на землю. Все присутствовавшие не могли удержаться от похвал и одоб­рения Василию». С этого дня слава Василия стала распро­страняться по городу, он сделался известным.

Новый опыт силы и искусства был еще замечательней. У царя Михаила был конь дикий и необузданный, хотя пре­красной породы и масти и чрезвычайно быстрого хода. С ним было весьма трудно сладить, в особенности когда он срывался с привязи и был на свободе. Уже Михаил, раздра­женный неудачными попытками приручить этого коня, отдал приказ перерезать ему жилы на задних ногах. Быв­ший при этом кесарь Варда просил царя не губить такое благородное животное из-за одного недостатка. Василий же сказал своему господину: «Если я обгоню царского коня и, соскочив со своего, сяду на него, не будет ли гневаться царь, так как конь в царской сбруе?» Когда же царь разре­шил этот опыт, Василий легко и искусно справился с зада­чей. Тогда царь, очарованный мужеством и ловкостью это­го человека, взял его к себе на службу и назначил его цар­ским стратором. С тех пор Василию открылась уже широкая дорога, он вошел в расположение царя, сделался для него необходимым человеком и умел сохранить его привязанность. Участие Василия в царских пирах и весе­лых похождениях началось в то время, когда по смерти Феоктиста и удалении царицы Феодоры все влияние пере­шло к дяде царя, Варде, который, предоставив племяннику свободу устраивать жизнь согласно его склонностям, сам сосредоточил в своих руках все нити правления и несо­мненно мечтал о царском троне. Не будем останавливать­ся на анекдотической стороне биографии Василия, кото­рая, по-видимому, имела целью показать, каким образом этот скромный и простой крестьянин (5) мог дойти до самых высших ступеней власти и благополучия. Его карьера, од­нако, не была лишена преград и значительных затрудне­ний, хотя ясно, что без связей в высших кругах он не мог бы идти так далеко по служебной лестнице. Прежде всего кесарь Варда не мог хладнокровно относиться к тому, что занимало императора, и поэтому возвышение Василия и оказываемое ему Михаилом доверие должны были с ран­них пор возбудить его подозрительность и недоверие к этому случайному человеку.

Нужно было обладать большим знанием людей и ис­кусством приспособления к обстоятельствам, чтобы про­ложить себе дорогу в той среде, где господствовали близ­кие люди Варды. В самом деле, важнейший военный пост командования царской гвардией вверен был брату его Петроне, а потом сыну Антигону; логофетом дрома по смер­ти Феоктиста назначен был его зять Симватий. Весьма можно пожалеть, что в изложении обстоятельств, касаю­щихся придворной жизни Василия, мы должны ограничи­ваться весьма скудными данными, в которых анекдотичес­кая сторона берет верх над простой и неприкрашенной правдой. Василия сопровождала удача, и всемогущему Вар-де неоднократно приходилось невольно способствовать его возвышению. В биографии Василия рассказывается, между прочим, следующий случай (6).

«В то время был у царя паракимоменом патрикий Дамиан, славянского происхождения. Будучи волнуем властолюбием, он часто говорил царю как о других ли- цах, неискусно управляющих делами, так в особеннос­ти о дяде его, кесаре Барде, что он, завладев верховной властью, часто преступает требования долга, и, от­меняя некоторые распоряжения кесаря, приводил царя к иным воззрениям на современные события. Вследст­вие этого кесарь по внушению своих друзей и советни­ков стал строить козни Дамиану: клеветал на него, возводил мнимые обвинения и так изменил настроение к нему царя, что он лишил Дамиана его достоинства. По низвержении Дамиана место его оставалось долго незанятым. Но божественное провидение направляет дела в пользу того, к кому благоволит: проницатель­ность делает бесплодной и лукавство уловляет в соб­ственные сети. И сам кесарь, и многие другие намечали того и этого на открывшееся место и тайно принима­ли всяческие меры; но против всякого ожидания царь назначает на это место Василия, возведя его в сан патрикия и женив его на прекрасной девице и первой тог­дашней знатной невесте, это была дочь благородного и знаменитого тогда Ингера».

Так рассказан в жизнеописании Василия наиболее важный эпизод в его карьере, который, конечно, не мог пройти так просто, как об этом сказано, и который поста­вил нашего героя в ближайшие отношения к царю и сделал его почти недоступным для козней кесаря Варды, который любил потом говорить в тесном кружке своих привержен­цев: «Положившись свыше меры на ваши слова, я прогнал лисицу, но впустил льва, который проглотит нас всех». С тех пор между Вардой и Василием не могло быть доверия, каждый стремился воспользоваться своим влиянием для нанесения вреда другому.

Василий подготовил решительный удар Варде с большим искусством и осторожностью. Ему нужно было найти союзников и друзей среди высших лиц, чтобы чрез них постепенно действовать на императора, который во всяком случае привык видеть в своем дяде такого госу­дарственного деятеля, за которым можно было не опа­саться личной ответственности. Зять Варды, логофет дрома Симватий, вошел в соглашение с Василием насчет замышляемого переворота. Именно Василий внушил ему мысль, что в случае устранения от дел кесаря он может получить его сан и звание, так как царь вполне к нему расположен в только ждет благоприятного случая, как бы отделаться от своего дяди. Реальное положение дела хо­рошо изображается автором жизни Василия в рассказе о смерти Варды во время похода против критских арабов, когда пущены были в ход все нити интриги, хорошо под­готовленной сторонниками паракимомена Василия. Ког­да византийский отряд раскинулся лагерем на реке Мэандр в фракисийской феме, случилось, что царская па­латка оказалась раскинутой на низменном месте, между тем как кесарская — на возвышенном и отовсюду видном. Недоброжелатели кесаря воспользовались и этим, может быть случайным, обстоятельством, чтобы доказать его беспредельное честолюбие и желание оскорбить царя явным к нему пренебрежением. «Поверив этим наветам, царь склоняет дух к наговорам против него и принимает участие в обсуждении средств к его низвержению, ибо яв­но он не мог ни сказать чего-либо против кесаря, ни при­нять какое-либо враждебное против него решение, так как, с одной стороны, он пользовался почти равной с ним честью и участвовал в царской власти, с другой — не бо­ялся его друзей и приверженцев. Он хорошо знал, что все архонты и стратиги более преданы и расположены к не­му, а не к царю и что по его мановению направляются все дела и в особенности зависят от сына его, анфипата и патрикия Антигона, тогдашнего доместика царских схол». Вообще царь имел многих, разделявших его взгляд и го­товых принять на себя убиение кесаря (7). Когда в числе за­говорщиков против Варды оказался и тесть его Симва­тий, тогда колебания царя прекратились и он вполне во­шел в планы   паракимомена.   Считалось   опасным покуситься на жизнь Варды в столице, где можно было вызвать военное возмущение. Таким образом в 866 г. быс­тро составлен план военного похода в Крит, предприня­того, по-видимому, лишь с той целью, чтобы удалить Варду из той обстановки, которая была ему так близка и в ко­торой он имел так много друзей и приверженцев.

Барде предстояло принять личное участие в походе, которым заговорщики и воспользовались для осуществле­ния своих замыслов. Как сказано выше, в апреле 866 г. в ла­гере при устьях Мэандра произошла кровавая драма на глазах самого царя.

«На заре 21 апреля кесарь по принятому обычаю явил­ся к палатке царя, чтобы вместе обсудить предстоявшие распоряжения. Когда он приблизился, царь, находя это вре­мя самым удобным, дает знак патрикию Симватию, что­бы он распорядился приведением в исполнение составлен­ного заранее плана. Он же, выйдя, сделал условный знак, ка­ковым было знамение креста на лице; но заговорщики по малодушию и из страха перед опасным предприятием по­теряли присутствие духа и замедлили исполнением составленного решения. Царь оказался в затруднении и, уз­нав от одного из слуг, что заговорщики перетрусили и от­кладывают предприятие, действительно требовавшее смелости имужества, посылает одного из доверенныхлиц к Василию, имевшему уже сан патрикия и должность па-ракимомена, иуведамляет его, полный смятения, что если он не поспешит подкрепить дух тех, которые назначены на исполнение предприятия, и не побудит их немедленно приступить к делу, то неизбежно самому ему угрожает от Барды смерть, «ибо, — говорил Михаил, — невозможно, чтобы он не знал всего, что я замыитял против него, и вы будете настоящими виновниками моего убийства». Узнав об этом и боясь, чтобы не случилось какого несчастия с ца­рем, Василий подкрепляет робких и делает смелыми трус­ливых и побуждает их к исполнению царской воли. Тогда заговоргцики вторглись в царскую палатку, а кесарь, по­няв, что дело идет о его жизни, бросился к ногам царя. Убийцы нанесли ему смертельный удар на том же месте» (8). По некоторым данным, не посторонние убийцы, а сам Ва­силий нанес Варде первый удар.

После этого события, открывавшего паракимомену прямой путь к высшей власти, военные предприятия были отложены; император возвратился в столицу, где его, одна­ко, ожидали разнообразные неприятности, вызванные ча­стью трагической смертью Варды и неожиданным оборо­том столь популярного предприятия против критских арабов. Не обращая внимания на чувства населения столи­цы, император по возвращении из похода приобщил к им­ператорской власти Василия, усыновив его и назначив соимператором (26 мая 866 г.). Но происшедший переворот сопровождался смутами. Прежде всего Симватий, жестоко обманутый в своих надеждах на кесарский сан, отказался от должности логофета дрома и испросил назначения его стратигом фракисийской фемы. Здесь он в соглашении с стратегом Опсикия Пигани начал бунт против правитель­ства, порицая возвышение Василия и посылая ему всячес­кие укоризны. Движение в фемах продолжалось, впрочем, только в летнее время, причем бунтовщики разорили усадьбы и поля константинопольских вельмож и захвати­ли несколько судов. С приближением холодного времени восстание прекратилось, и оба стратига были схвачены и приведены в Константинополь, где их постигло суровое наказание: Симватий сослан в заточение с лишением глаз и одной руки; Пигани также отправлен в ссылку с выколо­тыми глазами и прорванными ноздрями.

Нам остается сказать о последнем, и самом реши­тельном, шаге, приведшем царя Василия к самостоятель­ной власти. С точки зрения его жизнеописателя, «божест­венный голос явно призывал его к царской власти», а царь Михаил «сам острил направленные против него ме­чи и укреплял руки своих убийц», но фактически подго­товленное Василием убийство царя Михаила трудно бы­ло оправдать в глазах современников и потомства. Само собой разумеется, трудно было положиться на верность Михаила, который мог с такой же легкостью поднять ру­ку на Василия, с какой он отделался от Варды. Михаил уже начал охладевать к своему товарищу по власти, когда за­метил, что он уклоняется от его веселых пиров и начина­ет серьезней смотреть на свои обязанности. Весьма веро­ятно, что Василию не было иного выбора, когда обнаружилось, что Михаил имеет намерение передать царскую власть новому своему любимцу, некоему Василикину, ко­торого он вывел в царском парадном одеянии перед со­бранием сената с целью присоединения его к власти. Та­ким образом была решена участь Михаила III. Однажды происходило пиршество во дворце св. Маманта, на кото­ром по обычаю царь позволил себе излишества. Присут­ствовавший здесь Василий решился воспользоваться этим случаем, чтобы освободить себя и империю от это­го негодного правителя. Отведя его спать и оставив ком­нату без охраны и без запоров, Василий ночью провел своих друзей и преданных ему сообщников и впустил их в спальню царя. Бывший здесь постельничий хотел было оказать сопротивление, но его заставили молчать. Миха­ил пробужден был от сна вследствие поднявшегося шума и поднял руки для защиты, но один из заговорщиков, Ио­анн Халдий, отсек ему обе руки, после чего ему нанесены были новые удары, от которых последовала смерть. Это было ночью с 23 на 24 сентября 867 г. Василию предстоя­ло принять меры, чтобы закрепить за собой приобретен­ное смертью Михаила III положение. В ту же ночь он по­спешил, несмотря на сильную морскую бурю, перепра­виться из предместья св. Маманта в Константинополь, чтобы занять дворец, откуда приказал собраться к нему всем придворным, оставшимся во дворце св. Маманта, и сделал распоряжение о погребении погибшего царя. Ми­хаил погребен без всякой помпы на азиатском берегу Бо­сфора в нынешнем Скутари. На погребении были мать его инокиня Феодора и сестры его, постриженные в мо­нахини и жившие в монастыре Гастрии. Достигнув нео­граниченной власти в обширной империи, Василий был уже на склоне лет, он имел около 55 лет.

Следя за редкой карьерой Василия, мы должны при­знать в нем ловкого и искусного человека, который хоро­шо понимал людей и умел ими пользоваться для своих це­лей. Если принять во внимание, что он едва ли имел даже первоначальное школьное образование, то личность его должна вырасти перед нами до больших размеров. Несомненно, он обладал твердым и настойчивым характером и  далеко не часто встречающимися способностями, кото­рые позволили ему и на высоте власти оказаться не ниже предъявленных к нему его положением задач. Конечно, ему казались дозволенными всякие средства, если ими до­стигалась цель; с ним опасно было встречаться на одной дороге, состязаться с ним не были в состоянии его совре­менники, перед ним стушевались Варда, Фотий, не говоря о Михаиле. Но за этим царем, запятнавшим себя двумя убийствами из политических целей, числится большая за­слуга перед историей. Именно при нем был поставлен во­прос об устоях, на которые должна была опираться импе­рия, и этот вопрос решен был в том смысле, что европей­ские этнографические элементы должны были получить преобладание перед азиатскими.

Цари Македонской династии перенесли центр тяжес­ти империи из Азии в Европу, отвечая этим на важные за­просы, которые к тому времени совершенно настойчиво заявили о себе. На престоле империи Василий оставался тем же практическим и зорко присматривающимся к об­стоятельствам наблюдателем, каким мы видели его рань­ше. И нужно сказать, что его сметливость и отзывчивость на потребности государства, его понимание государствен­ных учреждений и разнообразных общественных классов создали ему много почитателей, которые охотно прощают ему его недостатки.

Патриарх Фотий также относится к числу новых лю­дей в истории Византии, по силе и глубине значения он даже должен быть поставлен впереди Василия. Но хотя по высокому научному образованию и по талантливости Фотий представляет собой совершенно неожиданное и до известной степени чрезвычайное явление, тем не ме­нее об обстоятельствах его подготовки к исторической роли мы лишены всяких сведений и, можно сказать, пер­вая хронологическая дата, касающаяся его жизни, совпа­дает со временем избрания его на патриаршую кафедру. Он был несколькими годами моложе царя Василия: рож­дение последнего можно относить к 813—814 гг., а рождение Фотия следует полагать между 816—826 гг. Он про­исходил от знатной семьи, имевшей в Константинополе широкие связи. Спафарий Сергий, отец Фотия, был в род­стве с знаменитым патриархом Тарасием и принадлежал к партии иконопочитателей. Хотя семья эта пострадала во второй период иконоборческой эпохи, но при царице Феодоре она снова занимала в столице высокое положе­ние. Сестра императрицы принцесса Ирина была в заму­жестве за братом Фотия патрикием Сергием. Другой его брат, Тарасий, носил сан патрикия. Сам Фотий получил прекрасное воспитание и впоследствии был профессо­ром в высшей константинопольской школе, где препода­вал философские науки (9). Достигнув тридцатилетнего возраста и по своему происхождению и связям делая хо­рошую карьеру, Фотий не мог оставаться в стороне от жгучих вопросов внешней и внутренней политики, кото­рые тогда занимали константинопольское общество. Не оставаясь в стороне от тогдашнего движения, он даже был им выдвинут на передовой пост и получил в свои ру­ки решение назревших тогда важных вопросов церков­ной политики. Иконоборческая эпоха оставила в насле­дие царям и патриархам X в. окончательную постановку всемирно-исторического вопроса об отношении Вос­точной Церкви к Западной; независимо от того истори­ческая эволюция VIII и начала IX в. выдвинула на Западе новую Римскую империю, которая в тесном союзе с ла­тинской Церковью и с папством вступила в серьезную борьбу с Восточной империей и Константинопольским патриархатом и при помощи завоеваний и религиозной миссии имела целью положить предел политическому и церковному расширению Восточной империи в пользу Западной. Фотию выпала задача принять на себя реше­ние этих вопросов в интересах Восточной империи и Константинопольского патриархата, и с этой точки зре­ния должна оцениваться его деятельность.

В 846 г. по смерти патриарха Мефодия патриаршая ка­федра поручена была императрицей Феодорой и клиром монаху Игнатию, благочестивому и мало знакомому с задачами текущего времени старцу, проведшему в монастырском уединении большую часть своей жизни. В мире он назывался Никитой и был сыном царя Михаила I и Прокопии, дочери царя Никифора. Когда Михаил лишился власти в 813 г., Никите было около 15 лет. Вместе со всем царским семейством он был сослан в заточение, причем его сделали евнухом и постригли в монашество под име­нем Игнатия. До 48-летнего возраста, когда последовало его избрание в архиепископы Константинополя, он оста­вался в монастыре, где достиг игуменства и пользовался уважением среди подчиненной ему братии. Но на кафедре Константинопольского епископа его ожидали трудности, с которыми он не мог справиться. Не говоря уже о при­дворных обычаях и о зазорном поведении царя Михаила III, которое часто нуждалось в добром исправлении авто­ритетом высшей церковной власти и которое не могло быть безразличным для патриарха, Игнатий имел против себя сильную партию среди высшего духовенства. Трудно в настоящее время разобраться в интригах тогдашних церковных партий и понять истинные причины недоволь­ства в церковных кругах патриархом Игнатием. Партия, враждебная патриарху, сосредоточивалась под водитель­ством Григория Асвесты, Сиракузского архиепископа, ко­торый был возведен в это звание Мефодием. Весьма веро­ятно, что при посвящении его были допущены некоторые отступления от канонических правил, кроме того, и про­тив него были предъявлены обвинения в неканоническом посвящении подчиненных ему епископов. Григорий Асвеста определенно стал на сторону врагов Игнатия при са­мом возведении его в патриархи. На его стороне были, между прочим, епископы Петр Милетский и Евлампий Апамейский, которые отделились от патриарха, не при­знавали его церковного авторитета и старались унизить его в глазах Церкви и светского общества. Положение пат­риарха Игнатия сделалось весьма трудным, в особенности с того времени, когда враждебная ему партия духовенства нашла себе могущественную поддержку в лице патрикия Варды. Так как церковные вопросы находились тогда в весьма тесном соотношении с политическими (10), то падаю­щее на конец 856 г. устранение отдел царицы Феодоры не­избежно содействовало усилению враждебной Игнатию партии и ослаблению его церковного авторитета. При та­ких условиях слишком резкое выступление патриарха против самого влиятельного в правительстве лица, патрикия Барды, не могло не вызвать катастрофы. Известно, что Варда, разведясь с своей законной женой, вступил в связь с своей снохой, женой умершего сына. Патриарх обратился к нему с просьбой и увещанием прекратить соблазнитель­ное сожитие, но Варда не обратил на это внимания. На праздник Богоявления 857 г. Варда должен был, следуя придворному обычаю, принять причастие, но патриарх отказал ему в этом. Затаив раздражение против Игнатия, всемогущий тогда Варда стал придумывать способ нака­зать патриарха. Враждебная Игнатию церковная партия с Григорием Сиракузским во главе подала Варде руку и под­готовила вопрос о низвержении патриарха. Хотя Михаил III не имел особенных причин желать удаления патриарха, который нимало не стеснял его и оставлял за ним полную свободу для его религиозного безразличия, но на этот раз искусно был выдвинут вопрос о пострижении Феодоры и ее дочерей, на что патриарх не хотел дать своего согласия. Но фактически он так мало имел значения, хотя и удержи­вал еще за собой духовную власть, что помимо его воли ца­рица Феодора и ее дочери были пострижены в сентябре 857 г. и заточены сначала во дворце карианском, а потом переведены в монастырь Гастрии. Спустя несколько време­ни патриарх Игнатий без суда и следствия личной волей царя был лишен власти и сослан на остров Теревинф (23 ноября 857 г.). Правительство занялось приисканием пре­емника ему, который мог бы удовлетворять и церковные нужды того времени, и требования правительства. При­надлежа к партии Варды и стоя на стороне духовенства, отделившегося от Игнатия, Фотий признан был наиболее достойным кандидатом на освободившийся патриарший престол, хотя удаленный патриарх не считал своего дела потерянным.

Нельзя сомневаться в том, что Фотий по своему положению не мог оставаться в стороне от громкого церковного вопроса, о котором мы говорим. Он находился в близких сношениях с Григорием Асвестой, который и дал ему посвящение в духовный сан. В шесть дней — с 20 по 25 декабря — он прошел все степени церковной иерархии и в день Рождества Христова 857 г. возведен в патриархи. Этим, конечно, нарушались, хотя далеко не в первый раз, обычаи Церкви, что было причиной появления нового церковного раскола в патриархате. Одни стояли за уда­ленного с кафедры патриарха, другие были на стороне нового. Главным его защитником был Варда, но против него было духовенство и главнейше Студийский монас­тырь, организовавший борьбу с Фотием. Первые годы сво­его управления Церковью Фотий употребил на укрепле­ние своего положения и на борьбу с партией низвержен-ного Игнатия.

На основании переписки Фотия легко составить себе понятие, как трудно было его положение по возведении его в патриарший сан (11). Оказывается, что из него будто бы хотели сделать орудие для достижения посторонних и не­чистых целей, что его воля мало принималась во внима­ние. В особенности ему трудно приходилось соблюсти равновесие в сношениях с Вардой, который стеснял авто­ритет патриарха даже в церковных делах. Не раз приходи­ла ему мысль о сложении с себя епископского сана ввиду крайне резких отношений, в какие он невольно стал к значительной партии духовенства, поддерживавшей пат­риарха Игнатия. Из писем Фотия можно также видеть, что против него оказались даже некоторые его прежние дру­зья, что он обманулся в своих надеждах и против ожида­ния втянут в борьбу, исхода которой не мог предвидеть. Сторону Игнатия держал Студийский монастырь, в кото­ром организовалась сильная оппозиция против Фотия, много ему повредившая и оказавшая сильное влияние на тогдашнее общественное мнение, складывавшееся небла­гоприятно для нового патриарха. Монастырь Студия при игумене Николае, ученике знаменитого Феодора, был центром, откуда направлялись идеи церковной политики и дисциплины и вместе с тем здесь складывались основ­ные начала монастырского общежития и всего обихода монашеской жизни. В особенности же научные и литера­турные произведения, выходившие из этого монастыря, влияли на общественное мнение и подготовляли направ­ление церковной политики. Хотя Фотий достиг того, что Николай сложил оружие, покинув свой монастырь и уда­лившись в Вифинию, но вместе с тем он вооружил этим против себя игуменов и архимандритов константино­польских монастырей. Чтобы привлечь их на свою сторо­ну, он произвел реформы в управлении монастырей, освободив игуменов от излишней зависимости по отно­шению к монастырской общине и поставив их в непо­средственные отношения к патриарху. Чтобы рассечь узел, образовавшийся из вопроса о низвержении Игнатия, который не хотел признать себя лишенным сана и патри­аршеского достоинства без авторитета высшей церков­ной власти, Варда и Фотий признали настоятельную не­обходимость предоставления этого дела на усмотрение папы и, выдвигая на первое место иконоборческий во­прос, испрашивали согласия его на присылку своих упол­номоченных в Константинополь для участия в Соборе. Необходимость участия высшего авторитета в решении местных дел вызывалась и тем обстоятельством, что при­верженцы Игнатия составили против Фотия Собор в хра­ме св. Ирины и, ссылаясь на нарушение канонов при его избрании, объявили его низверженным. На Соборе было между прочим указано, что Фотий избран при живом и не отказавшемся от власти патриархе, что он возведен из светского звания в шесть дней в высший церковный сан и что, наконец, при посвящении его нарушен был тот обы­чай, что посвящение епископа Константинополя было правом митрополита Ираклии. Фотию оставалось отра­зить нападение равным оружием. Он созвал Собор в хра­ме свв. Апостолов, на котором подверг отлучению Игна­тия и его приверженцев. Тогда начались церковная усоби­ца и те гонения против Игнатия, уже находившегося в ссылке, о которых много говорится в его жизнеописании. Таким образом, казалось необходимым покончить с этим весьма неприятным вопросом, создавшим в империи две Церкви, из которых обе были подвержены одна от другой отлучению.

Папа Николай послал своих уполномоченных, и в мае 861 г. состоялся в Константинополе Собор, на котором обсуждалось и дело Фотия. В присутствии царя и кесаря Варды Собор в значительном составе 318 отцов осудил и низ­верг Игнатия и признал законность избрания Фотия. Мы будем иметь еще случай возвратиться к этому Собору, так как с ним связывается начало горячих споров между Ри­мом и Константинополем, теперь же ограничимся указа­нием, что по случаю этого Собора выяснилось весьма важ­ное обстоятельство: греки плохо понимали латинский, итальянцы — греческий язык и самые переводчики не об­ладали достаточными знаниями. Переводы с одного языка на другой редко были точны и правильны, нельзя отри­цать при этом и намеренного изменения смысла как в дру­гих актах, так и в папском письме (12). Но на некоторое время перевес был на стороне Фотия. Это развязывало ему руки и позволило сосредоточить внимание на подлинных зада­чах вселенской патриархии, самая постановка которых составляет большую честь и славу патриарха Фотия.

Переходя к общей характеристике Фотия, мы должны прежде всего заметить, что западные писатели относятся к нему весьма неблагосклонно, справедливо усматривая в нем главного виновника бесповоротного разрыва между Восточной и Западной Церковью. Историки греко-восточ­ной Церкви выделяют в его деятельности такие элементы, которые прямо лежат на его личной ответственности, от таких, которые выражают неизбежный ход исторического развития и характеризуют культурное направление Восто­ка и Запада. С мировой точки зрения, оценивая Фотия как исторического деятеля, мы должны признать его высоко­одаренной натурой. Чтобы найти критерий при оценке Фотия, необходимо стать на точку зрения широких все­мирно-исторических интересов. Ни один патриарх не до- стигал такой силы и могущества и не пользовался таким почетом и уважением, как Фотий. Он не только заставил смолкнуть противников, добившись торжественного при­знания своих прав на Соборе, на котором присутствовали и папские послы, но и поставил Константинопольский па­триархат в равное положение с Римским, отучил апелли­ровать в Рим недовольных и нанес сильные поражения притязаниям папы. Слава об его учености, обширные сно­шения с отдаленными народами, безусловное доверие ца­ря, уважение среди почитателей и учеников — все соеди­нилось к тому, чтобы создать Фотию исключительное по­ложение, благодаря которому он мог решиться на многое, мог оказать человечеству неизмеримые услуги, равно как нанести непоправимый ущерб.

Патриарху Фотию принадлежит решение вопроса об отношении Восточной Церкви к Западной, вопроса, по­рожденного иконоборческой эпохой, одним из последст­вий которой явилось крайнее принижение Константино­польской патриархии перед Римским престолом. Фотий задался целью повысить значение Константинопольского патриарха и поставить его выше Римского папы. Достига­ет он этой цели, частью утверждаясь на актах Вселенских Соборов и церковной практике, частью действуя личным авторитетом и настойчивостью. Возгоревшаяся таким об­разом борьба между Константинопольским патриархом и Римским папой впервые точно обосновывается в энцик­лике, или окружном послании, с которым Фотий обраща­ется в 868 г. к восточным патриархам. В этой энциклике им перечисляются все вины латинян. Он выступает в ней, против догматической стороны их учения (filioque), про­тив светской власти папы и против притязаний Римской Церкви на первенство. Право Константинопольской Церкви на первенство Фотий обосновывает тем доводом, что с перенесением императорской власти с Запада на Восток перенесены были вместе с нею и привилегии Рим­ского первосвященника; не менее того он настаивает на апостолическом характере Константинопольской кафед­ры. Эти соображения особенно верны теперь, когда Запад имеет своего императора. К этим положениям Фотия в Риме отнеслись с крайней неприязнью: вражда увеличи­вается еще вследствие вопроса о преобладании над ново­обращенными народами, болгарами и моравами. Момент появления Фотиевой энциклики в 868 г. следует считать кульминационным пунктом борьбы Восточной и Запад­ной Церкви. В этой энциклике собран весь материал, на котором строится принцип отделения Восточной Церкви от Западной. Впоследствии Михаилу Кируларию остава­лось лишь бросить в лицо Римскому папе подобранными Фотием обвинениями и этим произвести официальное разделение обеих Церквей. Теория Фотия о власти патри­арха касается и отношений духовной и светской власти. Вопрос этот, грубо поставленный в иконоборческую эпо­ху, был разработан Фотием научным образом в Номока­ноне. Этот акт церковного законодательства определяет право царя и право патриарха и значение патриарха в Церкви.

Особенная сторона деятельности Фотия заключается в отправлении миссионеров к славянским народам, кото­рые выступают в этот момент на историческое поприще и требуют себе у Византии проповедников. Избрание и от­правление на проповедь Кирилла и Мефодия и разреше­ние вопроса о применении славянского языка к богослу­жению и переводу свв. книг составляют вечную заслугу Фотия. Он дал, таким образом, толчок развитию народно­го языка славян, благодаря которому они несокрушимы, так как, обладая языком да еще религией, народ будет жить, несмотря ни на какие угнетения. Либеральное и гу­манное отношение Фотия к вопросу о национальном язы­ке можно сравнить лишь с отношением к нему Иоанна Златоуста. Фотий не пользуется уважением со стороны приверженцев римско-католической Церкви: действи­тельно, нет человека, который бы принес Римскому пре­столу больше вреда.

Интимная и очень симпатичная сторона характера Фотия рисуется нам в его обширной переписке. Вот афо­ризм, извлеченный из одного его письма: «Нет человека, хотя бы он был совершеннейшим, чистого от всякого пят­на, и равно нет человека, хотя бы он был самый порочный, совершенно лишенного всякой добродетели». До вступле­ния на патриарший престол Фотий был профессором фи­лософии и богословия. В своей переписке он чрезвычайно симпатичными чертами рисует отношение к нему его уче­ников: как ревностно изучали они преподаваемые им предметы, с каким сожалением провожали его во дворец, куда его требовали дела, как тепло встречали его при воз­вращении оттуда. Находясь в немилости, он обращается к царю Василию:

«Всемилостивейший владыко! Я не прошу тебя ни о чем во имя наших прежних отношений и взываю к тебе во имя человеческих прав. И варвары и эллины, раз присудив человека к смерти, отнимают у него жизнь; но если кому оставляют жизнь, то не принуждают его голодом и страданиями к насильственной смерти. Я же должен влачить жизнь, которая заставляет меня желать смер­ти, я нахожусь под стражей, у меня отняли все имущест­во, я отрезан от сношений с людьми. Зачем у меня отня­ли книги?Если я не хорошо поступил, то мне нужно дать как можно больше книг и вдобавок учителя, чтобы я ско­рее узнал свои ошибки. Не допусти, чтобы история пере­дала потомству неслыханный рассказ, что когда-то был царь, забывший милость и сострадание: своего архиепис­копа, которого уважал как друга и любил как второго отца, из рук которого принял помазание и высшие знаки царской власти, которым был любим выше всего и кото­рому давал торжественные клятвенные уверения, — этого-то архиепископа тот царь подверг изгнанию, ни­щете и бесчисленным страданиям!»

Василий сам по себе был расположен к Фотию, но в данном случае он является жертвой сильной партии, против которой вел борьбу Фотий, — партии патриарха Игнатия.

От Фотия остались еще две беседы по случаю нашест­вия руси на Константинополь. Это знаменитый поход Аскольда и Дира (860), о котором мы, может быть, ничего бы не знали, так как о нем нигде в другом месте не было записано. В этих речах Русь в первый раз называется своим именем и впервые характеризуется реальными чертами. Нечего и говорить, как важен для нас, русских, этот памят­ник, к которому мы будем иметь случай обратиться ниже. В ближайшем и отдаленном потомстве, равно как в исторической литературе, имя Фотия имеет защитников и порицателей. И могло ли быть иначе по отношению к деятелю, который пять раз подвергался церковному отлу­чению и который в одном из своих писем довольно едко выражается насчет неосторожной раздачи анафемы со стороны церковной власти своим политическим против­никам. Византийская Церковь долго колебалась в призна­нии за ним права на внесение в церковные диптихи, ка­нонизация его последовала только в 1860 г. Западная Церковь не может забыть тех резких обличений и упре­ков, которые и доселе остаются камнем преткновения и соблазна во взаимных отношениях между Восточной и Западной Церковью.

 

Глава II

 

КИРИЛЛ И МЕФОДИЙ

 

Шестидесятые годы IX столетия в истории империи отмечаются удивительным культурным подъемом и ожив­лением миссионерской деятельности между языческими народами Северо-Восточной и Юго-Восточной Европы. Как высокая степень просвещения многих деятелей этого времени, родившихся и воспитавшихся в иконоборческую эпоху, так и необычная напряженность, с которой пред-принимаегся и настойчиво ведется миссионерская дея­тельность, а с ней вместе расширяется сфера политичес­кого влияния империи на народности, стоявшие еще вне христианской культуры, — все это представляет в себе много загадочного и недостаточно разъясненного и долго еще будет привлекать к себе неудовлетворенное любопыт­ство историков. Во всяком случае как к патриарху Фотию, так и к Кириллу и Мефодию, которым принадлежит глав­ная роль в неожиданно обширной и весьма успешной хри­стианской миссии, распространившей духовную власть Константинопольского патриархата на новые земли, нельзя не относиться с особенным чувством почтительно­го уважения и признательности за совершенный ими по­двиг обращения в христианство славян и наших предков, русских. Хотя ближайшие обстоятельства, при которых происходило обращение славян в христианство и перевод Священного Писания на славянский язык, остаются скры­тыми и, по-видимому, навсегда останутся спорными, тем не менее в ряду исторических фактов времени Михаила III и Василия Македонянина нет таких, которые бы равнялись с миссионерской деятельностью Кирилла и Мефодия и с вызванными ею многообразными влияниями и историче­скими последствиями. Так как борьба между Римом и Кон­стантинополем из-за политических и церковных притяза­ний в средние века нашла себе наиболее ясное и для всех понятное выражение в плодах просветительной миссии между славянами Кирилла и Мефодия и самый вопрос о разделении христианства на две половины не может быть в полноте представлен без изучения дела славянских про­светителей, то понятно, что в истории Византии необхо­димо предоставить широкое место[4] обстоятельствам жиз­ни и деятельности солунских братьев.

В IX в. славяне полагают начало сосредоточения своих сил и образования государств. Признаком того, что изве­стная группа колен выходила из состояния розни и броже­ния и вступала в число государств, было тогда просвеще­ние христианством и церковная организация. Теперь но­вые княжества, королевства и империи могут возникать посредством дипломатических переговоров и соглаше­ний; тогда первым условием признания известного народа в качестве европейского было требование, чтобы он при­нял христианство. Христианство было громадной полити­ческой и моральной силой в руках крещеного языческого князя, ибо оно давало ему образец государственного уст­ройства и верных слуг, чтобы провести новую организа­цию. Из среды духовенства выходили тогда министры, канцлеры, государственные секретари, а на Западе — гу­бернаторы и военачальники. Церковь давала направление всей политической жизни в Европе. Оставаться в язычест­ве народу, поселившемуся близ границ Западной или Вос­точной империи, было невозможно, как нельзя ныне, ра­зорвав дипломатические сношения со всеми государства­ми, не рисковать потерей всего.

Эпоха деятельности свв. братьев, таким образом, была в высшей степени знаменательной в истории славянства. От первых шагов славян на новом политическом поприще зависело многое, именно тогда ставился на очередь во­прос: что могли противопоставить славяне греческим и латино-германским влияниям? Окажется ли у них такое живое народное начало, которое бы легло в основание их национальной жизни, или же подчиненность, подража­тельность и усвоение иностранных образцов должны сде­латься их вечным уделом? Ставился вопрос как о полити­ческом, так и о народном начале у славян. И этот вопрос своевременно и весьма благоприятно для славян разре­шен был славянскими просветителями.

Прежде всего следует заметить, что проповедь у сла­вян Кирилла и Мефодия не ограничивается местом и вре­менем, в котором лично подвизались свв. братья. Как ска­зания о ближайших учениках и апостолах Христовых рас­ширяют круг их путешествий и личной христианской миссии до отдаленных стран, так и просветительная дея­тельность Кирилла и Мефодия, по всей вероятности огра­ничивавшаяся Южной Русью, Моравией и Паннонией, за­хватила своими последствиями все племена и места, в ко­торых раздавалась славянская речь. Болгаре, сербы (лужицкие), чехи, поляки и русские не только считают для себя честью связать начало распространения у себя христианства с именем Кирилла и Мефодия, но и долго усвояли себе церковный чин, отличающий православие от католичества. Чем больше обострялись отношения между Востоком и Западом, чем больше разностей возникало в вероучении и в церковной практике между Римом и Константинополем, тем выше и выше поднимался авторитет свв. братьев и тем теснее их дело срасталось с вопросом о славянском национальном самосознании и политической самобытности.

Область личной деятельности свв. братьев несомненно была тесней, чем можно о том судить по народным преданиям, сохранившимся почти у каждого славянского племени. Плоды проповеднической деятельности не во всех славянских землях сохранились, ибо часть славян подверглась в разное время другим влияниям, пришедшим из Рима и разносимым латинским духовенством. В целости сохранили оставленное Кириллом и Мефодием наследие русские, болгаре и сербы. Но другая сторона просветительной деятельности славянских первоучителей носит в себе гораздо больше вековечности и до настоящего времени остается вне изменений. Славянский язык перевода Священного Писания есть памятник всеславянский. Посредством христианства славянские народы введены в круг европейских, при помощи литературного языка приобрели средство усвоить себе плоды знаний, переданных Византией. Были весьма трудные эпохи в жизни славянства, когда ни одно почти племя не было самостоятельным, находясь под чуждой и иноверной властью, когда еще не стала русская Москва третьим Римом, — в эти эпохи почти единственным деятельным началом, оберегавшим славян, был богослужебный их язык и литературные предания, связанные с языком Церкви и с именами Кирилла и Мефодия.

Значение Кирилла и Мефодия в восточноевропейской истории с течением времени приобретает все более широкое распространение. Для меня лично с изучением этого вопроса соединяются самые первые шаги научной деятельности в 1870 г., к нему я снова обращался в 1885 г., - и, наконец, в настоящее время, для составления этой главы по истории Византии, мне вновь пришлось пересмотреть и обдумать тот же самый литературный материал[5]. ' Трудно изобразить словами, какой большой шаг вперед сделан в области изучения источников, относящихся к Кириллу и Мефодию, и как расширился интерес не только в славянских, но и в иностранных литературах к внесению нового света в эту эпоху бесспорно всемирной исторической важности (1). Если мало подвергся переменам вопрос о месторождении, детстве и первоначальном воспитании святых братьев, равно как об исключительно счастливых условиях образования при дворе и под руководством знаменитого Фотия, то в весьма значительной степени поколебалось отношение к источникам, на основании которых восстановляется жизнь и миссионерская деятельность Кирилла и Мефодия. Вследствие перенесения тяжести с Паннонских легенд на другие источники должна была измениться и точка зрения на святительскую деятельность архиепископа Мефодия и на причины, породившие столько споров и раздоров между Римом и Константинополем из-за вопросов о славянском языке в богослужении.

Кирилл, или в светском звании Константин, и брат его Мефодий родились и получили первоначальное образование в Солуни. Так как в этом городе и в ближайшем от него расстоянии в VIII в. жили славяне, то весьма вероятно предполагать раннее знакомство братьев с славянским языком. К тому же должно было располагать и то обстоятельство, что Мефодий некоторое время управлял славянской областью и что отец их занимал административное положение в феме Македония[6]. Как бы ни были скудны сведения о родителях и о семействе, из ко­торого произошли свв. братья, не может подлежать со­мнению их высокое значение в провинции, благодаря которому они были известны и в столице. По смерти от­ца Кирилл был взят ко двору и воспитывался под руко­водством знаменитого Фотия. Есть до некоторой степе­ни возможность предполагать, что Феоктист, логофет, состоявший в регентстве по смерти Феофила в 842 г., был в личных сношениях с семьей Кирилла и Мефодия и оказал ей высокое покровительство. Но наиболее тесная дружба соединяла Константина с Фотием, впоследствии патриархом Цареградским и смелым реформатором в устройстве патриархата. Можно догадываться, что Кон­стантин прибыл в Константинополь 14-летним мальчи­ком и что он родился в 827 г. С детства одушевленный любовью к наукам, он предпочитал скромную жизнь придворной роскоши и увеселениям, к которым ему был открыт доступ. Удержанный в Константинополе своими покровителями, он принял священнический сан и долж­ность патриаршего библиотекаря и стал заниматься в придворной высшей школе преподаванием философии, откуда и удержалось за ним имя философа. Что касается брата его Мефодия, то он, находясь некоторое время на административной должности, также перешел в окрест­ности столицы и жил в монастыре на Олимпе. Здесь же, в этом монастыре, находим потом и брата его, Константи­на-Кирилла.

Миссионерская деятельность Кирилла и Мефодия совпадает с годами царствования Михаила III и первого патриаршества Фотия (857—867) и едва ли может быть по­нята вне связи с церковными планами Фотия. В шесть дней, с 20 по 25 декабря 857 г., Фотий из светского звания прошел все степени церковной иерархии и возведен в Константинопольские патриархи. Но это был князь Церк­ви исключительного характера, вызывавший на открытый бой всех, кого он считал врагами своими и церковными. Время его управления Церковью нужно считать эпохой разрушения старого и созидания новых устоев для Вселенского патриархата. У него было много врагов среди высшего духовенства и монашества, во главе которых стояли студийские монахи; патриархат разделился на сторонников Игнатия, удаленного с кафедры, и Фотия. Новый патриарх имел главную поддержку в могущественном кесаре Варде, тогдашнем временщике и покровителе высшего образования.

Ни один патриарх не достигал такой силы и могущества и не пользовался таким почетом, как Фотий. Он не только заставил замолчать противников, добившись на Соборе их отлучения, но стремился к тому, чтобы поставить Константинопольский патриархат в равное положение с Римским, нанеся тем сильный удар вековым притязаниям папы. Что во главе церковной администрации в пе­риод, отмеченный величайшими событиями в славянской истории, стоял не выразитель узко понятого националь­ного эллинского принципа, а человек обширного ума и политического образования, который мог оценить значе­ние этнографического переворота, происшедшего в им­перии, и признавал за всеми варварскими народами право на христианское и культурное наследие, — в этом нельзя не усматривать высочайшего блага для народов, начавших политическое и церковное развитие именно в этот знаме­нательный период времени. Доказательства высокой исто­рической миссии Фотия здесь налицо, но здесь же следует усматривать признаки средневекового византинизма в его идеальном значении.

Просветители славян Кирилл и Мефодий были бли­жайшими учениками и приверженцами патриарха Фотия, они играют первую и выдающуюся роль во всех важней­ших миссиях его времени. По воле царя и патриарха, отправляясь в языческие страны с культурной и христиан­ской миссией, они исполняли возложенное на них поли­тическое и церковное дело и были орудиями апостоль­ской миссии Вселенского патриархата. Представители ви­зантийского клира Кирилл и Мефодий являются красноречивыми истолкователями церковных и полити­ческих идей Фотия. Собственные его взгляды в этом отно- тении выражены в его пастырском наставлении новооб­ращенному князю Болгарии.

Обращаясь к материалам для жизни и деятельности Кирилла и Мефодия, мы должны отметить прежде всего полное отсутствие в летописи всяких известий о миссии солунских братьев в славянских землях. Как ни разнооб­разны были представляемые объяснения для этого, нельзя не останавливаться перед подобным умолчанием совре­менной византийской летописи, если принять в сообра­жение, что святые братья принадлежали и по связям, и по образованию к известным общественным кругам и что по­ручаемое им правительством дело имело большую церков­ную и политическую важность. Ни на минуту также нельзя сомневаться и в том, что современники могли оценить события, стоявшие в связи с деятельностью Кирилла и Ме­фодия. Тем не менее остается до сих пор ничем не рассеян­ным туман, покрывающий отношения между официаль­ным византийским миром и вышедшими из него миссио­нерами.

Святой Кирилл — его везде выдвигает на первый план литературное предание — выступает на общественную де­ятельность довольно рано. Главный источник, из которого черпали сведения об его жизни (2), начинает подвиги своего героя с восхваления его ума и начитанности, проявленной в прениях с бывшим патриархом И. Грамматиком, низло­женным в конце 842 г. Так как с возведением на патриар­ший престол Мефодия и с восстановлением православия в начале 843 г. значение Иоанна пало, то следует прийти к заключению, что эта статья в житии Кирилла представляет благочестивую легенду, тем более что и восхваляемый в сказании герой был тогда еще слишком юн (14—15 лет). Вторым подвигом выставляется миссия к сарацинам с це­лью проповеди христианства между магометанами. На этой части сказания мы не будем долго останавливаться. В настоящее время может считаться достаточно установлен­ным, что мотивом повести о сарацинской миссии послу­жили тогдашние сношения Багдадского калифата с импе­рией, вызванные частию воинами, частию переговорами о мире, о размене пленными и т. п. Выше мы имели случай останавливаться на легенде о путешествиях на Восток патриарха Иоанна Грамматика, когда еще он был в светском звании; точно таким же порядком могла составиться и за­нимающая нас повесть. По всем вероятным соображени­ям, путешествие в Багдад падает на период после 851 г., ког­да Кирилл имел уже значительную подготовку в усвоении славянского языка; кроме того, нельзя не отметить и того, что этим посольством преследовались не богословские и не миссионерские цели, для выполнения которых прави-г тельство могло бы найти более зрелого годами богослова, а скорей торговые или даже военные. На указанное время именно падает посольство со стороны Византии Георгия Полата, о котором упоминается и в житии Кирилла (3).

Гораздо более значения получает следующее затем в житии Кирилла сказание о миссии к казарам. После новых исследований в этой части паннонских легенд и после от­крытия новых данных для хронологии похода на Констан­тинополь Аскольда и Дира становится логически и факти­чески необходимым вывод, что путешествие к казарам мо­жет быть истолковано в более широком смысле. Но прежде чем сослаться здесь на выводы, получаемые из ана­лиза житья Кирилла у академика Ламанского, приводим относящееся сюда место из речи, сказанной в 1885 г. в па­мять 1000-летнего юбилея славянских просветителей (4).

Беседы патриарха Фотия и Сурожское житие должны быть сопоставлены с известиями о пребывании свв. Ки­рилла и Мефодия в Крыму. Во-первых, на это время пада­ет поход казарского воеводы на Крым и осада одного из крымских городов. Казарский воевода обращен был к христианству проповедью Кирилла. Никак нельзя допус­тить, чтобы тот самый каган, который ожидал из Визан­тии ученых мужей и находился с царем в дружбе, мог в то же самое время воевать в Крыму. Если бы это случилось, то местный стратиг, или губернатор Корсуня, конечно, не позволил бы святым братьям идти к кагану. Что-нибудь одно: или путешествие было предпринято не к казарам, или нападение на Крым сделал не казарский воевода.

Припомним, что в IX в., перед призванием князей, рус­ские славяне платили дань казарам и составляли часть Казарского царства, что в X и XI вв. русские князья носи­ли титул каганов, как показывает, между прочим, извест­ная «Похвала» митрополита Илариона кагану Владимиру. Этот титул усвоялся русским князьям и за границей, без сомнения, вследствие исторического сожительства руси с казарами и смешения государственной области того и другого народа. Я не берусь утверждать, что свв. братья были с проповедью при дворе славянского кагана, но имею основание думать, что нападавший на Крым и об­ращенный св. Кириллом воевода был не казарин, но сла­вянин. Во-вторых, между народами, обращенными свв. братьями в христианство во время казарской миссии, упоминается загадочное фуллъское племя, или колено: «Беше же в фульсте языце дуб велик и под ним требы деаху...» Св. Кирилл пришел к этому фулльскому колену и на­чал проповедовать о тщете служения бездушной твари. Язычники отвечали ему: «Не нами это установлено, мы приняли этот обычай от отцов, которым дуб всегда бла­годетельствовал и никогда не отказывал в дожде, а без дождя нам жить нельзя». Философ доказал им их заблуж­дение; тогда старшина колена подошел и поцеловал Евангелие, а за ним — все присутствующие. Затем было срублено дерево, и по молитве святого ночью пролил обильный дождь. Занимавшиеся толкованием этого мес­та исследователи усвоили себе взгляд, что здесь разумеет­ся под фулльским коленом население города или области Фуллы. Правда, местоположение этого города точно не определено, но из того обстоятельства, что епископ Сурожский носил титул и Фулльского, делают заключение к местонахождению его в южной части Крыма, поблизости от Судака (5).

Есть много обстоятельств, заставляющих сомневаться в правильности толкования места о фулльском колене в жизнеописании Кирилла. Прежде всего трудно допустить языческие требы в епископском греческом городе в поло­вине IX в. Если бы проповедью св. Кирилла обращены были жители города Фуллы, это служило бы не к чести и ар­хиепископа Сугдеофулльского и духовенства. Далее, выра­жение «фулльский язык»[7] неприменимо к населению горо­да, а именно к племени, или к колену. Наконец, самые по­дробности сказания — поклонение дереву, которое посылает дождь, значение дождя в жизни населения, ко­ленный старшина, подающий пример обращения в хрис­тианство, — все это такие данные, которые не могут отно­ситься к греческому Южному Крыму. Обратим внимание хотя на то, что дерево представляется подателем дождя. Известно, что в Южном Крыму преобладает система оро­шения посредством отвода воды из горных источников. Таким образом, в Южном Крыму едва ли мог образоваться культ дерева — подателя дождя.

Обращение фулльского колена — весьма любопытная для нас подробность в проповеднической деятельности святых братьев, если поискать другого толкования для за­гадочного термина. Даже в позднейшую пору, когда сведе­ния византийских греков о странах на север от Черного моря могли быть менее сбивчивы, мы встречаем у них ряд замысловатых выражений, под которыми они разумели Россию. Таково, между прочим, выражение «Фула» (6), равно­сильное Скифии и Тавроскифии и обозначающее Южную Россию. Если, таким образом, перенести фулльское колено из Крыма в Южную Россию, то получим в деятельности славянских апостолов одно очень важное обстоятельство, прямо входящее в область древней русской истории.

Свидетельство патриарха Фотия об обращении в хри­стианство русского князя с народом его совершенно про­извольно относимо было нашими церковными историка­ми к Аскольду и Диру (7). Официальное сообщение его в ок­ружном послании не может подлежать сомнению. Но в нем подразумевается не обращение к христианству Аскольда и Дира и не основание греческой епископии в Кие­ве, чего в действительности не было в 866 г. Самое вероят­ное и в сущности единственное основание, какое имел патриарх Фотий говорить о начале христианства на Руси, за­ключалось в донесении Кирилла и Мефодия об обраще­нии нападавшего на Крым воеводы и об успешной пропо­веди среди фулльского колена. Результаты их проповедни­ческой деятельности в Южной России могли быть известны в Константинополе уже в 863 г.

В течение истекших со времени празднования юбилея снятых солунских братьев лет, между прочим, остановлено было внимание на том, что место об обращении к царю греческому казар и диспут Кирилла с сарацинами и еврея­ми есть не что иное, как совершенно отдельное произведе­ние, внесенное в жизнь Кирилла после X в., во всяком слу­чае после образования первоначального текста. Притом же казарская миссия явно выдает составной характер, в ней сшиты в одно два сказания: диспут с евреями и магоме­танами при дворе кагана и проповедь христианства в язы­ческой среде, на чистом воздухе. Эти наблюдения приво­дят к естественному выводу, что миссия славянских про­светителей могла направляться, собственно, не к казарам, а к тем русским, которые были под Константинополем в 860 г. и которые в то время легко могли быть известны под чу­жим именем. Составитель легенды мог не назвать русских потому, что в IX в. для жителей Константинополя Гардарика значила именно страну (7) казар и, кроме того, имя казар потому еще могло покрывать славян и русских, что эти по­следние в области Днепра входили в царство казарское. Сущность приведенных соображений выражается в дан­ном эпизоде в том, что русь Аскольда и Дира после испы­танного под Константинополем поражения и возврате-, ния в Киев отправила в Константинополь осенью 861 г. по­сольство с просьбой прислать проповедников. На это посольство патриарх и царь отвечали отправлением в Ки­ев Кирилла и Мефодия — с этой точки зрения следует оце­нивать выступление их на политическую деятельность, именно в 861 г. Казарская миссия, с точки зрения состави­теля жития Кирилла, едва ли, однако, может быть всецело превращена в миссию к Киевской Руси. И ссылка на небы­валую «старую дружбу и любовь», и выразительно указанный мотив посылки «мужей книжных для прений о вере с сарацинами и евреями» — оба эти обстоятельства никак не применимы к отношениям империи к русским сейчас же после похода в 860 г. Итак, нужно принять, что в жизнеопи­сание Кирилла действительно могли быть внесены в эту часть различные воспоминания и отдельные эпизоды, о чем свидетельствует как дважды встречающийся оборот «пути ся ят», так самостоятельный рассказ о том, что после­довало в Крыму, вместе с нападением на него дикой толпы угров, воющих по-волчьи, наконец, две беседы с властите­лем казар, на несовместимость которых с идеей о казарах указал академик Ламанский[8]. Следует, между прочим, опре­делить место и оценить значение самого главного подвига св. Кирилла, стоящего в связи с изобретением славянской азбуки и с переводом Священного Писания на славянский язык. Не может быть сомнения, что, выступая на дело мис­сии между славянами, Кирилл и Мефодий владели уже главным средством влияния — языком, и по крайней мере началом перевода Священного Писания. Таким образом, время изобретения славянской азбуки и последующие подготовительные работы к миссионерской деятельности должны относиться к предшествующему казарской мис­сии периоду, который, хотя бы он и проведен святыми братьями в Константинополе, весьма трудно поддается на­блюдению.

С точки зрения жизнеописателя, братья Кирилл и Мефодий, прежде чем отправиться к кагану казарскому, прибыли в Херсонес и оставались там значительное вре­мя. Множество вопросов первостепенной важности с точки зрения истории и культуры стоит в связи с объяс­нением этого небольшого эпизода в Паннонской леген­де. Но и он, так же как и другие части, не расчленен еще на составные элементы и не приведен в известность в рассуждении лежащих в основе его источников. Прежде всего с пребыванием в Херсонесе легенда соединяет изо­бретение славянской азбуки. О времени, месте и обстоя­тельствах появления славянской азбуки и письменности высказаны были различные мнения, которыми, впрочем, не исчерпан вопрос. По своей важности это действитель­но едва ли не первостепенный в славянской истории факт. Просвещение славян христианством трудами Ки­рилла и Мефодия получило в истории особенный харак­тер благодаря тем условиям, какими оно сопровожда­лось. Славянский язык, как язык проповеди и богослуже­ния, должен быть рассматриваем в смысле твердых устоев, на которых прочно зиждется народность; в своем богослужебном языке славяне получили одно из чудо­действенных средств, которым подкреплялись их силы всякий раз, как в непосильной борьбе с внешними бедст­виями они приходили в изнеможение. Но был ли сделан перевод Священного Писания для славян солунских, или для болгар, или для мораван, или же, наконец, в Крыму для восточных славян — это остается доселе не выяснен­ным и по существу не может быть разрешено. Может быть, этот вопрос подготовляется теперь к разрешению на почве собирания и опубликования древнейших пись­менных знаков, какие употреблялись и у славян, и у дру­гих восточноевропейских народов. Те письменные зна­ки, употреблявшиеся на строительном материале, кото­рые открыты на постройках в Абобе (8), должны иметь в этом отношении первостепенное значение. Но незави­симо от алфавита, известного под именем кириллицы, есть еще глаголица, которая в лице академика Ягича и многих его последователей имеет защитника, как более древний алфавит, обязанный происхождением своим Кириллу. Не вступая здесь в специальные рассуждения по этому вопросу, мы ограничимся указанием, что легенда приурочивает изобретение славянского алфавита к пре­быванию св. Кирилла в Херсонесе.

С пребыванием в том же Херсонесе соединяется, по Паннонской легенде, вся чрезвычайная научная филоло­гическая подготовка Константина Философа. Здесь он изучил еврейский язык, самарянский, казарский, русский и готский и, кроме того, занимался переводом грамматики еврейского языка. Легко понять, что в кратковремен­ное пребывание в Крыму, продолжавшееся несколько не­дель, невероятно было иметь такие чрезвычайные успехи в усвоении чужих языков. Но и этим не удовлетворился составитель сказания. В Херсонесе Константин занимал­ся расследованием о мощах св. Климента и имел счастие отыскать их, имел беседу с казарским воеводой, обложившим город, и обратил его в христианскую веру, наконец, подвергся на пути из неизвестного города нападению со стороны угров, но по молитве не пострадал от этой ди­кой и разбойнической толпы. Вся эта часть житья слиш­ком ясно выдает свой фиктивный характер и не может быть рассматриваема с точки зрения соответствия ее с реальностью: лишь в одном случае сделана ссылка на ис­точник, на сказание об обретении мощей св. Климента. Эта сторона вопроса и подала основание для приложе­ния критического приема к занимающему нас эпизоду. В 1892 г. открыто было письмо библиотекаря Анастасия, современника Кирилла и Мефодия, к Гавдерику, епископу Велитрскому, касающееся именно жизни и перенесения мощей Климента. По основательным соображениям ис­следователей, письмо составлено около 875 г. и имеет все данные беспристрастного и достоверного источника, легшего в основание позднее составленных: итальянской легенды и перенесения мощей Климента (Тranslatio). Этим письмом, в основе которого находятся сведения очевидца, утверждается повествование об обретении мо­щей Климента и, кроме того, выясняется, что Константин сам составил три сказания об этом предмете. Очень лю­бопытно сведение, что митрополит Митрофан передал автору такие подробности, каких по своей скромности не желал сообщить Константин Философ. И именно от этого митрополита он узнал, что Константин был от­правлен царем Михаилом к казарам для христианской миссии и что, прибыв в Херсонес, пограничный с казарской землей, на возвратном пути он стал расспрашивать насчет храма и памяти св. Климента. Но самое существен­ное, как заключение из этого документа, получается вы­вод, что Константином сделан перевод только Евангелия, литургия же по-славянски стала служиться поздней, по­сле его смерти, что славянская азбука существовала и ра­нее Константина, но приписана ему впоследствии и тен­денциозно (9).

Перенесение на Херсонес наиболее важных момен­тов в деятельности солунских братьев столько же может свидетельствовать о международном значении этого го­рода, как и о том, что сказания о Константине Философе держались и разрастались по преимуществу в Южной России. Каким значением пользовался в это время Херсо­нес, до некоторой степени можно видеть из следующих данных. Несмотря на чужеземное господство в Крыму, на притеснения со стороны казар, Византия твердо держа­лась клочка своих владений на северном берегу Черного моря. Выше мы видели, что царь Феофил, приказав пост­роить крепость Саркел на Дону, решился принять меры к укреплению византийского влияния в этих местах, обра­тив крымские владения в фему и послав в Херсонес стра-тига, которому даны были обширные полномочия и в пользу которого ограничивались права городского про-тевона и его совета. Основания, по которым Херсонес мог представлять для Византии особенный интерес, даны в арабском известии, по которому на Черное море стека­лись сырые товары, привозимые славянскими купцами, платившими десятину с этих товаров в византийскую та­можню. В период пребывания здесь Константина Херсо­нес выступает в роли важного международного города, где можно было встретить иностранцев. Из письма Анас­тасия к Гавдерику узнаем, что тогда жил здесь Смирнский митрополит Митрофан, сосланный Фотием, который был свидетелем совершившегося здесь события обретения мощей Климента (10). О политическом положении города на самой окраине северных владений империи говорит и эпизод об осаде его казарским вождем, что служит свиде­тельством распространения казарской власти до западных границ полуострова. Окрестности города были в за­пустении, и можно догадываться, что старого населения кругом города не оставалось. Несмотря на то, Херсонес оставался крепостью, которая владела морской гаванью и торговым флотом. Упоминаются церкви: соборная свв. Апостолов, свв. Созонта, Леонтия, Прокопия. Город имел во главе стратига, военную и гражданскую администра­цию. Нельзя не предполагать присутствия в нем иност­ранных купцов, недаром легенда сосредоточивает здесь все встречи Константина, сопровождавшиеся усвоением им иностранных языков.

Наиболее пикантным местом в занимающей нас части жития Константина остается известие об Евангелии и Псалтире на русском языке, найденных им в Херсонесе, и об изучении им русского языка посредством личного об­ращения с одним русским, оказавшимся в городе. Было бы безнадежным предприятием разобраться в мнениях, вы­сказанных по поводу этого места. Самая возможная веро­ятность допущения в этом месте позднейшей вставки не разрешает всех затруднений хотя бы потому, что остается в силе вопрос о том, что разумелось под словом «русский» в период внесения вставки, в X или XI вв. Теория, имевшая, в особенности в недавнее время, весьма многих привер­женцев, о существовании особенной азовско-таврической, или черноморской, Руси, находит себе опору, между прочим, в приведенном месте (11). Как скоро для нас выяс­нился преобладающий легендарный характер в житии Константина, мы не можем более настаивать на реальном объяснении каждого отдельного эпизода или термина, а должны пытаться войти в настроение составителя жития, понять и преследуемую им цель, и угол его зрения. В этом отношении сделано еще мало, так как разрушительная критика не затронула ни психологии фактов, ни полити­ческих мотивов, побудивших византийское правительство расширить способы действия и сферу своего влияния сре­ди варварских народов и таким образом оживить идею им­перии, нашедшую выражение в церковной политике пат­риарха Фотия.

Сарацинская и казарская миссия и соединенная с по­следней русская в нашем источнике не имеет таких выда­ющихся последствий, которые бы могли создать славу славянским просветителям. Тут особенно выдвигается ученая подготовка, богословская начитанность и фило­логическая способность, высказавшаяся в усвоении мно­гих иностранных языков, к чему вообще греки не отлича­лись большой склонностью и навыками. Фактически пу­тешествия к сарацинам и казарам не прибавляют ни малой доли к славе Константина и ни одной новой епар­хией не увеличили Константинопольский патриархат, таким образом, с точки зрения составителя жития, это была подготовительная стадия, имевшая значение в том отношении, что сообщила Константину практический опыт и знание иностранных языков путем личного обра­щения с чужеземными народами. Ту же точку зрения не­обходимо усвоить на указанные миссии и современному исследователю. До какой степени автор сказания нахо­дится под властью ученого авторитета Константина, вид­но, между прочим, из маленького рассказа его об истол­ковании его героем надписи на чаше, хранившейся в церкви св. Софии, в которой еврейскими и самарянскими письменами изображено было пророчество о Христе. Собственно исторический и церковный подвиг солун-ских братьев был еще впереди, к нему автор приступает не без риторической обстановки, так как все же подле­жавшее рассказу событие не было связано с предыдущим и вызывало некоторое недоразумение.

«Пока веселился о Господе философ, приспел другой разговор и потребовалась работа не меньше предыду­щей». За этими словами идет повесть о том, как князь мо­равский Ростислав, посоветовавшись со своими князья­ми и с мораванами, отправил к царю Михаилу посольст­во с просьбой об учителе, который бы мог вести христианскую проповедь на славянском языке. Это в сущности кульминационный момент в легенде, здесь на­ходится узел всего дальнейшего развития и, может быть, ключ к разгадке психологического настроения составителя сказания: «дабы и другие страны, видя это, подобилися нам». Как будто моравское посольство впервые от­рывает византийскому правительству перспективу по­литического и культурного влияния в славянских землях посредством христианской проповеди на славянском языке; как будто в Велеграде должна зародиться эта мысль, чреватая важными последствиями и выросшая из соперничества двух империй и двух Церквей; как будто церковная политика не служит выражением задушевных дум и проектов патриарха Фотия! В этой части Паннонской легенды есть несколько мест, которыми вскры­вается настроение и намерение автора и доказывается предвзятая цель, с которою она составлена. Таково, меж­ду прочим, и выражение: «от вас на все страны всегда добрый закон исходит».

Прибытие моравского посольства в Константинополь имело место не позже 862 г. Между прибытием этого по­сольства и началом деятельности солунских братьев в Мо­равии в 863 г. легенда помещает изобретение славянского алфавита и перевод Евангелия. В новейшее время, как вид­но было, получила преобладание мысль, что изобретенная азбука была глаголица (12). Политическая тенденция этого отдела легенды весьма выразительно указана в письме ца­ря Михаила, которым были снабжены Константин и Ме-фодий при отправлении их в Моравию. Агрессивный ха­рактер, проявляющийся в моравской миссии, не мог вхо­дить в соображения скромных монахов, отправленных с проповедью христианской веры в страну, которая уже бы­ла просвещена латинскими священниками и входила в церковную организацию немецкого государства, будучи подчинена Пассавскому (Пассау) епископу. Легко понять, что миссионерами руководила высшая церковная и свет­ская власть, имевшая в своем распоряжении особенные средства воздействия на моравский народ — славянский язык проповедников. Но из этого возникли серьезные не­доразумения между греческими проповедниками и латин­ским духовенством, поднявшие спор о церковных правах Рима и Константинополя.

Мы будем иметь случай в другом месте заняться этим спором, в настоящее же время находим достаточным от­метить зависимость между посылкой в Моравию пропо­ведников и возникшими отсюда затруднениями. «Искон­ный ненавистник добра, дьявол, видя, как растет божест­венное учение, начал подстрекать сосуды свои, внушая им, что это не к славе Божией и что на трех языках установле­но славить Бога, на еврейском, греческом и римском, а го­ворили так латинские и немецкие архиереи и священники и ученики их». Таким образом, ясно, что здесь произошло не непредвиденное столкновение притязаний восточного и западного духовенства, а такое, которое легко можно бы­ло предвидеть, и что солунские братья, как члены клира Константинопольского патриархата, являлись здесь ис­полнителями воли своего духовного главы, действуя на та­кой ниве, которая имела уже своих деятелей. И не их дело было входить и оценку качеств проповедников, тем более что с точки зрения канонических правил на первом месте стоят интересы епископской власти в каждой отдельной епархии.

В этом отношении оценка происшедшего в Моравии столкновения между греческими клириками и западным (латино-немецким) духовенством совершенно односто­ронняя у большинства наших историков, которые в дан­ном случае не возвышаются над составителем жития Ки­рилла. Возьмем хотя бы место из прекрасной в других от­ношениях работы Малышевского.

«Но нашлись и между людьми, — говорит он, — враги святого дела сев. братьев. Это были латинские и фряж­ские, т. е. латино-немецкие, архиереи и иереи. Они враж­довали против этого дела, как представители немецкого королевства Людовика Немецкого, имевшего притязание на верховенство над славянскими княжествами, грозив­шее быть устраненным чрез усиление чувства нацио­нальной самобытности у славян при богослужении на родном языке... Враждовали они из боязни за свою власть и доходы, ибо в средние века, особенно на Западе, епархия была почти то же, что княжеское владение прелата... Наконец, введение богослужения на народном языке было для латино-немецких прелатов таким новшеством, которое никак не совмещалось с их давнею привычкой к латинскому языку богослужения как священному и единственно законному языку Церкви на Западе... Слышал и видел он и другие суеверия и дурные языческие обычаи, еще жившие в народе, от каких не только не умели отучить его латино-немецкие пасторы, заботливые более о своей власти и доходах, чем о духовном благе чуждого им по племени парода... Восстание латино-немецких епископов и иереев на сев.  братьев должно было последовать с 8б4 г., когда Ростислав, осиленный королем Людовиком Немецким, принужден был дать обязательство покорно­сти и верности ему...» (13)

Весьма достойно замечания, что в этих словах покой­ного профессора Духовной Академии сквозит намерен­ное, хотя, может быть, несознательное, пренебрежение к бесспорным и явно нарушенным правам латино-немецкого духовенства, которое уже имело некоторую организа­цию в Моравии и которое во всяком случае уже имело пре­имущество приоритета перед греческим духовенством, прибывшим в Моравию хотя бы и по просьбе князя Рости­слава, но уже после того, как в ней были посеяны начатки христианства латинским духовенством.

Взаимное отношение греческого и латинского духо­венства оказалось почти в то же самое время точно в та­ком же положении в Болгарии. Немецкий король в 864 г. официально уведомлял папу о намерении болгарского князя принять христианство, в августе того же года вновь высказывалась та же мысль послами болгарского князя, но в 865 г. произошло неожиданное изменение располо­жений Богориса, и он принял крещение от греческого ду­ховенства (14). Но это, по-видимому, не обязывало болгар­ского князя ни к чему, он снова завязывает с Римом сно­шения, прося прислать епископа и священников (в начале 866 г.). При таком положении дел патриарх Фотий составляет свое знаменитое окружное послание к Вос­точным Церквам, причем характеризовал действия ла- тинского духовенства в Болгарии как совершенно несо­гласные с каноническими правилами. Окружное посла­ние Фотия осталось единственным памятником, из кото­рого можно хотя до некоторой степени составить поня­тие о церковной политике этого единственного патриарха, понявшего значение славянских народов, на­селявших Юго-Восточную Европу, в политической борь­бе Запада с Востоком. Бросая взгляд на церковную исто­рию, Фотий видит в ней два периода. Первый благополуч­но закончился периодом семи Вселенских Соборов и осуждением еретических мнений. Второй внушает луч­шие надежды и упования вследствие обращения ко Хрис­товой вере многих языческих народов. Патриарх после упоминания об обращении Армении переходит к ново­обращенному болгарскому народу, а затем (§ 35) читает­ся знаменитое место об обращении Руси в христианст­во (15). Но вот как в этом акте рисуются чувства патриарха по поводу столкновения епархиальных прав латинского и греческого духовенства в Болгарии.

«Увы, лукавая, завистливая и безбожная воля и дейст­вие! Таковое повествование, будучи предметом достой­ным евангельской истории, становится поводом к печа­ли, так как радость и удовольствие сменили горькие сле­зы. Еще не исполнилось и двух лет, как этот народ восприял правое христианское учение, и вот мужи нечес­тивые и гадкие (ибо какое иное наименование даст им благочестивый), порождение тьмы — ибо они западного происхождения — увы! мне трудно досказать остальное! Они на новоутвержденный в благочестии и только что устроенный народ набросились, как молния или земле­трясение, или сильный град, или, чтобы употребить бо­лее подходящее сравнение, как дикий вепрь, набросились на виноград Христов, возлюбленный и новонасажденный, и начали уничтожать и губить его ногами и зубами, т. е. хитрыми изворотами и ложными догматами, тогда дерзновенно ими измышленными. Ибо от истинных и чи­стых догматов и от непорочной христианской веры они злокозненно старались совратить их и отвлечь».

В дальнейшем мы возвратимся к исторической обстановке, в которой происходило обращение в христианство Моравии и Болгарии, теперь же ограничимся приведенными сопоставлениями, чтобы показать, как много выигрывает в своем историческом свете миссионерская деятельность солунских братьев, если взглянуть на нее с точки зрения общей церковной политики Константинопольского патриархата при Фотии и если принять во внимание цену того приза, который был предметом со­стязаний между Римом и Константинополем в половине IX в. Таким образом, в деятельности Кирилла и Мефодия моравская миссия является узловым пунктом, в котором следует искать ключ ко всем дальнейшим событиям в судьбе их, доселе или возбуждающим сомнения и проти­воположные толкования, или совсем не поддающимся объяснению.

 

Глава III

 

ЦЕРКОВНАЯ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ МИССИЯ СРЕДИ СЛАВЯН.

НАЧАЛО КИРИЛЛО-МЕФОДИЕВСКОГО ВОПРОСА В ИСТОРИИ

 

Вслед за описанием миссии к казарам, окончившей­ся, как мы видели выше, крещением небольшого числа язычников и освобождением христианских пленников, в Паннонской легенде начинается рассказ о главнейшем деле славянских просветителей — именно, о путешест­вии в Моравию. «Паки другая речь приспе и труд не меньший первых, ибо Ростислав, князь моравский, по Божию внушению, посоветовавшись с своими князьями и с моравским народом, послал послов к царю Михаилу...» Так открылась просветительная деятельность свв. братьев, имевшая неисчислимые последствия. Каким об­разом мог возникнуть в Константинополе вопрос о про­поведи христианства в Моравии? Если отправляться из жития Кирилла, то моравское посольство оказывалось бы политическим актом совершенно самостоятельным, вызванным исключительно желанием мораван иметь та­кого проповедника, который бы учил их на их нацио­нальном языке. Не говоря о том, что действительность такого посольства возбуждает различные сомнения, в редакции известия об этом посольстве заключаются признаки его тенденциозного происхождения. В Мора­вии как будто предвидели уже, что движение в пользу славянского языка в богослужении не должно ограни­читься Моравией: «да и другие страны, смотря на нас, по­следуют нашему примеру». Кроме того, давно уже обра­щено внимание на то место, которым чрезвычайно пре­возносится византинизм и которое могло быть сказано и выражено лишь в эллинской среде: «от вас бо на все страны всегда добрый закон исходит». Стоит обратить внимание и на другие подробности и отдельные выра­жения в изложении моравской миссии, которыми дока­зывается искусственность и предвзятая мысль в Паннонском сказании. Сюда относится главнейше довольно на­ивное объяснение между царем Михаилом и Кириллом насчет того, есть ли у мораван своя азбука, и весьма осто­рожное замечание Кирилла насчет возможных в буду­щем последствий от допущения славянского языка в бо­гослужении: «Кто может на воде беседу написать или на­влечь на себя обвинение в еретичестве». Как известно, просветительная деятельность свв. братьев между славя­нами впоследствии среди латинского католического ду­ховенства встретила большое неудовольствие и нарека­ния и обвинение в еретичестве. Ясное дело, что состави­тель этого послания моравского князя уже имел перед глазами главнейшие последствия деятельности Кирилла и Мефодия. Точно так же в содержании ответа, который якобы был сделан со стороны царя, несомненно проглядывает подделка под тогдашние дела и отношения. Таково выражение, что мораване присоединятся к великим народам, которые славят Бога на своем языке, таково же место, без меры восхваляющее Ростислава и приравнивающее его дело к подвигам Константина Великого. Итак, не может подлежать сомнению, что в сказании об обращении Моравии при Ростиславе мы имеем литературное произведение, составленное с преднамеренной целью, которую надеемся выяснить ниже.

Теперь же обратимся к только что названной стране, которой пришлось играть весьма важную роль в культур­ной истории древнего периода славян. Имя Моравии в первый раз встречается в первой четверти IX в. (822). Сначала так называлась небольшая область, располо­женная по р. Мораве, впадающей в Дунай с севера, непо­далеку от Вены, по Нитре и Грану, где впоследствии об­разовалось эрцгерцогство австрийское. Но уже в том же столетии имя Моравии распространилось через Дунай на Паннонию, и в этом обширном значении населяемая мораванами и словаками земля носила название Вели­кой Моравии. Население паннонской Моравии принад­лежало к той же славянской ветви, что и придунайской, где находился Велеград, стольный город великоморав-ских князей, и где, кроме того, было удельное княжество Нитра. После разгрома аварского каганата Карлом Вели­ким в этой стране начинает обнаруживаться историчес­кое движение и зачатки государственной организации. Основателем Моравского княжества был Моймир (ок. 830 г.), которому предстояло соединить племена и земли, разделенные между мелкими владетелями и бывшие лег­кой добычей германской колонизации из соседнего гер­цогства Баварии и из епископских городов Зальцбурга и Пассау. Один из коленных старшин, не желая поступить­ся своими правами в пользу Моймира, объявил ему вой­ну, но не имел удачи и искал себе защиты и поддержки у немецкого маркграфа Ратбода. Это был князь Нитры Прибина, который вполне вошел в немецкую политику и способствовал ослаблению Великоморавского княжества. После пятилетнего скитания по разным странам, бу­дучи уже приобщенным к христианской вере, Прибина в 836 г. получил от Людовика Немецкого небольшой удел в Нижней Паннонии близ Блатенского озера. Здесь под властию Прибины и его сына Коцела образовалось дру­гое славянское княжество, и на этот раз под непосредст­венным влиянием германцев и латинской Церкви. Таким образом, Моравское княжество является разделенным на два и в нем весьма рельефно выразились противополож­ные культурные и политические притязания Западной и Восточной империи, латинской и греческой Церкви. По принятой Карлом системе завоеванные или не имевшие политической организации пограничные области, в особенности населенные чуждыми племенами, органи­зуемы были в пограничные марки, или маркграфства, ку­да направлялась немецкая колонизация и латино-немецкая христианская миссия.

Восточная марка, в которую входили области морав­ских славян, подвержена была прочной и систематичес­кой германизации и латинскому влиянию. Так как герма­низация направлялась из соседней Баварии, а латинская Церковь имела свой опорный пункт в Зальцбурге и Пас-сау, то национальная история Моравского княжества подвергалась большой опасности со стороны немецкого преобладания. Границы империи Карла В. после насиль­ственного подчинения Баварии в 788 г. простирались на востоке до реки Энжи (Эннс) и верховьев Дравы. Далее находились Авария или Гунния и Паннония. Карл при­ступил к войне с аварами как к подвигу, и Римская Цер­ковь не менее была заинтересована распространением германской власти на Восток, как и империя. Нескольки­ми походами в 791—796 гг. Карл разрушил аварское мо­гущество и завладел многочисленными укрепленными поселениями (хринги) этих кочевников, в которых най­дены были несметные сокровища, обогатившие франк­ское государство (1). Но наиболее важным следствием в ис­тории Юго-Восточной Европы было то, что изгнание аваров повлекло за собой движение славян на освободившиеся от них места, о котором сохранилось почти современное официальное известие[9]. С этого времени Начинаются первые известия о славянах моравских и Паннонских, которым в половине IX в. предстояло сыг­рать роль наковальни в разыгравшейся борьбе между двумя империями.

Пограничная земля, по обычаям того времени, раздавалась военным людям и получала организацию марки, или графства (limes). Чем важней пограничная область, тем больше требовала она внимания. Вначале область на восток от Баварии имела во главе своей графа Герольда, шури­на Карла. В это время положены были основания для коло­низации и устройства Моравии и Паннонии. «Наш дед Карл, — говорится в одной грамоте Людовика Немецкого, — дал своим верным позволение для увеличения церковных владений занимать земли в Паннонии». Монастыри и част­ные лица проявили большую энергию в заселении новыми колонистами свободных земель. Между дарственными гра­мотами находим и большие земельные пожалования, тако­ва уступка области около Блатенского озера Прибине (2), с ко­торым мы встречаемся в истории Кирилла и Мефодия.

В политическом отношении составляя часть франк­ской империи, в церковном Моравия вошла в пределы Зальцбургской архиепископии; архиепископу Арно реко­мендовано было особенно внимательно отнестись к ново­приобретенным областям, и мы знаем, что он лично был с миссионерскими целями в Хорутании и Паннонии, освя­щая там вновь построенные церкви и устрояя в них бого­служебный чин. Им же был посвящен для вновь обращен­ных областей епископ Феодорик[10].

В начале IX в. залыдбургское духовенство вступает в борьбу с пассавским из-за влияния в Моравии. Следствием распоряжения короля Людовика Немецкого от 829 г. этот спор решен был таким образом, что Верхняя Паннония и Моравия причислены были к епархии Пассавского епис­копа, а Нижняя Паннония и Хорутания отнесены к Зальц-бургской епархии. На этом распоряжении основываются все последующие притязания немецкого духовенства на церковную власть в Моравском государстве, когда в нем начали действовать греческие проповедники и когда по­пытки к независимой церковной администрации стали уг­рожать немецкому духовенству.

Нельзя отрицать известной доли справедливости в том утверждении зальцбургского анонима, что начало деятельности немецкого духовенства в землях на восток от Баварии совпадало с распространением господства франков в этих странах[11]. Моравия числилась в епархии Пассавского епископа и вместе с тем должна была испы­тывать некоторое влияние со стороны германской свет­ской власти. Должно допустить и то соображение, что возникновение княжеской власти и постепенное расши­рение власти коленных старшин совпадало со временем франкского движения к востоку. Первый моравский князь Моймир сделался христианином под влиянием проповеди немецкого духовенства и отправлял дары и посольства к западному императору (3). Собирателем и первоначальным устроителем Моравии не без основа­ния считается именно князь Моймир. К 830 г. мы нахо­дим его в борьбе с довольно сильным князем Прибиной, властвовавшим также над частию Моравии. Взаимные отношения Моймира и Прибины лучше всего объясня­ют, до какой степени значительно было к тому времени немецкое влияние в Моравии и в каком направлении должна была сложиться в ближайшем будущем церков­ная и политическая жизнь в этой стране. Именно, князь Прибина, стесняемый Моймиром, бежал из Моравии под защиту соседнего немецкого маркграфа Ратбода, где принял христианскую веру, затем жил несколько времени у болгар и наконец при содействии Людовика Немецкого, а может быть, его непосредственной властью получил удел в Нижней Паннонии близ Блатенского озера. В болотистой и лесистой местности на берегу Салы было им построено укрепление, называвшееся Блатно, у тогдашних летописцев Urbs Paludarum. Это княжество находилось под сильным влиянием политическим и религиозным немецкого королевства, и князья его, Прибина и его сын, были служилыми мужами, или вассалами, Людовика Немецкого. Не может быть сомнения, что выделение Блатенского княжества наносило ущерб Моймиру и должно быть рассматриваемо как следствие влияния соседнего немецкого короля, который в конце концов вторгся в Моравию в 846 г. и, лишив Моймира власти, возвел на его место племянника его Ростислава, при котором Моравия постепенно освободилась от политической опеки немецких королей и приняла ряд решительных мер к завоеванию церковной независимости и к образованию народной Церкви на совершенно новых началах. Все внимание сосредоточив на защите своего княжества и возведении городов и укреплений, как Девин, Велеград (княжеская столица на Мораве) и пограничные укрепления Зноим, Градец, Подивин и др., Ростислав вошел в соглашение с соседними славянскими странами, одинаково теснимыми со стороны франков, именно с Болгарией и Чехией, и тем подготовил значительную преграду для немецкого движения на восток. Следствием умной и настойчивой политики моравского князя было, что, когда в 855 г. король Людовик снова пошел на Моравию, он нашел ее столь укрепленной и приготовленной к обороне, что должен был отступить и защищать против Ростислава собственные границы Бава­рии. С этого времени Ростислав начинает приобретать то значение, какое за ним и осталось в истории славянства, с этих пор на Моравию стали обращаться взоры тогдашних политических деятелей. Десять лет Ростислав грозно держал знамя Моравии и не раз ставил в весьма затруднительное положение императора и немецкого короля. Интересы немецких королей в этом отношении совпадали с притязаниями латинской Церкви, как это хорошо показывает грамота папы Николая I от 8б4 г., преподающая благословение немецкому королю, пред­принявшему поход на Ростислава:

«Просим всемогущего Бога, дабы ангел, помогавший патриарху Иакову, оказал защиту войску короля, чтобы был благоустроен путь его... и чтобы Ростислав во что бы то ни стало принужден был оказать повиновение».

Такова была историческая обстановка, в которой раз­вились неожиданные события, изменившие ход вещей на той исторической сцене, которую мы здесь изучаем. Само собой разумеется, за недостатком известий необходимо обо многом судить по догадкам, в особенности почти не­преодолимые затруднения встречаются при обсуждении психологии и побуждений, руководивших тогдашними де­ятелями, так как мотивы действий их вскрываются лишь случайно и по второстепенным обстоятельствам.

В настоящем случае следует взвесить то, что со вре­мени распространения франкской власти до Дуная, и в особенности со времени перенесения на франкских ко­ролей императорской власти, резко отделяется сфера влияния двух империй. Легко понять, что столкновение политических интересов обнаруживается с большим на­пряжением в тех местах, которые представляли еще сво­бодное поле для христианской миссии и для хозяйствен­ной деятельности, т. е. для колонизации пустопорожних мест. Славянский юго-восток Европы, только к этому вре­мени выступивший из мрака и начавший заявлять о -себе, естественно должен был привлечь внимание обеих им­перий. Византия была более знакома со славянами, при­том же в ее пределах издавна утвердились многочислен­ные славянские племена, с которыми она успела уже ос­воиться и которые притом же в значительной части обратились к христианству и усвоили византийскую культуру. Империя знала нравы и обычаи своих славянских подданных и до известной степени делала им некоторые уступки в смысле их хозяйственного обихода, зе­мельного устройства, внутреннего управления и т. п. Конечно, на Востоке более были знакомы и с языком славян, чем на Западе, и гораздо либеральней могли относиться к идеям политической и церковной независимости славян, раз шла речь о тех славянах, которые были за чертой непосредственных владений Византийской империи. Весьма важно также отметить здесь и то, что деятельность свв. Кирилла и Мефодия направлена именно в среду славян, находившихся за границами империи и составлявших прямой объект миссионерской деятельности латинской церкви. Для правильной постановки вопроса, который нас здесь занимает, весьма важно напомнить, что Кирилл и Мефодий направляют свою миссию именно на Восток, а не на Запад и не на Юг, где также были многочисленные славянские племена, но частию уже бывшие под господством Византии, частию не представлявшие ближайшей опасности для ее политических планов.

Положение славян на далматинском побережье, о которых можно бы здесь думать, в половине IX в. не могло так занимать Византию, как вопрос о славянах на север от Дуная: моравских, чешских, польских и проч. Мы приведем небольшое место из прекрасной книги Жюля Гэ, который так говорит о притязаниях преемников Карла Великого на господство в Далмации.

«Было бы наивно принимать в буквальном смысле вы­ражение письма Людовика II к Василью Македонянину — sclavini nostri — в приложении к славянам Адриатики. Верный каролингским преданиям, император считает своими Вассалами князей хорватских и сербских в Иллирике, но из этого нельзя заключить о действительности подобного подчинения, которое бы признавали сами эти князья. Са­мое обыкновенное явление — контраст между теорией и практикой в каролингских притязаниях. Можно ли допустить, чтобы Людовик мог обнаружить какое-либо влияние на другой стороне Адриатики? В первой половине IX в. еще можно указать некоторые следы влияния франков у славян Далмации, но начиная с 840 г. дело изменяется. Тогда сара­цинские корсары начинают свободно плавать вдоль ита­льянских и иллирийских берегов. При франкском дворе сохранилась память о договоре 812 г., который, признавая за Византией власть над городами далматинского побере­жья, оставлял за Западной империей право верховного об­ладания над славянами внутри страны. Но этот порядок ве­щей давно уже потерял значение в сознании славянских князей, в особенности в окрестностях Рагузы и при устьях Наренты. К 869—870 гг. далматинские славяне не зависели ни от франков, ни от византийцев, будучи самостоятель­ными и не признавая ничьей чуждой власти» (4).

Если для Восточной империи могло представляться где-либо свободное поле деятельности, то, конечно, не на Западе и вообще не среди славян, находившихся уже под ее политической властью и живших в ее границах, а за пре­делами ее, куда направлялась завоевательная политика франкских королей и латинского духовенства. Миссио­нерская деятельность среди северо-западных славян не только могла открывать империи новое поле для широкой политической и церковной миссии, но в то же время нане­сти удар притязаниям Западной империи и поставить пре­дел распространению латинской Церкви в ущерб правам Константинопольского патриархата.

Возвращаясь к князю Ростиславу, нужно сказать, что в борьбе с немецкими королями ему естественно было ис­кать союза на стороне Византии. Как было приготовлено и как состоялось соглашение Ростислава с царем Михаилом III, об этом нельзя сказать ничего определенного, ибо тог­дашняя летопись не упоминает о том ни единым словом. Паннонское житье Мефодия, о котором мы сказали выше как о памятнике, составленном с предвзятой целью, весьма мало дает фактического материала. Царь Михаил, по сло­вам жизнеописателя, созвал Собор, на который пригласил философа Константина, и предложил ему отправиться в Моравию с целью проповеди в этой стране христианской веры. Так мало современный источник дает сведений для выяснения капитального вопроса того времени, который возбуждаем обращением князя Ростислава в Византии. Принимая во внимание, что просветители славян прибыли в Моравию в начале 863 г., мы должны относить цварительные сношения Моравии с Византией к предыдущему году. Кульминационным вопросом в оценке деятельности свв. братьев представляется нам именно выяснение их роли в период от 863 по 867 г., когда Римский епископ решился наконец ознакомиться с славянскими миссионерами и выяснить дошедшие до него слухи о необычном способе ведения ими проповеди и богослужения в Моравии на народном языке.

К сожалению, реальных фактов недостает в сохранив­ихся источниках. Все то, что рассказывается в житии Константина, представляет не изложение событий, а взгляд на события, подсказанный известным настроением и служащий выражением субъективного, т. е. одностороннего, если не всегда пристрастного, отношения автора к лицам и событиям. И разговор царя с философом, и изоб­ретение славянского алфавита, и поспешный перевод евангельских чтений, и, наконец, самая епистолия царя к Ростиславу — все это не соответствует исторической об­становке 862 г. и настроению принимающих участие в описываемых событиях лиц. Поэтому нам нужно ограни­читься одним реальным фактом, что в Моравию были от­правлены весьма приготовленные для миссионерской де­ятельности между славянами люди, знавшие славянский язык и, вероятно, заранее заготовившие перевод с гречес­кого некоторых священных книг. Нельзя затем сомневать­ся, что святым братьям приготовлен был в столице Мора­вии, Велеграде, ласковый прием и что они с жаром приня­лись за дело проповеди. Но внимательный читатель жития Константина не должен пройти без выяснения для себя следующего обстоятельства. Первой заботой свв. братьев в Моравии была не проповедь веры, а грамотность: «и со­брав ученики вдасть я учити — и научи я утрени и годинам (часам?), обедни и вечерни».

Внимательный исследователь не должен терять из ви­ду, что в паннонских житиях мы имеем не оригинал, а перевод с греческого, что, следовательно, в рассуждении поста­новки кирилло-мефодиевского вопроса паннонские жи­тия не могут претендовать на беспристрастие и объектив­ность. Кроме того, ни минуты нельзя сомневаться, что даже основной текст, не говоря о разновременных вставках и поправках, составлен уже после того, когда возник горячий спор между Восточной и Западной Церквами из-за власти в Моравии, Паннонии и Болгарии. Мы и доселе еще до неко­торой степени не отрешились от старого мнения, утверж­денного первыми славистами прошлого века, что паннон­ские жития, как произведение ближайших учеников свв. братьев, составлены под прямым влиянием Мефодия и по­тому далеко оставляют за собой все другие источники и во многом выше даже официальных источников, частию заве­домо подложных, частию подозрительных по своему про­исхождению. Сорок — пятьдесят лет тому назад еще нигде не поднималось голоса о необходимости применения к этим житиям историко-литературного и в особенности герменевтического метода для определения времени их происхождения и состава отдельных частей, из которых слагается их содержание, — с целью выяснить вносные ста­тьи, вошедшие в эти жития (письма, речи, грамоты, беседы и проч.), и проверить заключающиеся в них данные доку­ментальными свидетельствами. Это увлечение сопровож­далось немалым вредом для славянской науки и историче­ского самосознания, приостановив дальнейший ход науч­ного движения и поставив кирилло-мефодиевский вопрос под удар критики, явившейся извне.

Деятельность Кирилла и Мефодия в истории Визан­тии должна быть оцениваема во всей ее важности как по отношению к всемирной истории, так, в частности, к сла­вянству. Так, следует рельефно выдвинуть то обстоятельст­во, что появление на историческом поприще Кирилла и Мефодия, с одной стороны, есть неизбежный факт в исто­рии Византии, перед которой произведенный Карлом Ве­ликим громадный переворот, сопровождавшийся приня­тием им короны римских императоров, поставил альтер­нативу или отплатить Западу им же употребленным оружием в сфере церковно-политической, или совершен­но отступить перед Западной империей, оставив ей свободное поле деятельности в Европе. В сфере славянской движение немцев на Восток и распространение латинского церковного влияния между славянами выдвинуло на очередь ряд вопросов или, лучше, настоятельных потреб­ностей, которые могли быть удовлетворены под необхо­димым условием приобщения славян либо к западно-латинской, либо к византийской культуре. Оставаясь доволь­но продолжительный период в племенном быту и не встречая со стороны Византии уступок в политической сфере, славяне пришли к мысли о попытках государствен­ного объединения там, где давление византийской госу­дарственности наименее было чувствительно. Кто прежде всего обратил внимание на это явление, это пока для нас безразлично, но вообще византийские государственные люди никогда не чуждались всяческих мер поставить себя в связь со славянами, находившимися даже далеко за чер­той непосредственных границ империи. С давних пор на­ходясь в сношениях со славянами и имея многочисленные славянские поселения в своих пределах, империя могла воспользоваться своим опытом в сношениях со славянами как материалом для осуществления широких политичес­ких замыслов по отношению к северо-западным славян­ским племенам. Выступая при патриархе Фотии с опреде­ленной задачей расширения своего влияния в Европе, Ви­зантия сама открывала мировой период своей истории: заявляя притязание на церковную власть между северо-за­падными славянами, она наносила Западной империи чув­ствительный удар, который фактически тем более имел значение, что был приготовлен на почве просвещения христианством новых народов и, таким образом, по суще­ству мог равняться с подвигом св. Бонифация.

Значение кирилло-мефодиевского вопроса не может быть понято во всей его совокупности, если мы ограничим свой кругозор непосредственными результатами появле­ния славянской письменности и славянской литературы, как бы ни были новы для того времени эти факты и как бы ни важны были заключавшиеся в них элементы для дальнейшего движения. Славянам нельзя было бы отстоять своего права занимать место среди европейских народов и пользоваться благами христианской культуры, если бы в IX в. они не нашли себе могущественных руководителей, для которых славянская идея оказалась одной из необходимых пружин для подготовки борьбы с Западной империей и латинской Церковью. И не только в конце IX и в X в. кирилло-мефодиевский вопрос становится яблоком раздора между империями, а равно между Западной и Восточной Церковью, но и во все последующие времена, вследствие чего, по нашему мнению, отношение нашего образованного общества к вопросам, связанным с деятельностью Кирилла и Мефодия, должно служить показателем нашей научной и политической зрелости. Что это вопрос никогда не стареющий и постоянно обладающий интересом современности, доказательством служит хотя бы предлагаемая здесь небольшая выдержка из современного французского журнала (5).

Маленькое моравское селение, носящее ныне имя Велеграда и имеющее не больше 600 обитателей, в IX в. было столицей Моравского государства. Здесь, по древнему преданию, умер св. Мефодий, и здесь в течение всего средневековья и до наших дней память его была предметом благочестивого почитания всех славян. Народная благоговейная память не разделяет в своем почитании свв. братьев, и, хотя св. Кирилл умер в Риме, имя его также почитается в Велеграде, как и его брата. Уже несколько лет католические славяне Австрии, верные хранители веры, воспринятой ими от двух византийских апостолов, принимают деятельные заботы о том, чтобы привести к центру церковного объединения их менее счастливых братьев России и иных стран, которых честолюбие Фотия и Кирулария совратило в схизму. В 1905 г. группа богословов, столько же известных своей ученостью, сколько и ревностью по вере, основала журнал «Slavorum litterae theologicae», имеющий задачей давать отчет о деятельности славян в области богословских наук и выяснять известные различия в области догматической, литургической и канонической, которыми дух схизмы образовал стену разделения между двумя Церквами. Чтобы достигнуть этой цели более практическим и действительным способом, те же самые богословы возымели идею периодически устраивать съезды, и Велеград естественно был избран местом этих мирных рассуждений, из которых должна быть удалена всякая идея политики и которые одушевляла б только чистая ревность о церковном единстве. Первый съезд состоялся в июле 1907 г., на нем было 76 богословов, все католического исповедания и почти все славянского происхождения.

Возвращаясь к моравской миссии святых братьев, мы прежде всего встречаем в изложении сопровождавших ее обстоятельств такую путаницу и подбор неясностей, которые в высшей степени характерны для оценки паннонских житий. Кирилл и Мефодий провели в Моравии без малого три с половиной года[12], здесь было положено основание важному по последствиям кирилло-мефодиевскому вопросу, т. е. введению славянского богослужения и началу славянской письменности, и между тем в паннонском житии этим сторонам дела посвящено слишком недостаточно внимания, как будто автору было желательно выбросить несколько фраз и риторических оборотов не с целью раскрытия действительного положения дела, угрожавшего постоянной опасностью для проповедников, а, наоборот, с намерением умолчать о том, что в действительности ожидало их в Моравии. Так, выдвинув на первое место дело грамотности (собрав учеников...) и перевод богослужебных книг на славянский язык, составитель прямо переходит к характеристике положения, какое создалось для свв. братьев в Моравии. «Бог радовался о сем, а диавол посрамился. Злый завистник диавол, не терпя сего добра, вшед в своя сосуды, начал многих возбуждать против греческих проповедников, были же это латинские и немецкие архиереи и священники и их приверженцы». Итак, сущность дела состояла в том, что Моравия не была уже языческой страной и что в ней была уже до известной степени церковная организация, исходившая из Зальцбургской и Пассавской епархий. Мы лишены возможнос­ти судить, до какой степени доведена была церковная ад­министрация, т. е. сколько в стране было церквей и свя­щенников, но именно эта сторона дела представлялась бы самой существенной для жизнеописателя свв. братьев, а между тем она осталась нимало не затронутой, а потому и самая миссия, т. е. проповедь христианства, не нашла себе выражения в жизнеописании. Наиболее забот сказалось в полемическом отношении, где выдвинут вопрос о трех языках: еврейском, греческом и латинском, на коих до­стойно воздавать славу Богу и где без необходимой, впро­чем, ясности в первый раз указано на треязычную ересь[13]. В этом же отделе жизнеописания находится известное место, приписывающее латинскому и немецкому духо­венству невероятные верования, которые лишь служат к характеристике противулатинского настроения состави­теля паннонских житий. Будто бы, по учению латинян, под землей живут люди с большими головами и будто бы диаволу принадлежит творение земных гадов, наконец, будто убийство человека можно искупить тем, если в тече­ние трех месяцев пить из деревянной чаши, не прикасаясь к стеклянной. Нет сомнения, что здесь идет речь о народ­ных верованиях, пропитанных манихейскими или бого-мильскими воззрениями, и что эти верования не могли быть приписаны латинскому духовенству. Учение о дуа­лизме в мироздании и о двух творческих началах весьма рано сделалось известным в Европе, таким образом, и в Моравии оно могло распространиться независимо от ла­тинских миссионеров (6). Что касается делаемого жизнеописателем упрека латинскому духовенству, что оно не возбраняло приносить языческие жертвы, то в этом едва ли следует видеть злую волю латинских проповедников, так как среди народа, недавно обращенного к христианству, совершенно естественны были остатки языческих обычаев, о чем весьма выразительно говорится в жизни св. Вячеслава (в 924 г.)[14]. Вообще все время, проведенное свв. братьями в Моравии, остается весьма мало выясненным в наших источниках. Хотя св. Кирилл представляется ведущим упорную борьбу с противниками, «как Давид с иноплеменниками», но вся обстановка его деятельности в Моравии лишена исторической достоверности и преры­вается неожиданным заявлением: «И иде святить учеников своих», т. е. пошел в Рим. Но как же отнеслись к его непо­сильной борьбе те лица, волю которых исполнял он своей проповедью в Моравии: царь Михаил, патриарх Фотий, наконец, местный князь Ростислав? Ужели вероятна та по­становка дела, какую мы видим в паннонских житиях?! После значительной вставки о составленном против Ки­рилла Соборе в Венеции, где именно выставлена была треязычная ересь, о которой уже было упоминание выше, в паннонском житии выдвигается новая пружина путеше­ствия свв. братьев: «узнав же Римский папа, послал за ним». Здесь имеется, однако, действительный факт. В 867 г. папа Николай I пригласил в Рим моравских проповедни­ков. Путь их лежал через Паннонию, где они провели не­сколько времени у князя Коцела. Этот славянский князь также пожелал ввести у себе переведенные на славян­ский язык священные книги и дал свв. братьям 50 моло­дых людей для обучения их славянской грамоте. В буду­щей истории кирилло-мефодиевского вопроса это не осталось без последствий, и мы скоро увидим, что по смерти брата Мефодий снова возвратился к Коцелу. Ки­рилл и Мефодий прибыли в Рим уже в 868 г., когда пап­ский трон занимал преемник Николая I, пригласившего их, папа Адриан II. Пребывание в Риме славянских про­поведников и отношение к их просветительному делу Римской Церкви дают новое направление истории кирилло-мефодиевского вопроса и требуют некоторых де­тальных объяснений. Хотя в жизнеописании свв. братьев резко выдвигается — и притом при всяком удобном слу­чае — ненависть и раздражение против них со стороны чужеземного духовенства, которое выставляется винов­ником треязычной ереси, но весьма мало дается понять о том главном вопросе, который мог возбуждать сомне­ния и подавать повод к разноречиям на почве церковной практики. Сущность нарождавшегося с проповедью свв. братьев вопроса не ограничивалась спорным положени­ем дела о границах церковных владений Константино­польского патриархата, но шла гораздо дальше, затраги­вая вопрос о церковном языке. Нужно думать, что латин­ское и фряжское духовенство вело споры и боролось против греческих проповедников главнейше из-за того, что ими введен был славянский язык в богослужение, что самая литургия переведена была на славянский язык. Это было новое явление, хотя не такое, которого бы нельзя было указать в церковной практике, например готское богослужение при И. Златоусте в Константинополе[15]. Во всяком случае к этому кардинальному вопросу должны были примыкать споры из-за границ церковной власти. Появление так называемой треязычной ереси объясня­ется именно той точкой зрения, что три языка, употреб­ленные в надписи на кресте Иисуса, будто бы служат ка­ноническим основанием для признания еврейского, гре­ческого и латинского единственно угодными Богу языками для богослужения. Если смотреть на введенную славянскими проповедниками практику как на новшест­во, которое не имело для своего оправдания надлежаще­го церковного авторитета, то естественно думать, что та церковная власть, от которой направлена была морав­ская миссия, могла дать надлежащие разрешения и ука­зания насчет славянского языка в богослужении. Но об участии патриархата в судьбе Кирилла и Мефодия мы лишены средств составить какое-либо определенное мнение, ибо в источниках нет на это указаний. Ко времени же, когда Кирилл и Мефодий оставили Моравию и пошли в Рим, в Константинополе произошел политический переворот, вследствие которого государственная власть перешла к новой династии в лице Василия I, а на патриарший престол вместо Фотия вступил снова Игнатий. Этими обстоятельствами до некоторой степени можно объяснить, почему свв. братья направились в Рим без предварительных сношений с Константинополем, хотя далеко не устраняются многообразные недоразуме­ния, стоящие в связи с путешествием в Рим и с ближай­шими его последствиями. Есть, кроме того, одно обстоя­тельство, придающее этому эпизоду в жизни славянских просветителей исключительное значение. Торжествен­ная встреча, какой в Риме удостоились свв. братья, и бли­жайшие весьма благожелательные распоряжения папы Адриана по отношению к проповеди у славян и в особен­ности тех новшеств, о которых было говорено выше, на­ходят себе объяснение, между прочим, в том, что св. Ки­рилл принес с собой мощи св. Климента, папы Римского, им самим обретенные в Крыму при исполнении миссии к казарам. К сожалению, в источниках не упоминается, были ли тогда мощи св. Климента взяты свв. братьями в моравскую миссию и сопровождала ли их эта святыня во все путешествие по Паннонии в Венецию. Не говоря о том, что это заключало бы в себе значительные неудоб­ства, мы должны обратить внимание на то, что жизнеописатель упоминает об мощах и об источаемых ими чу­десах только в Риме, совершенно забыв об них во все время моравской миссии. Таким образом, можно бы до­пустить предположение, что мощи св. Климента с 862 г. находились в Константинополе, откуда были взяты св. Кириллом в 868 г., когда он готовился к римскому путе­шествию.

В Риме славянских проповедников встретили с чрез­вычайной торжественностью, которая не соответствовала скромному положению в церковной иерархии Кирил­ла и Мефодия, бывших простыми монахами, но должна быть объясняема исключительно приобретенным ими значением в Моравии и Паннонии. Конечно, для Римской Церкви и всего латинского духовенства весьма знамена­тельным фактом была святыня, с которою прибыли про­поведники, именно, мощи св. Климента, но едва ли этого было достаточно, чтобы папа Адриан II так легко и сво­бодно разрешил в пользу Кирилла и Мефодия ряд вопро­сов высочайшей канонической и административной важности. Известно, что именно этому папе принадле­жит почин в утверждении авторитетом главы Западной Церкви новых начал, проникших в Моравию и Панно-нию вместе с проповеднической деятельностью Кирилла и Мефодия, а отсюда распространившихся в Болгарию и в другие славянские страны. Здесь шла речь не только об отречении от епархиальных прав латинской Церкви на вновь присоединенные к христианству области, но глав-нейше разрешался в благоприятном для греческих про­поведников смысле вопрос о так называемой треязычной ереси, которая доставляла свв. братьям так много хлопот и беспокойства и в Моравии, и в Венеции. Папа, признав церковный авторитет за переводом священных книг на славянский язык и освятив их возложением на алтарь в церкви св. Марии во Фатне, разрешил в благоприятном для славян смысле и вопрос об употреблении их нацио­нального языка в богослужении, не исключая литургии. По словам жизнеописания Кирилла, несколько раз в глав­ных римских церквах литургия была совершена на сла­вянском языке, причем поименно названы высшие цер­ковные чины, принимавшие участие в торжествах: епис­копы Формоз, Гавдерик и Арсений и известный библиотекарь Анастасий.

Занимающий нас момент должен почитаться кульми­национным в жизни славянских проповедников, и потому на нем следует несколько остановиться, чтобы выяснить его всемирно-историческое значение. Собственно два факта должны быть здесь поставлены и оценены: 1) славянский язык, нашедший в изобретенной св. Кириллом азбуке средство для выражения идей и чувствований целой ветви европейского человечества; 2) богослужение, и в частности совершение литургии, на национальном языке, в чем как в IX в., так и во все времена[16] усматривалось лучшее и единственное средство приобщения к христианской культуре.

По вопросу об изобретении славянского алфавита св. Кириллом в настоящее время некоторые сомнения воз­буждает лишь тот вид алфавита, который следует припи­сывать времени св. Кирилла. Известно, что на одинаковую древность претендуют глаголица и кириллица. В послед­нее время преобладает мнение, поддерживаемое особен­но академиком Ягичем, что глаголица древней 863 г., ког­да по паннонским житиям изобретена была славянская азбука (7). Кроме того, обращает на себя внимание то обсто­ятельство, что древнеславянский язык перевода Еванге­лия есть язык македонских славян, откуда естественное заключение, что первоначальный славянский алфавит не вызван моравским посольством и не предназначался для потребностей западного славянства, а имел в виду славян той местности, где родились и где первоначально дейст­вовали Кирилл и Мефодий, именно Солунь. Если, таким образом, моравская миссия не вызвала изобретения алфа­вита и перевода Евангелия и некоторых книг для богослу­жения, то следует принять, что избрание Кирилла и Ме­фодия для выполнения этой миссии обусловливалось именно тем, что они знали славянский язык и владели способом передавать другим знание этого языка посред­ством известных им буквенных знаков. При таком поло­жении вопроса легко может быть объяснена и славянская литургия как могущественное средство действия, ставив­шее греческих миссионеров вне конкуренции с пропо­ведниками из других стран. Приписывать ли политичес­кую идею, стоявшую в связи с введением славянского богослужения как лучшего средства противодействия Запад­ной Церкви, непосредственно славянским проповедни­кам, как думает Брикнер (8), или же видеть здесь директивы высшей церковной власти, которая организовала морав­скую миссию и приготовила обращение Болгарии и Рос­сии, как это видно из знаменитой энциклики Фотия, сущ­ность дела от того не меняется. Ясно, что миссионерская деятельность Кирилла и Мефодия в Моравии наносила большой ущерб притязаниям Западной империи на рас­пространение ее влияния в Юго-Восточной Европе, а рав­но латинской Церкви и что Римский епископ в целях про­тиводействия Константинопольскому патриархату при­нужден был не только признать совершившийся факт, но и воспользоваться употребленным против него оружи­ем — т.е. славянским языком — в богослужении против Восточной империи и патриархата. В таком свете рису­ются нам ближайшие факты, стоящие в связи с моравской и паннонской миссией.

В дальнейшем центр тяжести всего вопроса перехо­дит на одного Мефодия, так как Константин-Кирилл умер в Риме 14 февраля 869 г. и погребен в церкви св. Климен­та. Отношение папы к делу славянских проповедников нисколько, однако, не изменилось. Хотя к возвращению Мефодия в Моравию встречались препятствия, не зави­севшие, впрочем, от Римского престола (9), тем не менее дальнейшему успеху начатого им дела дано было благоже­лательное и могущественное содействие тем, что Мефодию пожалован был высший церковный сан и он отправ­лен был в сане архиепископа Моравии и Паинонии в сла­вянские земли.

Но прежде чем продолжать развитие кирилло-мефо-диевского вопроса, нам необходимо остановиться на вы­яснении характера св. Кирилла. В 1892 г., как говорено вы­ше, открыт был новый источник, относящийся к вопросу, именно, письмо Анастасия Библиотекаря к Гавдерику, епископу Велитры. Так как оба эти лица упоминаются в паннонских житиях как непосредственные свидетели и участники торжеств по случаю прибытия в Рим славянских проповедников, то ясно, что вновь открытый источник должен был получить большое значение как принадлежащий лицу, современному событиям, притом имеющему важное литературное имя и знавшему лично славянских первоучителей. И действительно, по мнению И. Фридриха, который первый познакомил с этим письмом ученый мир (10), оно вызывает необходимость полного пе­ресмотра литературы о кирилло-мефодиевском вопросе. Хотя письмо не датировано, но оно по всем данным не может быть отнесено позднее, чем к 875 г. В нем заключа­ются весьма любопытные сообщения об обретении мо­щей св. Климента в Херсоне Константином Философом, заимствованные частию от самого Константина, частию от митрополита Смирнского Митрофана; в нем, кроме то­го, находятся такие важные указания, которыми должны проверяться данные, почерпаемые из других источников. Но для нас существенный интерес имеют отзывы Анаста­сия о самой личности Константина, которыми определя­ется исторический характер славянского просветителя и воззрение на него официального церковного мира к Ри­ме. Так, говоря о собирании материалов для составляемой им истории перенесения мощей Климента (11), он упомина­ет, между прочим, о написанном на этот предмет сочине­нии Константина: «С греческого мне остается перевести на латинский только то, что недавно об обретении мощей его написал солунский философ Константин, муж апос­тольской жизни»[17]. В этом, конечно, следует видеть непре­рекаемое свидетельство высокого уважения, каким поль­зовался в Риме св. Кирилл, что тем более заслуживает вни­мания, что он был несомненно приверженец и близкий друг патриарха Фотия. Тот же Анастасий в письме Карлу Лысому в 875 г. имел случай отозваться о Константине как о великом муже и учителе апостольской жизни (vir magnus et apostolicae vitae praeceptor).

С этой точки зрения следует смотреть на сохранив­шиеся в Риме и доныне художественные памятники, наи­более близкие ко времени жизни свв. братьев[18].

Возведение Мефодия в архиепископы происходило при следующей обстановке, которая может быть до неко­торой степени выяснена посредством комбинации раз­личных указаний. Собственно говоря, ближайший пери­од жизни Мефодия по смерти Константина вызывает зна­чительные недоразумения, едва ли разрешимые на основании сохранившихся источников. Жизнь Мефо­дия (12) выражает настроение писателя X в., приверженца Восточной Церкви и жителя Болгарии, притом у него об­стоятельства, касающиеся привилегий, данных Мефодию, основаны на актах весьма сомнительной достовер­ности. Нельзя разрешить многих возникающих здесь за­труднений и на основании латинских материалов. Отношение Римской Церкви к делу просвещения Мора­вии и Паннонии христианством достаточно определи­лось в обстоятельствах приема, устроенного в Риме свв. братьям. Прямым и последовательным делом папы было бы продолжать оказывать свое внимание и благораспо­ложение к Константину и Мефодию и закрепить за Запад­ной Церковью и империей добытые их миссионерской деятельностью успехи; в Риме прекрасно оценивали сло­жившиеся обстоятельства и понимали, что от умеренной политики и снисходительности зависит очень многое в дальнейшем развитии вопроса о политическом влиянии в придунайских странах. В 869—870 гг. представлялась полная возможность нанести Константинопольскому па­триархату ответный удар за попытку распространить свое церковное влияние в областях, где достаточно ут­вердилось латинское и немецкое духовенство. Но оче­видно, представлялось немало затруднений, чтобы вы­ступить на путь прямого и бесповоротного разрыва с Константинополем. По смерти брата своего Мефодий остается в Риме без всякой видимой цели, выжидая распоряжений папы. Быть может, в Риме чувствовали себя связанными развязкой болгарского церковного вопроса, который складывался вопреки надеждам и ожиданиям папы: в 870 г. боярин Петр во главе блистательного посольства отправлен был в Константинополь и окончил переговоры о присоединении Болгарии к Восточной Церкви. Эти обстоятельства объясняют как замедление в ходе дела по отношению к Мефодию, так и противоречи­вые известия между латинскими и славянскими источни­ками, которые трудно привести к соглашению.

В конце концов папа дал такое решение церковному вопросу, поднятому миссией греческих проповедников между мораванами и паннонскими славянами, какого только мог желать Мефодий и которое вполне обеспечи­вало интересы славян. Он возвел Мефодия в сан архиепи­скопа Моравии и Паннонии и поручил его пастырской попечительности славянские страны, на которые про­стиралась его просветительная деятельность. Нет сомне­ния, что учреждением славянской архиепископии, объе­динявшей значительную часть западных и южных славян единством веры, церковного языка и духовной власти, папа Адриан II давал славянам весьма важное преимуще­ство, которое обеспечивало им национальное развитие и предохраняло от чужеземного, преимущественно немец­кого, влияния. Этим распоряжением, кроме того, св. Ме­фодию предоставлялась полная возможность довести до конца начатое его братом дело перевода священных книг на славянский язык и церковной организации славян­ских земель.

На каких условиях и основаниях предприняты были эти важные постановления, об этом трудно судить, потому что существуют основания заподозрить подлинность от­носящегося сюда акта, включенного в жизнь Мефодия. Со­временных актов ни о возведении Мефодия в архиепис­копский сан, ни об его кафедральном городе не сохрани­лось. По всей вероятности, сейчас же по получении высшего церковного сана он удалился в княжество Коцела и первое время находился в столице его Мосбурге. Но на основании позднейших актов официального характера мы имеем достаточные данные выяснить условия образо­вания славянской архиепископии и взвесить значение этого папского распоряжения для истории кирилло-мефодиевского вопроса.

 

Глава IV

 

ЦЕРКОВНЫЕ ДЕЛА. ПАТРИАРХ ФОТИЙ. ОБРАЩЕНИЕ БОЛГАРИИ В ХРИСТИАНСТВО

 

Патриарх Фотий (1) занял Константинопольскую кафе­дру при довольно исключительных обстоятельствах. Он вступил в управление Церковью при живом заместителе кафедры, известном своей аскетической жизнью патри­архе Игнатии, который происходил из царского рода. В 813 г. по случаю низвержения Михаила Рангави два сына его, Феофилакт и Никита, были сделаны евнухами и со­сланы в монастырь. Никита, принявший по пострижении имя Игнатия, в 847 г. был возведен царицей Феодорой в патриархи и десять лет оставался во главе Церкви. В 857 г. по случаю резкого столкновения с кесарем Вардой и ца­рем Михаилом III, который требовал от патриарха ут­верждения церковным авторитетом принятых им жесто­ких мер против своей матери и сестер, без церковного суда Игнатий лишен был власти и свободы и сослан в за­точение на остров Теревинф на Мраморном море. При этих обстоятельствах выступила кандидатура на патри­арший престол протоспафария Фотия, человека, проис­ходившего из высших рядов византийской аристократии и имевшего связи при дворе. Нет сомнения, что Фотий, принимая посвящение и прошедши с необычной скоростью все церковные степени, должен был отдавать себе отчет в том, что законность его возведения в епископы может подвергаться сомнениям и спорам, пока не решен канонически вопрос о бывшем патриархе, который про­должал носить титул и сан и имел много приверженцев среди церковных людей. Поэтому Фотий обращался с предложением к Игнатию ради церковного мира дать письменный акт об отречении, но не имел успеха и в са­мом конце 858 г. принял посвящение от руки Сиракузского архиепископа Григория Асвесты. Этот последний, проживавший в Константинополе по случаю арабских нападений на Сицилию, состоял в оппозиции к патриар­ху Игнатию и, как глава враждебной ему партии, был неоднократно присуждаем к лишению сана. Хотя это по­следнее обстоятельство оспаривается Фотием и его при­верженцами, тем не менее в последующей истории церковных сношений между Востоком и Западом вопрос о законности рукоположения Фотия от руки Сиракузского архиепископа продолжает иметь важное значение и служить одним из главных средств в борьбе Римского па­пы с Фотием. Не входя здесь в обсуждение оснований, на которые опирались стороны, мы должны признать не со­ответствующим ни обстоятельствам, ни положению Фо­тия и его партии такой ход дела, чтобы при посвящении преемника Игнатия не соблюдены были элементарные условия, требуемые каноническими правилами. В известительном послании о посвящении Фотия, отправлен­ном Михаилом III в Рим, не названо лицо, совершившее церемониал, об нем упоминается в первый раз в сноше­ниях между Римом и Константинополем в 863 г., когда на­зрел ряд других вопросов, обостривших отношения меж­ду Церквами.

Весьма вероятно, что против самовольного вмеша­тельства в церковные дела со стороны кесаря Варды и высшей светской власти была часть духовенства, но про­тиводействие было сломлено мерами правительства, и попытка со стороны приверженцев прежнего патриарха отложиться от Фотия и выбрать трех заместителей кафедры осталась без серьезных последствий, В конце концов наиболее открытые враги Фотия в числе пяти епископов дали свое согласие подчиниться ему под тем условием, ес­ли он останется в церковном единении с Игнатием. Одна­ко через несколько времени Фотий произнес отлучение против Игнатия, а незначительная часть приверженцев этого последнего с Митрофаном Смирнским во главе, со­бравшись в церкви св. Ирины, произнесла отлучение на Фотия и на тех, кто будет поддерживать с ним сношения. В свою очередь патриарх Фотий возобновил на Соборе в церкви свв. Апостолов отлучение против Игнатия и его приверженцев. Ввиду внутренних раздоров и раздвоения в Церкви необходимо было прибегнуть к высшему цер­ковному авторитету, почему обе церковные партии стара­лись ознакомить Рим с состоянием церковного спора в Византии и вызывали Римского епископа на то, чтобы он разрешил спор.

В 859 г. отправлено было в Рим торжественное по­сольство, состоявшее из четырех епископов, во главе с Арсавиром, дядей Фотия, которому вручены были письма и богатые подарки для поднесения папе (2). Посольство должно было домогаться утверждения Фотия на патриар­шем престоле, и с этой целью ему было поручено хода­тайствовать перед папой о посылке в Константинополь легатов, которые бы занялись как другими делами патри­архата, так и иконоборческим вопросом, который про­должал еще будто бы волновать умы. Указание на иконо­борческую смуту во всяком случае было весьма благовре­менным, ибо давало папе возможность выступить здесь со всем церковным авторитетом. То обстоятельство, что в посольстве принимали участие четыре епископа, могло служить лучшим доказательством, что Фотий пользуется полным авторитетом среди церковных лиц и что власть его в патриархате вполне утверждена. Папа Николай от­правил в Константинополь своими легатами для рассле­дования дела о низложении Игнатия и возведении Фотия двух епископов, Родоальда и Захарию, из коих первый носил титул епископа Порто, а второй Агнани. Легатам вручены два письма, одно на имя императора, другое — патриарха Фотия, оба письма помечены 25 сент. 860 г. (3) По содержанию своему письмо папы к царю Михаилу III так полно высокого интереса и так широко захватывает вопросы и отношения между империями, нас здесь занимающие, что мы находим уместным привести из него зачительные выдержки.

«Творец вселенной, установив принципат божественной власти между избранными апостолами и утверждая его на твердой вере князя апостолов, отличил его первенством трона. Ты еси Петр, и на сем камне созижду Церковь мою, и врата адовы не одолеют ее (Мф.XVI, 18). И теперь с твердостью камня, который есть Христос, своими молитвами не перестает охранять непоколебимость здания Вселенской Церкви, утвержденную на крепости веры, и безумие заблуждающихся исправляет по норме правой веры и вознаграждает тех, кто заботится об утверждении ее, почему двери ада, т. е. внушения злых умов и нападения еретиков, не могут сокрушитъ единство сей Церкви. Посему возносим благодарственные мольбы всемогущему Богу, что он благоволил внушить вам, как защитнику Церкви, заботу об ее единстве, дабы красота веры не пострадала от ржавчины заблуждения и не нарушился разум апостольского предания. С целию соблюдения этой чистоты происходили многократные собрания святых отцов, которыми и постановлено, чтобы без согласия Римской Церкви и Римского епископа не давалось окончательного постановления ни по какому вопросу[19].

Собранный вами в Константинополе Собор, не обратив внимания на указанный порядок, позволил себе нарушитъ установившуюся традицию: именно, собравшийся в Константинополе Собор (ibidem coetus conveniens) позволил себе без согласия Римского епископа лишитъ сана своего патриарха Игнатия. Как это достойно порицания, видно, между прочим, из того, какие про­тив него выведены свидетели, которым по канонам не­уместно быть допущенными к свидетельству. Что дан­ные ими показания внушены пристрастием, ясно из то­го,  что ни сам Игнатий  не подтвердил их своим признанием,  ни обвинители не представили доказа­тельств на свои слова, требуемых канонами. И, несмо­тря науказанные нарушения, Собор допустил еще более постыдное, избрав из светского звания пастыря себе. Какое самонадеянное безрассудство поставить над бо­жественным стадом такого пастыря, который не на­учился еще управлять собой. По уставу о светских на­уках, никто не может получить степень магистра прежде, чем, постепенно переходя разные степени дис­циплин, не достигнет учености. А вот Фотий захватил степень доктора прежде, чем сделаться ученым, захо­тел сделаться магистром, не быв учеником; не проходя авдиторства, вышел в учителя. Незаконно заняв кафед­ру доктора, он предпочел прежде учительствовать, а потом учиться, прежде священствовать, а потом полу­чить освящение, прежде просвещать, а потом самому просвещаться. Но это воспрещается правилами като­лической Церкви, и святая Римская Церковь чрез пред­шественников наших, учителей католической веры, всегда воспрещала подобные избрания... Предшествен­ник наш на этой кафедре, святейший папа Адриан, в письме, отправленном в Константинополь по делу о свя­тых иконах, постановил, чтобы из мирян впредь не по­свящали в епископы в Константинопольской Церкви: текст этого письма вымажете найти в деяниях Собо­ра, бывшего в то время в Константинополе. Ввиду этих обстоятельств, относящихся к посвящению Фотия,мы не можем дать соизволения нашего апостольства, пока через наших послов, к вам отправленных, мы не получим донесения о всем, что в вашем городе постановлено или что совершается по церковным делам. И дабы во всем соблюсти добрый порядок, мы изъявляем желание, что­бы Игнатий, который, как вы изволили написать, самовольно оставил управление патриаршим престолом и лишен власти на Соборе, чтобы он представился нашим послам и явился на собрание Собора и чтобы согласно вашим законам было расследовано, почему он пренебрег вверенной ему паствой и почему презрел постановление предшественников наших, пап Льва и Бенедикта. Все его показания тщательно будут проверены нашими легатами, дабы ясно было, соблюдены ли были канонические постановления в его деле или нет. Все дело в заключение должно быть представлено на наше благоусмотрение, дабы мы по апостольскому авторитету приняли такое решение, коим бы ваша Церковь, постоянно волнуемая смутами, предохранена была на будущее время в целости и непоколебимости».

Переходя к вопросу о поклонении свв. иконам, папа изложил кратко свой взгляд на этот вопрос и, приведя мне­ние своих предшественников, заключает:

«Вот в кратких словах, что мы из многого хотели сказать вам. Папа Адриан много писал об этом в своих грамотах, которые хранятся в Константинопольской Церкви и из которых вы можете заимствовать необхо­димые указания. Ваше императорское величество, по до­шедшим до нас слухам, радеете о пользах церковных, по­этому было бы благовременно восстановить вам древний порядок, каким пользовалась наша Церковь в областях, входящих в вашу империю, именно право посвящения на Солунскую кафедру, которой принадлежит привилегия викариата Римского престола над Епиром древним и но­вым, Иллириком, Македонией, Фессалией, Ахэей, Дакией береговой и средиземной, Мизией, Дарданией, Превали — привилегия, которую кто же решится оспаривать у Пе­тра, князя апостолов? Точно так же патримонии Рим­ской Церкви в Калабрии и Сицилии, которыми она управ­ляла чрез своих уполномоченных, благоволите возвра­тить Церкви; а равно восстановить право Римского престола на посвящение архиепископа Сиракуз».

В заключение папа рекомендует вниманию импера­тора своих послов, просит приглашать их для объяснений по церковным делам и давать веру тому, что они ска­жут, по миновании же надобности возвратить их в Рим морским путем. Папа Николай поставил вопрос об из­брании Фотия ясно и определенно: его послы должны были произвести дознание в Константинополе, выслу­шать показания Игнатия и все дело затем доложить папе. В интересах Фотия и византийского правительства бы­ло, однако, не допустить папских легатов до производст­ва нового следствия, поэтому римские епископы содер­жались некоторое время под строгим надзором и лише­ны   были   возможности   составить   самостоятельное мнение о деле. Когда в мае 861 г. созван был в церкви свв. Апостолов Собор, то папские послы оказались усвоив­шими уже византийскую точку зрения на вопрос об из­брании Фотия и не оказали препятствия к тому, чтобы на Соборе восторжествовала его партия. Приняты были все меры, чтобы придать Собору необыкновенную торжест­венность, которая достигалась и личным присутствием императора, и числом отцов, доведенным до 318, как на первом Вселенском Соборе. Это известный в литературе перво-второй Собор 861 г., который занимался разреше­нием возникшего в Константинополе частноцерковного вопроса и которому впоследствии суждено было полу­чить всемирно-историческое значение. Для выслушания Игнатия, согласно инструкции, данной легатам, Собор пригласил бывшего патриарха явиться в заседание, но, когда он прибыл в патриаршем одеянии в сопровожде­нии преданного ему духовенства, ему отдан был приказ именем царя снять патриаршее облачение и явиться на Собор в обыкновенном монашеском одеянии. Хотя Иг­натию оказан был суровый прием и он подвергся оскор­блениям со стороны приставленных к нему лиц, но он держался с достоинством и нисколько не думал унижать­ся перед собранием епископов. Когда ему было указано место в стороне на низкой скамье, он обратился к собра­нию с просьбой указать ему папских легатов и осведо­мился у них, не имеется ли у них письма от папы для вру­чения ему. Само собой разумеется, притязания Игнатия далеко не соответствовали положению дела, точно так же весьма неуместно было его требование удалить из собрания Фотия, незаконно занимающего кафедру, ибо в противном случае он не признает собрание компетентным для суда над ним, — позиция Игнатия на суде весьма напоминает нам положение Никона на московском Соборе. Но его дело так же при данных обстоятельствах не могло окончиться в его пользу, как и дело Никона. К нему применено было 31-е (29-е) правило апостольское, по которому подлежит низвержению тот, кто получил церковное достоинство при помощи светской власти. Трудней было заставить Игнатия подписать акт лишения сана. Говорят, что его насильно заставили поставить под актом крест, под которым Фотий присоединил: «Я, недостойный Игнатий, признаю, что сделался епископом без предварительного избрания и что управлял Церковью тираническим образом». После того Игнатий пользовался некоторое время свободой и успел составить донесение о происшедшем для Римского епископа, которое  имело важные последствия, как потом увидим. Но летом того же года он подвергался гонению и преследованиям со стороны Фотия. В августе было в Константинополе землетрясение, простой народ видел в этом наказание за несправедливое осуждение Игнатия[20].

Вместе с римскими легатами в Рим был послан специальный уполномоченный от царя и патриарха с протоко-глами соборных деяний и с письмами к папе. Письмо Фо-[тия заслуживает особенного внимания по своему значе-в истории отношений между Церквами. Сказав во {введении о высоком значении любви, которое утверждает­ся и общим разумом человечества, и Священным Писанием (4), Фотий переходит затем к реальным фактам.

«И наше смирение, руководимое чувствами той же любви, без обиды оставляет укоризны, какими ваша отеческая святость уязвила нас как стрелами, ибо они не были внушены чувством раздражения или сварливости, но скорей были выражением непосредственного душевного расположения, весьма строго относящегося к церковному чину. Если и самое зло при избытке доброты перестает рассматриваться как зло, так как не имеет источника в злом намерении, хотя бы оно опечаливало, поражало и причиняло мучения, не может почитаться злом. Известна и такая любовь, которая расширяется даже в благодеяние по отношению к тем, которые наносят обиды. Поелику же ничто не воспрещает смело говорить правду братьям по отношению к братьям и детям по отношению к своим родителям, ибо нет ничего любезней истины, то позволительно и мне свободно высказаться не с целию вам противоречить, но в видах собственной защиты. И ваше совершенство в добродетели, приняв прежде всего в соображение, что мы против воли впряглись в это ярмо, да благоволит не порицать, но пожалеть, не презирать, но выразить сочувствие, ибо свойственно оказывать жалость и сострадание к тем, которые терпят насилие, а не порицать и презирать их. Ибо мы подверглись насилию, и какому? Это знает Господь, которому известно и тайное. Меня лишили свободы, держали в заключении, как преступника, и тщательно стерегли. Я не давал согласия, а меня назначили к посвящению; все знают, что я был рукоположен с плачем, при воплях и страданиях. Дело происходило не в уединенном месте, было проявлено столько злобы, что известие об этом разнеслось повсюду[21].

Я лишился спокойной жизни, я лишился сладкой тишины, я потерял славу, должен был пожертвовать милым спокойствием, тем чистым и приятнейшим общением с близкими мне людьми, которое было свободно от печали, коварства и чуждо всяческой укоризны. Никто не имел поводов быть недовольным мной, и я ни на кого не жаловался ни из пришельцев, ни из туземцев, ни из незнакомцев, ни тем менее на моих друзей. И я сам никого не оскорблял и не вызывал никого на обиду по отношению ко мне, если только не принимать во внимание опасностей для благочестия. И никто до такой степени не огорчал меня, чтобы я дал волю своему языку нанести оскорбление за обиду. Так были все благорасположены ко мне и громко восхваляли мои качества, так что мне не приходится об этом говорить. Мои друзья любили меня более, чем своих родственников. Что же касается родных, то для них я был милейший из родственников и самый родной из особенно милых. Слава об усердии окружающих меня[22] привлекла и незнакомых в любовь Божию и в союз дружбы... Можно ли без слез вспомнить об этом? Находясь у себя в доме, я испытывал приятнейшее из удовольствий следить за прилежанием учащихся, видеть усердие задающих вопросы и опытность в диалектике отвечающих, чем мысль приучается к легчайшей деятельности. Одни изощряли ум на математических упражнениях, другие стремились постигать истину логическими приемами, иные же направляли ум к благочестию посредством изучения Священного Писания, в чем следует видеть венец всех других упражнений. Такой кружок был моим обыкновенным домашним обществом. Когда же обязанности часто отзывали меня во дворец, меня сопровождали напутственные благожелания и просьбы не запаздывать возвращением, ибо на мою долю выпала и эта исключительная привилегия — оставаться во дворце столько, сколько я пожелаю. При моем возвращении меня встречал у ворот мой ученый кружок. И одни, которые могли больше позволять себе из-за превосходства в добродетели, жаловались на замедление, другие довольствовались тем, что обменивались несколькими словами, иным же было желательно только показать, что они меня дожидались. И это был обычный порядок, который ни козни не нарушали, не прекращала зависть и не омрачала небрежность. Кто же, испытав полный переворот в такой жизни, легко и без слез перенесет перемену, лишившую всех таковых благ. Вот почему я печалился, вот из-за каких лишений текли у меня ручьи слез и окружал меня мрак печали. Я знал уже и прежде, сколько беспокойства и забот сопря­жено с этой кафедрой. Я знал тяжелый и непослушный нрав смешанного населения столицы, его склонность к ссорам, зависть, смуты и восстания, недовольство на­стоящим и ропот, если не удастся достигнуть того, че­го требует, или если его желания осуществляются не так, как бы он хотел, и, с другой стороны, высокомерие и презрение, если сделана уступка его желанию и если исполнялось его требование, ибо он имеет склонность объяснять осуществление его желаний не свободным благорасположением (правительства), а настойчивос­тью выражения своей воли. Народ, захватив власть и имея притязание начальствовать над правительст­вом, губит и себя и своего государя. И корабль легко то­нет, если корабельщики, отстранив кормчего, все захо­тят управлять рулем; и войско скоро погибнет, если каждый отдельный воин, не слугиая начальника, при­мет на себя дерзость командовать своим ближним. И зачем дальше распространяться об этом? Начальству­ющему часто настоит надобность менять краску ли­ца, принимая печальный вид, когда душа настроена иначе, и, наоборот, при печальном настроении давая лицу веселое выражение, принимать гневный вид, не имея гнева, и смеяться, когда на душе тяжело.

Таковую наружность обречены показывать те, кому выпало на долю начальствовать народом. Какая разница с прошедшим! Верный друг для друзей, ни к кому не распо­ложен враждебно, каково внутреннее расположение, та­кова и наружность. Ныне же необходимость заставляет делать упреки друзьям, не по заповеди быть холодным к родственникам, казаться строгим с нарушителями закона. Повсюду господствует зависть, беспорядок утвердилчся вследствие продолжительного господства. Стоит ли говорить, сколько страданий доставляет мне симония, сколъко огорчений приносят мне распоряжения к пресечению мирской дерзости церковных собраний, меры против небрежения к душеполезному и излишних попечений о суетном. Все это я видел и прежде, и хотя сокрушался в душе, но не был в состоянии и не имел власти искоренить это зло. Потому-то я и уклонялся от избрания, отказывался от хиротонии и оплакивал возлагаемое на меня достоинство. Но я не был в состоянии избежать предопределения».

Фотий переходит затем к объяснениям на те упреки, которые ему делали в Риме:

«Тебе не следовало, — говорят, — уступать неза­конным действиям» — но это следует говорить тем, кто позволяет себе таковые. «Не следовало допускать над собой насилие» — хорошо правило, но против кого направляется порицание? Ужели против потерпевших насилия? А сожаление разве не к тем относится, кто испытал действие насилия? Если же кто прощает сделавшего насилие и наказывает потерпевшего от на­силия, то я бы хотел пригласить твою собственную правду в качестве судьи против него. Но выражают другое обвинение: «Ты, — говорят, — в нарушение кано­нов из светского звания прямо взошел на высоту свя­щенства». Но кто будет, нарушитель канонов: тот ли, кто употребил насилие, или кто насильно и против воли принужден был дать согласие? «Нужно было, — возражают, — оказать противодействие». Но до какой степени?Я сопротивлялся и даже сверх должного, и, если бы только предвидел ту страшную бурю, которая разразится, сопротивлялся бы до самой смерти. Какие же нарушены каноны? Таковых доныне не знает Константинопольская Церковь. Преступным считается неисполнение тех законов, кои сохраняются предани­ем. Если же что не сохраняется преданием, несоблюде­ние того не есть преступление.

Сказанного для моей цели более чем достаточно, ибо я не имею намерения выставлять себя оправдывающим­ся. Мне ли оправдываться, для которого составляет предмет сердечного желания уйти от этой бури и спять ссебяэту тяготу, — такмало стремлюсъя кэтой кафе­дре и так не дорожу ею. И не вначале только эта кафед­ра была мне в тягость, она не сделалась предметом же­лания и ныне, но как против воли я занял ее, так и дер­жусь на ней против желания. Лучшим доказательством, что я по принуждению принял это достоинство, слу­жит, между прочим, и то, что как вначале, так и ныне я желаю от него быть свободным. Не следовало бы гово­рить: «Все другое хорошо и похвально, и мы одобряем и радуемся и благодарим Бога, премудро управляющего Церковью. Возведение же из светского звания не похваль­но, почему этот вопрос оставляем под сомнением и ос­тавляем окончательное региение до возвращения наших апокрисиариев».

Но как чрез нас и вместе с нами подвергаются опас­ности быть обвиненными и блаженные отцы Никифор и Тарасий, которые также из светского чина достигли высшего церковного сана, — мужи, являющиеся светила­ми нашего времени и громогласными глашатаями бла­гочестия, жизнию и словом держащие истину, — то я считал необходимым присоединить и это к сказанному, чтобы показать, как эти блаженные мужи выше всяко­го обвинения и клеветы. Хотя едва ли кто посмеет при­знать их виновными, но и над ними тяготеет соблазни­тельный переход из светского звания к епископству, и они подвергаются укоризне, стоя выше укоризны, ибо и они из мирян посвящены в высший церковный сан; кто заслуживает почтения и перед кем преклоняются в благоговейном изумлении, те не избегают хулы. Но сии мужи Тарасий и Никифор, в светской жизни блистав­шие как звезды и представившие собой образец церков­ной жизни, — они ли избраны в священный сан с наруше­нием канонов? Не мне это говорить, не хотел бы это я слушать и от другого. Ибо это были строгие блюстители  канонов, борцы за благочестие, гонители нечестия, светилъники миру по божественному Писанию, державшие слово жизни. Если же они не соблюли канонов, кото­рых не знали, никто не может поставить им того в вину, ибо за то и прославлены они Богом, что сохранили то, что приняли».

Заканчивая этот главный и обширный отдел письма, относящийся к возведению в высший церковный сан из светского звания, Фотий говорит:

«Вышесказанным я объяснил то, что мне нужно было сказать по отношению к другим (Тарасий, Никифор, Амвросий, Нектарий), о себе же как было раз сказано, так и еще скажу: я против воли был возведен на кафедру и ныне занимаю ее против своего желания. Во всем же показывая повиновение вашей отеческой любви и в то же время желая представить, что дело идет не о слово­прении, а об очищении памяти блаженных отцов на­ших, мы сделали соборное постановление на будущее время не возводить прямо из мирян или из монахов в епи­скопский сан без прохождения предварительных свя­щенных степеней. Принятием этого постановления столько же Константинопольская Церковь признает себя как бы искони подчиненной ему, так и я сам, может быть, избежал бы несносного насилия и множества ис­кушений, которые окружают меня и готовы задушить. Итак, это правило принято на спасение другим и осво­бождение их от забот. Лично же для меня найдется ли какое средство для облегчения от постоянно сменяю­щихся забот и трудов. Мне нужно утверждать слабых, учить и воспитывать невежественных, одних обра­щать мягким словом, других, которые обнаруживают упорство, бичами; на мне лежит обязанность поощ­рять к мужеству вялых, сребролюбивых убеждать к пренебрежению богатствами и к нищелюбию, обузды­вать честолюбивых и приучать их стремиться к чести, которая возвышает душу, высокомерных усмирять, удерживать склонных к телесным излишествам, по­ставлять ограничения тем, кто наносит другим обиды, умерять гневных, утешать малодушных. Но нужно ли перечислять все частности? Мне следует освобождать погрязших в дурные привычки и страсти, порабощаю­щие душу и ослабляющие тело, дабы представить их Христу как истинных слуг. И каким образом тот, на ком лежит столько и таких важных обязанностей, не будет стремиться скорей к освобождению, чем к захва­ту власти? Кругом нечестивые: одни отметают икону Христа и хулят на ней самого Христа, другие смешива­ют природы Христа или отрицают; некоторые же вво­дят некоторую новую природу наместо прежней и бро­сают бесчисленные злословия на четвертый Собор. У меня с ними возгорелась война и недавно произошло сра­жение, вследствие которого я пленил многих в послуша­ние Христу. Снова показываются из своих нор лисицы и стараются обмануть самых простых и наиболее довер­чивых и захватить их как бы на приманку. Под этими лисицами я разумею схизматиков, которых скрытая злоба и зараза гораздо опасней наружной и явной. Они входят в частные жилища и по слову Апостола (П Тимоф. III, 6) обольщают обремененных грехами женщин, видя в них вознаграждение или взятку за свое скоморо­шество, тгцеславие, любострастие и нечистоту и под­готовляя с ними бунт против Церкви».

В заключение Фотий касается старого вопроса о цер­ковных владениях, отнятых Львом Исавром, на что сдела­но указание и в письме папы:

«По отношению к тем епископам, которые издревле получали посвящение от Римского папы[23], местоблюс­тители ваши сообщили, что необходимо возвратить их в подчинение своей прежней митрополии. Если бы ре­шение этого вопроса зависело от нашей компетенции и если бы здесь не были замешаны политические интере­сы, то и без всякой защиты дело могло бы быть решено в полъзу Рима. Но как церковные дела, и в особенности каса­ющиеся епархиальных прав, стоят в зависимости и изменяются вместе с гражданскими провинциями и округами, то я просил бы благожелательного снисхождения вашего святейшества и не вменять в вину мне несогласие удовлетворить ваше желание, а отнести это на счет политических соображений. Что касается меня, то из любви к правде и по миролюбию я не только готов возвратить то, что принадлежало другим, но даже из древнего достояния этой кафедры готов поступитъся в пользу того, кто имеет силу управлять и владеть. Если кто даст мне нечто из не принадлежащего мне, тот налагает на меня тяжесть, ибо увеличивает для меня заботы, а кто с любовью заявляет притязание на принадлежащее мне, тот доставляет больше пользы мне дающему, чем себе принимающему, ибо значительно облегчает мне тяжесть начальствования; а кто с любовъю принимает мне принадлежащее и обязывается ко мне чувством благодарности, если я буду домогаться своих прав, то можно ли не сделать уступки при отсут­ствии препятствия, в особенности если просьба исходит от такого достопочтенного лица и если она пере­дается через таких боголюбезных и важных мужей? И поистине местоблюстители вашего отеческого свя­тейшества блистают и разумом, и добродетелью, и опытом и своим внешним поведением напоминают апо­столов; мы препоручили им самое существенное из того, что нужно было сказать и написать в том убеждении, они и будут способны сказать истинное и что словам их будет придано больше веры. Мне не хотелось ничего писатьлично о себе, тем более что ваша отеческая святость благоволила быть осведомленной не через письма, но посредством своих представителей; но чтобы моя уклончивость описать хотя бы главное не объяснена была небрежением, я решимся кратко изложить мое личное дело, пропустив многое из того, что требо­вало бы старательного труда. Боголюбезнепише место­блюстители вагии, многое видев лично и слыша от дру- гих, все могут в достаточной мере объяснить, если ва­ша просвещенная мудрость заблагорассудит расспро­сить их.

В заключение моего слишком растянувшегося пись­ма нахожу нужным присоединить еще следующее[24]. Со­блюдение канонов обязательно и для всякого частного человека, но гораздо более для тех, кому вручено попече­ние о других, и еще больше для тех, которые имеют пре­имущество примата. Чем выше кто поставлен, тем бо­лее он обязан к соблюдению канонов. Ибо погрешность стоящих на высоте гораздо скорей распространяется в народе и необходимо увлекает или к добродетели, или к пороку. Посему и ваше многолюбезное блаженство, имея попечение о церковном благоустройстве и соблюдая верность канонической правоты, да благоволит не при­нимать без должного разбора тех клириков, которые без рекомендательных писем приходят отсюда в Рим, и под предлогом странноприимства не подавать повода к братской вражде. То обстоятельство, что постоянно являются желающие идти на поклонение к вашей оте­ческой святости и целовать вашу честную стопу, со­ставляет для меня истинное удовольствие, но что со­вершаются в Рим путешествия без моего ведома и без удостоверителъных свидетельств, это не согласно ни с моими желаниями, ни с канонами и едва ли должно со­ответствовать вашему неподкупному суду. Чтобы не говорить о другом, что порождает подобные путеше­ствия — о спорах, распрях, клевете, подлогах, — я хочу только о том упомянуть, что происходит на наших глазах. Есть такие, которые, запятнав себя здесь по­стыдными пороками, чтобы избежать заслуженного наказания, спасаются бегством под предлогом пилигримства, благочестия и исполнения обета и таким об­разом покрывают свою порочную жизнь почтенным именем. Одни, запятнав себя незаконным сожительством,  воровством или невоздержностью,  пьянством и сладострастием, другие, будучи уличены в убийстве или в нечистых страстях, — если они из опасения угрожающей им кары бегством спасаются от заслуженного наказания, не быв исправлены увещанием, ни улучшены и ыкцелены от пороков наказанием, продолжают наноситъ вред себе и другим, то не открывается ли им широкая дорога к пороку в том, что они могут под предлогом благочестия удалиться в Рим. Ваша боголюбезная святость, которая ведет борьбу с людскими пороками, могла бы привлечь внимание на эти коварные махинации и обратить их в ничто, отсылая назад тех, которые приходят в Рим без рекомендательных писем и оставляют родину с дурными намерениями и в против­ность законам. Этим всего лучше соблюдалось бы и их собственное благо и обеспечивалась бы их телесная и душевная польза, а равно охранялась бы дисциплина и утверждалась братская любовь».

Это весьма обширное послание Фотия, из которого мы привели наиболее важные части, имеет большое ис­торическое значение столько же по своему содержа­нию, конкретно определяющему главные вопросы раз­ногласия между представителями Восточной и Запад­ной Церкви в 861—862 гг., сколько по настроению сторон, выдвигавших одна против другой канонические правила и косвенно указывавших возможность согла­шения. Независимо от того этот точно датированный документ, совпадающий с нарождением кирилло-мефодиевского вопроса, с нашествием руси и с так называе­мой казарской миссией, может служить для историка прекрасным показателем исторической обстановки, в которой выступают на очередь указанные явления, на­ложившие особенный отпечаток на всю последующую историю Европы.

Хорошо известны последовавшие затем события лишь в той части, которая касается папы Николая: он да­леко не одобрил действия своих легатов в Константино­поле, холодно отнесся к представлениям патриарха Фотия и в ответных грамотах твердо настаивал на низложе­нии его и восстановлении в правах содержавшегося в за­ключении Игнатия. Можно, кроме того, заметить, что Римский епископ в начале борьбы имел твердую надежду подчинить своему авторитету Константинопольского епископа, ссылаясь на привилегии Римской Церкви и примат апостола Петра, между тем как Фотий, расточая много ласковых слов и выражая на словах желание уго­дить папе, на самом деле не сделал даже намека на при­знание за Римом тех церковных привилегий, на которых настаивал папа Николай. В начале 862 г. последний от­правил епископам Восточной Церкви свою известную энциклику, которою он объявлял, что не утверждает дея­ний Константинопольского Собора и продолжает счи­тать Игнатия настоящим патриархом, а Фотия незакон­ным. В следующем году (апрель 863 г.) в Риме составился Собор против Фотия, объявивший его низверженным и лишенным священного сана. Кроме того, Собор анафематствовал как Фотия, так и его приверженцев и получив­ших от него посвящение (5).

Можно пожалеть, что не сохранилось столь же доку­ментально засвидетельствованных известий о том, как ре­агировал Фотий на наступательные действия папы Нико­лая. Нам снова следует сослаться на деятельность Кирилла и Мефодия в Моравии и на подготовлявшийся в это время переход в христианство хана Богориса в Болгарии. Обра­щение болгар в христианство, подготовленное давними соседскими отношениями языческих болгар с христиан­ской империей, составляет весьма крупный эпизод в исто­рии. Прежде всего это событие придало новый характер страстности и нетерпимости занимающим нас отношени­ям между Римом и Константинополем.

Богорис получил власть ок. 852 г. Происходил ли он по прямой линии от Омортага или захватил власть рево­люционным путем, об этом трудно судить за недостатком известий. Незадолго до восшествия его на болгарский престол истек срок тридцатилетнего мира между импери­ей и болгарским ханом (в 847 г.), чем воспользовался хан Пресиам для вторжения в Македонию. Болгарское и сла­вянское войско под предводительством кавхана Невула завладело частью Македонии до морского берега и принудило византийское правительство принять решительные меры для защиты своих владений и для восстановления тех границ, какие установлены были при Круме. Между тем среди самих болгар происходил хотя и медленный, но последовательный и систематический процесс, под влиянием которого они постепенно освобождались от ус­ловий жизни кочевого азиатского народа и воспринима­ли обычаи и нравы европейских народов, среди которых им пришлось расположиться. В особенности постоянные сношения с Византией, пребывание в Константинополе представителей знатных родов из болгар и содержание в болгарском плену многих пленников греческого проис­хождения, между которыми случались и лица из греческо­го клира, необходимо должны были вызвать культурный переворот в болгарском ханстве. Этот переворот, вследст­вие которого из тюркского ханства образовалось христианско-славянское княжество, прошел ряд предваритель­ных стадий, важнейшей из которых следует признать ос­лабление привилегий болгарских знатных родов и привлечение к равноправности и участию в администра­ции славянских племен. Это было громадной важности Культурное завоевание как для болгар, так и для славян, от которого одинаково выиграли те и другие. Можно смело сказать, что политический и экономический кризис, пе­реживаемый османскими турками, не имел бы нынешне­го острого характера, если бы они заблаговременно вос­приняли культурные условия европейской среды, среди которой им пришлось жить, а не продолжали бы рассмат­ривать себя как военный стан, расположившийся среди чуждого населения. В Болгарии подразумеваемый перево­рот произведен был Богорисом, вызвав, однако, значи­тельные потрясения. Вследствие обнаруженного им тяго­тения к Византии и по случаю принятия христианства против него началось сильное движение среди высших классов населения. Представители знатных родов возбудили против князя народ, как против изменника отече­ских обычаев, и подстрекали его к бунту. Десять комита­тов, по словам летописца, собрались вокруг дворца и го­товились убить Богориса. Но он нашел себе поддержку в другой части населения Болгарии, которое доселе не при­нимало участия в администрации и не пользовалось по­литическими правами. С помощью славян Богорис поту­шил движение, казнив главных бунтовщиков в числе 52, и тем нанес непоправимый удар родовой болгарской знати. С тех пор в государственной и частной жизни страны по­лучают преобладание славяне.

Но как происходило обращение к христианству кня­зя, об этом можно судить лишь по намекам и неясным указаниям. Легенда, происходящая из позднейшего вре­мени, приписывает обращение князя монаху Мефодию или влиянию сестры, жившей пленницей в Константино­поле и обращенной в христианство. Но легенда пытается объяснить совершившийся факт, о котором не сохрани­лось воспоминаний. Многоразличные влияния могли побудить хана Богориса искать разрешения трудных во­просов, назревших к его времени. Прежде всего в Болга­рии было уже много христиан, в особенности в юго-за­падной части, в пограничных с империей областях; об­мен населения между ханством и империей совершался издавна и вследствие военных захватов, и путем мирных торговых сношений, В постройках языческой эпохи, от­крытых раскопками в Абобе (6), близ самого дворца была церковь, и в ней найдены христианские погребения. Все ведет поэтому к предположению, что еще прежде фор­мального перехода к христианству князя и его дружины между его приближенными были уже исповедовавшие христианскую веру. Нельзя не обратить внимания и на то обстоятельство, что Болгария к тому времени и с запада и с юга соседила с культурными христианскими народами, с которыми ей необходимо было войти в общение веры, дабы сохранить право на политическое существование. Существуют указания, что как на Западе, так и на Востоке живо интересовались вопросом о принятии христианства Богорисом, и, без всякого сомнения, и греческое и ла­тинское духовенство всячески старалось прямо или кос­венно влиять в этом отношении на князя. Но не так легко определить время, когда обращение Болгарии стало со­вершившимся фактом. В мае 864 г. папа Николай говорит об этом как о подготовляющемся событии (7). Но между тем как в Риме только ожидали радостного события и, конеч­но, имели основания надеяться, что обращение будет де­лом немецкого или римского духовенства, на самом деле обращение Болгарии в христианство произошло именно в это время (8б4—865), но при непосредственном учас­тии греческого духовенства, и, следовательно, патриарха Фотия. Это обстоятельство должно быть нами взвешено в его действительном значении, так как из него объясня­ются дальнейшие отношения, составляющие предмет на­стоящей главы.

Ведя горячую борьбу с папой, который слишком круто ставил вопрос о непосредственном возведении Фотия в епископы из светского звания и отказывал в своем согла­сии признать его в сане, патриарх Фотий имел то преиму­щество в завязавшейся переписке с папским престолом, что привносил в предмет спора новые обстоятельства, по­степенно раздвигая канонический и церковно-административный кругозор, вместе с тем переносил центр тяжести в споре с личной почвы на более широкую, всемирно-исто­рическую. Первоначальная неудача в сношениях с папой Николаем, вследствие которой положение Фотия на кафед­ре становилось весьма непрочным, так как Игнатий про­должал многими считаться настоящим и единственным главой Церкви, заставляла весьма призадуматься насчет дальнейшего хода дела. Конечно, Фотий имел большую партию преданных ему учеников и принявших от него по­священие епископов, он пользовался поддержкой всесиль­ного кесаря Варды, но он видел также, что подобный поря­док вещей мог держаться лишь вследствие безразличия по церковным вопросам со стороны царя Михаила, для кото­рого достаточно было шута Феофила Грилла и который предоставил Варде носиться с Фотием, а народу с Игната- ем, по выражению современного писателя. Когда в Константинополе были получены известия о деяниях римского Собора 863 г., на котором было произнесено осуждение на Фотия и его приверженцев, там были весьма недовольны принятым папой положением в этом деле и старались выразить протест против притязаний его. Именно в это время организуется моравская миссия и начинается просветительная деятельность Кирилла и Мефодия. К сожалению, о настроении патриарха и светского правительства мы можем судить лишь посредственно, чрез отражение написанных тогда, но затем бесследно утраченных грамот царя и патриарха в канцелярии Римского епископа. Сохранилось письмо папы от 8б5 г., которым он отвечает на послание царя Михаила III по делу Фотия и которое весьма хорошо знакомит нас с настроением партий и с положением изучаемого вопроса. Прежде всего папа замечает, что врученное ему письмо наполнено хулой и оскорблениями[25] и что оно в высшей степени оскорбительно для наместника апостола Петра, ибо во всей истории сношений Рима с империей нельзя указать примера такой непочтительности.

«Вы до такой степени раздражены, — продолжает папа, — что негодуете даже против латинского языка, который называете варварским и скифским, желая этим уязвить того, кто им пользуется. Какая несдержанность, не пощадившая даже языка, который создал Господь и который вместе с еврейским и греческим применен между всеми прочими в надписи на кресте Христа. Если вы позволяете себе называть латинский варварским языком, потому что не понимаете его, то подумайте, какая нелепость — претендовать на титул римского императора и не знать римского языка. Варварским латинский язык становится, может быть, в неудачных переводах его на греческий, но это нужно ставить в вину не языку, а переводчикам, которые при переводе следят не за смыслом, а насильственно переделывают слово за словом[26]. Усвояя себе в начале письма титул римского императора, вы не стыдитесь называть римский язык варварским».

Тон письма от начала до конца отличается теми же качествами высокомерного пренебрежения к корреспонденту и, конечно, не мог не вызвать в Константинополе вспышки горячего гнева и желания найти случай нанести чувствительный удар противнику. Так как нам весьма важно составить себе представление именно о расположениях борющихся лиц, то находим полезным привести следующее место из того же документа, тем более что в нем заключаются исторические намеки. Папа пишет, между прочим, следующее:

«Вашей могущественной доблести было бы уместней хвалиться о Господе, славиться добрыми делами и справедливостью, а не запугивать и посылать нам угрозы, тем более что и дорога между нами сопряжена с значительными затруднениями, которые причиняют разные народы, наносящие вам обиды и причиняющие серьезный вред: вам лучше было бы мстить за эти обиды, а не вести счеты с нами. Мы не наносим никакого вреда и не причиняем оскорбления вашему величеству. Взвесьте, сколько опустошений производят те другие люди и что вы имеете против нас? Разве мы отняли Крит, обезлюдили Сицилию и овладели бесчисленными греческими провинциями? Наконец, разве мы предали огню святые церкви, перебили множество населения в окрестностях города, почти под самыми его стенами[27]. И однако, этим народам, которые остаются в язычестве, которые исповедуют другую веру и суть противники Христа и находятся в посто­янной вражде со служителями истины, вы не думаете мстить[28], и между тем посылаются угрозы и даже наносится вред тем, которые по милости Божией со­стоят христианами и происходят от христианских родителей кафолической веры, которые исповедуют догматы одинаковой веры и желают оставаться чти-телями истины. Это не похвальный порядок вещей, что остаются безнаказанными те, кто причиняет большой вред, и принимаются всяческие средства про­тив совершенно невинных, что хулителям Христа пре­доставляется полная свобода, а исповедники Христа подвергаются угрозам».

Можно вообразить, как много обиды должны были причинить подобные упреки императору и патриарху, ко­торые считали себя единственными стражами Церкви и блюстителями неприкосновенности ее. Злобные намеки на беспомощное положение империи перед мусульмана­ми на море и на недавний набег Аскольда и Дира со сторо­ны Черного моря, равно как насмешка над не оправдывае­мыми действительностью притязаниями императора на главенство в христианском мире, все это не может и в на­ших глазах считаться благородным политическим при­емом и не совсем отвечало той действительности, которая раскрывалась перед взорами константинопольского руко­водителя церковной политикой. Разумеем рке вполне вы­яснившиеся к тому времени успехи христианской миссии в Моравии, в Киевской Руси и, наконец, в Болгарии. В Кон­стантинополе могли дать ответ на это письмо с большим достоинством, но папа не дождался письменного ответа: патриарха Фотия как раз в это время (864—865) занимало болгарское дело.

Вопрос о церковном влиянии в Болгарии, которая была вне границ империи, разрешался с точки зрения канонических правил[29], равно как с административной точки зрения о пределах церковных провинций, в поль­зу Византии. После того как в 730 г. Иллирик отошел к патриархату, нельзя было настаивать на солунском вика­риате, когда-то зависевшем от Рима, как упорно продол­жал еще думать папа. И несомненно, было крупной ошибкой в дипломатии Рима связать вопрос о Фотии —  личный и довольно не редкий в церковной практике во­прос — с делом о церковном влиянии в Болгарии. Прав­да, болгарский вопрос возник довольно неожиданно и сразу обострил отношения между Римом и Константи­нополем. Перед историком этот вопрос обнаружился уже совершившимся фактом, который имел свои послед­ствия, выразившиеся в появлении нескольких историче­ских документов первостепенной важности. Между тем как в Риме ожидали ответа и готовили вновь множество грамот по тому же вопросу, в Константинополе разре­шили дело об обращении Болгарии весьма поспешно, хотя нельзя сказать, что основательно. К 865 г. относится важный документ, именно послание патриарха к ново­обращенному князю Богорису, принявшему при креще­нии имя своего крестного отца, царя Михаила; дата же этого памятника в свою очередь подтверждается совре­менной событиям латинской летописью Гинкмара, кото­рый под 866 г. сообщает о просвещении Богориса хрис­тианством и о крещении его как о факте, относящемся к предыдущему году (8). Таким образом, в 864—865 гг. князь Болгарии стоял уже на пути к введению христианства в стране и этим вопросом, очевидно, интересовались как западные, так и юго-восточные соседи его. В частности, о ближайшей исторической обстановке этого события нет современных византийских известий, за исключе­нием окружного послания Фотия к иерархам Восточной Церкви, которым мы займемся ниже, и намеков на то, что крещение совершал посланный из столицы епископ. Как сейчас увидим, патриарх Фотий не имел достаточно времени войти в подробности церковной организации Болгарии и определить отношение ее к патриархату, вследствие чего возникли недоразумения, весьма ослож­нившие это само по себе простое дело. С политической стороны переход Болгарии в христианство сопровож­дался весьма либеральным актом византийского прави­тельства, которое согласилось решить в пользу Болгарии спорный вопрос о границах, причем поступилось обла­стью Загорье, владение которой расширяло на Черно­морском берегу границы Болгарии до Бургаса. Что каса­ется церковных отношений, здесь, по-видимому, сразу же обнаружилась разность воззрений на византийской и болгарской стороне.

Послание Фотия к новообращенному князю должно бы было выяснить точку зрения патриархата на взаимные отношения между империей и Болгарией по церковным вопросам (9), но в действительности оно оказывается весьма отвлеченным и малопригодным для выяснения нашей за­дачи. Первая часть письма догматического содержания, а вторая нравоучительная, отвечающая на вопрос, в чем за­ключаются обязанности князя. Если принять в соображе­ние, что князь должен был вести ожесточенную борьбу с языческой партией, которая составила даже заговор на его жизнь, если вообразить себе, сколько затруднений пред­стояло устранить, чтобы приучить народ к новой вере (10) и предохранить его от религиозных влияний, привходив­ших с разных сторон, то, конечно, пастырское поучение Фотия должно оказаться мало соответствующим действи­тельным потребностям Богориса. Весьма любопытно и то, что патриарх не отправил, по-видимому, в Болгарию до­статочно духовенства и не закрепил за патриархатом вли­яния в новокрещеной стране. Тем не менее следует обра­тить внимание на то, что Фотий обращается к князю как к своему духовному сыну, как к благородному и истинному порождению его духовных болезней и дает понять, что он понес немало труда в деле обращения Болгарии (11).

Между тем уже в это самое время в Болгарии готовил­ся совсем не предвиденный Фотием шаг, именно, если не начинались, то уже подготовлялись сношения с немецким духовенством и с латинской Церковью, имевшие целию приглашение в Болгарию проповедников для церковного устройства этой страны, т. е. именно то, что не вполне бы­ло устроено со стороны Византии. Об этом имеются весь­ма определенные известия, относящиеся к 866 и 867 гг., по которым легко восстановить внешний ход событий и по­казать их взаимную связь. Именно, у того же латинского писателя, на которого выше мы указывали, помещены из­вестия о посылке из Болгарии посольства к Людовику Не­мецкому с просьбой прислать епископа и священников (12), а в Фульдской летописи записаны два факта, совершенно выясняющие переход Болгарии на сторону латинской Церкви:

«Болгарские послы пришли к королю в Реймс и уведо­мили, что князь их с немалым числом народа обратился ко Христу, и вместе с тем просили короля не отказать послать к ним способных проповедников христианской веры». Это было в 866 г., а в следующем году произошло следующее: «Король Людовик, удовлетворяя просьбу бол­гар, отправил к названному народу для распространения католической веры епископа Ерменриха с пресвитерами и диаконами. Но когда они прибыли туда, то найти, что посланные Римским первосвященником епископы напол­нили уже всю страну, проповедуя и крестя» (13).

Никак нельзя думать, чтобы перемена настроения болгарского князя и обращение его к Западу по делам ве­ры было легкомысленным и малопродуманным шагом или чтобы оно было следствием случайных разногласий с Византией. Богориса-Михаила занимал в это время не внешний только факт — устройство независимого пат­риархата и устранение на будущее время всякого влия­ния со стороны империи, так как в сохранившихся ис­точниках нет указаний на попытки к тому ни со стороны патриархата, ни светского правительства, — а целый ряд административных, юридических и бытовых вопросов, разрешения коих он просил у папы. Об этом свидетель­ствует знаменитый в истории Болгарии памятник «Responsa ad consulta Bulgarorum», с которым ознако­мимся ниже.

Несомненно, к тому же 866 г. относится важнейший с церковно-политической точки зрения памятник — окруж­ное послание Фотия к представителям Восточных Церквей (14), в котором Константинопольский патриарх реши­тельно и бесповоротно поставил вопрос о догматических разностях в вероучении Западной и Восточной Церкви, вместе с тем твердо установив воззрение на независи­мость Восточной Церкви от Западной. Это был смелый вы­зов, брошенный латинской Церкви, ставший основным документом в истории разделения Церквей и в дальней­шем самостоятельном бытии Восточной Церкви. Мы при­водим его в главнейшей части его содержания.

«Как будто злому демону не было еще достаточно и как будто не наступил еще конец ухищрениям и ковар­ством, какие он искони замышлял против человеческо­го рода, но и до воплощения Бога Слова многоразличны­ми соблазнами искушал человека, приучая его к стран­ным и преступным деяниям и тем приобретая над ним прочное господство, и после того не переставал бесчис­ленными соблазнами и приманками обманывать и со­вращать повинующихся ему. Так появились Симоны и Маркионы, Монтаны и Манесы и многообразная и мно­горазличная еретическая феомахия. Отсюда же Арий и Македонии, Несторий, Евтихий и Диоскор и прочий не­честивый сонм, против которых были составлены семь святых и Вселенских Соборов. Но когда ереси были ис­треблены и преданы молчанию и забвению, благочес­тивым стало возможно питать добрую и глубокую на­дежду, что не будет более изобретателей новых нечес­тии и что где бы ни проявил диавол свои козни, его замыслы обратятся на него самого, что едва ли наро­дятся новые защитники и борцы тех учений, которые подверглись соборному отлучению, а виновники ересей и подражатели их испытали катастрофы и страда­ния. Такими надеждами убаюкивало себя благочестивое размышление, в особенности в царственном городе, в котором милостию Божией совершилось много неожи­данного и где многие племена, отвергшисъ прежней скверны, научились песнословитъ с нами общего Созда­теля всяческих и Творца. Из царственного города, как бы с возвышенной и над обширным пространством гос­подствующей местности, изливаются источники пра­вославия, и в концы вселенной расходятся чистые ручьи благочестия и как из обильных рек напояют догмата­ми христианские души, которые в течение долгого времени иссохнут от нечестия или ереси, и, обратившись в сухую и бесплодную ниву, после принятия благодат­ного дождя учения приносят обильный плод. Ибо жите­ли Армении, одержимые иаковатским нечестием и от­вергшие православное учение, после того как состоялся тот многочисленный и святой Собор в Халкидоне, при содействии молитв ваших, решились освободиться от своего застарелого заблуждения, так что в настоящее время армянская страна чисто и православно испове­дует христианское учение. И болгарский народ, варвар­ский и христоненавистнический, сделался в такой степени кротким и богоискателъным, что, отстав от диаволъского и языческого служения и отбросив за­блуждения эллинского суеверия, неожиданно чудесным образом обратился к христианской вере. Но у вы, злая и завистливая и безбожная воля и деяние! Ибо повество­вание об этом предмете, достойном евангельской ис­тории, становится жалким, радость и наслаждение сменяются печалью и слезами. Еще двух лет не прошло, как означенный народ исповедует православную веру, и вот нечестивые и отвратительные мужи, порождение мрака (ибо это люди западного происхождения), увы! как досказать мне дальнейшее... набросились на ново­насажденный в благочестии и только что благоустро­енный народ, подобно молнии, и напали, как град или землетрясение, или, лучше сказать, как дикий вепрь на виноград Христов, который ногами и зубами, т. е. сте­зями гнусной политик и извращенных догматов, как то допускала их наглость, стали опустошать, злодейски умыслив развратить этот народ и отвлечь его от пра­вых и чистых догматов и непорочной христианской ве­ры...» (15). Следует перечисление беззаконий латинского духовенства: пост в субботу, разрешение сыра и моло­ка в первую неделю поста, безбрачие духовенства, вто­ричное помазание миром, наконец, происхождение Св. Духа и от Сына. «Таковое безбожие означенные еписко­пы мрака рассеяли вместе с прочими нечестиями среди болгарского народа (16). Когда дошел до нас слух об этом, мы поражены были страшным ударом в самое сердце, как будто перед нашими очами были собственные на­ши внутренности, терзаемые и разрываемые пресмы­кающимися и зверями. Ибо на чью долю выпали труды, заботы и мучения по возрождению и усовершению их, в той же мере они испытывают невыносимую печаль и страдание, если погибает порождение их. Так пораже­ны мы были скорбью, когда произошло несчастие, как исполнены были радости, видя болгар освобожденными от прежнего заблуждения. Но, оплакивая их, мы не да­дим сна очам нашим, пока не восстановим их от паде­ния и не приведем их снова по мере сил наших в селения Господни. Что же касается этих новых предтеч цер­ковного отделения, этих слуг демона, виновных в по­гибели тысяч душ, этих общих губителей, которые подвергли стольким и таковым терзаниям мой нежный и только что устроенный в благочестии народ, то мы этих обманщиков и феомахов осудили соборным и бо­жественным приговором, не к новому прибегая реше­нию, а применив к ним и сделав общеизвестным опреде­ленное для них наказание на основании соборных и апо­стольских правил (17).

Сообщая вам об этом по древнему церковному обы­чаю, увещаем вас и умоляем быть нам ревностными со­трудниками в низвержении этих нечестивых и безбожных новшеств и не оставлять переданный отцами порядок, ка­кой завещан вам предшественниками, но со всем тщанием и готовностью избрать и послать своих местоблюстите­лей, мужей, которые были бы вашими представителями, будучи украшены благочестием, священным саном, сло­весным даром и жизнию, с тем чтобы эту вновь народившуюся гангрену нечестия изъять из Церкви, а имевших дерзость внести в новонасажденный народ обсеменение злым учением исторгнуть с корнем и предать огню. Когда таким образом будет побеждено нечестие, а благочестие получит перевес, нам улыбается сладостная надежда возвратить к преподанной ему вере вновь оглашенный во Христе и новопросвещенный народ болгарский. Ибо не только этот народ переменил на веру Христову прежнее нечестие, но и тот слишком ставший известным и превосходящий всех жестокостью и кровопролитием, т.е. так называемая русь, которая, поработив окружающие ее народы и вследствие этого чрезмерно возгордившись, подняла ру­ки на ромэйскую державу. Но, однако, ныне и этот народ переменил эллинское и безбожное учение, в котором прежде содержался, на чистое и неповрежденное христианское исповедание и вместе с тем с любовию поставил себя в состояние послушных и благорасположенных, хотя весьма недавно они опустошали наши области и обнару­живали величайшую дерзость. И так возгорелись они рев­ностью и любовию к вере, что приняли к себе епископа и пастыря и с большим усердием и вниманием исполняют христианские обряды. Когда этот народ по милости Божией отложился от своих прежних верований и принял чис­тую христианскую веру, то если бы и ваша братская лю­бовь благоволила присоединиться к нам и вместе работать над посечением и сожжением вредных порослей[30], я питал бы уверенность в Господе Иисусе Христе, что его стадо уве­личится еще более и что исполнится написанное: познают Меня все от мала до велика. Итак, нужно, чтобы ваши мес­тоблюстители, представляющие вашу священную особу, были облечены неограниченною властию, какую вы унас­ледовали в Духе Святом, дабы они как по указанным выше вопросам, так и по другим к ним близким могли свободно и невозбранно говорить и действовать по авторитету апо­стольского престола. Вот и из Италии прислано нам со­борное письмо, наполненное страшными обвинениями итальянцев против своего собственного епископа. Они[31], ставя ему в вину многочисленные преступления, обраща­ются с просьбой не оставить без внимания того, что они повержены в такое жалкое состояние, что они угнетены такой тяжкой тиранией, под которой нарушаются священ­ные законы и извращаются все церковные основоположе­ния. Об этом и прежде было известно чрез монахов и пре­свитеров, прибывших из Италии, — таковы были Василий, Зосима и Митрофан и другие, оплакивавшие эти насилия и со слезами призывавшие к отмщению церковных обид; ныне же, как сказано, присланы грамоты от разных оттуда лиц, полные печальных рассказов и горячих слез, копии с которых по их желанию прилагаем к нашей грамоте, дабы и по отношению к этим делам, когда соберется святой и Вселенский Собор, составлено было определение по воле Божией и по смыслу канонов и дабы возвратить мир в Церкви Христовы. Ибо не только к вашему блаженству мы обращаемся с этим предложением, но и к представителям других архиерейских и апостольских престолов, из кото­рых одни уже прибыли, а другие скоро прибудут (18).

Долгом считаем присовокупить и следующее. Во всех подчиненных каждому из вас епархиях седьмой Вселен­ский Собор следует сопричислять и ставить рядом с шес­тью Соборами. Между тем до нас дошел слух, что некото­рые Церкви вашего апостольского трона признают только шесть Вселенских Соборов и не причисляют к ним седь­мого, хотя со всем рачением и почтением исповедуют его постановления. Седьмой Собор истребил величайшее не­честие и имел представителей от четырех кафедр. Представители этих кафедр вместе с нашим божественным от­цом, святейшим и блаженнейшим Тарасием, архиеписко­пом Константинополя, составили великий и Вселенский . седьмой Собор, на котором разрушено нечестие икономахов или христомахов. Может быть, что по причине завла­дения вашими странами варварским народом арабов не оказалось возможным сообщить вам деяний этого Собора. По этой причине во многих из Восточных Церквей хотя и почитаются постановления этого Собора, но без точного знания того, что они принадлежат VII Собору». Рекоменду­ется сопричислить седьмой Собор к шести Вселенским.

Подходя к изложению самого острого периода цер­ковной борьбы Константинопольского патриарха с Рим­ским епископом, мы должны заметить, что для историка здесь представляется большая опасность увлечься второ­степенными обстоятельствами и мелочами, имеющими, однако, вероисповедный и национальный характер, и за ними упустить из виду всемирно-историческое значение изучаемого периода. Чтобы избежать подобной опаснос­ти, мы берем только наиболее крупные факты, освещая их документальными литературными материалами. За лич­ным делом Фотия и Игнатия, за вопросом о преимущест­венном праве на церковное управление Болгарией, за спором о границах церковных провинций и проч. скры­вается весьма сложная и постоянно стоящая на очереди тема, дающая и доныне живое содержание европейской истории, именно тема о разностях в историческом разви­тии Запада и Востока Европы, о своеобразном характере в эволюции Церкви и государства в их взаимоотношениях. Во второй половине IX в. Восточная Церковь и государст­во начинают подготовлять реванш против каролингской узурпации, выразившейся в усвоении Каролингами титу­ла римского императора и в политическом и церковном движении германцев на восток, к Дунаю. Это главный факт, одинаково одушевляющий первостепенных исто­рических деятелей в Константинополе и Риме, и в зависи­мости от него должны быть расположены события зани­мающего нас теперь периода.

Когда патриарх Фотий выступил со своим окружным посланием к самостоятельным Церквам Востока, обли­чая новшества Римской Церкви и приглашая восточных иерархов на Собор-суд деяний Римского епископа, несо­мненно, он заручился предварительно согласием царя и давал себе полный отчет в замышляемом деле, обозначав­шем полный разрыв между Западом и Востоком. Просве­щение христианством Болгарии и России и обращенный к нему протест со стороны западных иерархов на само­вольные действия папы — все это давало в руки Констан­тинопольского патриарха превосходные средства борь­бы против Рима и, с другой стороны, обеспечивало за Восточной Церковью такие территориальные приобре­тения, о каких нельзя было и мечтать Римской Церкви и Западной империи.

Возвращаемся к изложению событий. Хотя обраще­ние Болгарии последовало в 864—865 гг., но фактически она не получила церковной администрации и едва ли для нее был назначен епископ даже в 866 г., к которому отно­сятся ближайшие факты. Князь Богорис-Михаил, без со­мнения, был вовлечен в политическую борьбу, хотя, мо­жет быть, и не давал себе полного отчета в том, что из не­го хотят сделать орудие для достижения политических целей. Но он прекрасно сознавал ближайшие реальные потребности, в которых нуждалась Болгария, и имел око­ло себя достаточно умных и образованных людей, кото­рые могли не только подготовить ему материал для ха­рактеристики религиозного и бытового состояния Бол­гарии, но и точно обозначить способы приведения страны в благоустроенный вид. В августе 866 г. из Болга­рии явилось в Рим торжественное посольство, во главе коего стоял боярин Петр, родственник князя, с подарка­ми, назначенными как лично для папы, так и для святых мест, и с весьма любопытным письменным актом, в кото­ром в 106 пунктах изложены были нужды и потребности страны. Это именно тот замечательный документ, кото­рый знакомит с внутренним состоянием Болгарии и по которому мы можем судить о побуждениях, заставивших болгарского князя уже в начале 866 г. обратиться в Рим за разрешением тех затруднений, которые его занимали и которые, по-видимому, не были разрешены сношениями с Константинополем. Хотя сношения Богориса с Римом, вызвавшие ответное посольство папы в ноябре того же года, не имели важных последствий и составляют совер­шенно вводный эпизод в излагаемых событиях, но, благодаря этим сношениям, наука владеет первостепенным : литературным памятником. Папа Николай, отправляя в Болгарию посольство с епископами Павлом Популонским и Формозом Портуанским, снабдил их письмом на имя князя, в котором произведен внимательный и делаю­щий большую честь Римскому престолу разбор болгар­ских недоразумений и вопросов, изложенных в письме Богориса, до нас не дошедшем. Это упомянутые выше знаменитые «Responsa ad consulta Bulgarorum» (19).

«Ответы на вопросы болгар» заслуживают нашего внимания с разнообразных сторон, и прежде всего они да­ют яркую картину внутреннего состояния страны, так как из ответов на римском языке можно видеть, чего желало тогда болгарское правительство. Главнейше болгаре нуж­дались в писаном законе, так как новые условия жизни, вы­званные обращением к христианству, произвели полный переворот в мнениях и настроениях и нуждались в подве­дении их под определенные нормы. И весьма любопытно то обстоятельство, что во многих местах ответов упомина­ется о гражданском законе, о руководстве для судебной практики и проч. как о книгах, посылаемых к болгарам для устройства их социального и гражданского быта[32]. Что это были за книги, этим любопытным вопросом занимались пока мало. По мнению Богишича (20), здесь нужно подразу­мевать как гражданские, так и церковные законы, так как для тех и других употреблены свои термины: canones, sacrae regulae и leges mundanae, legume edicta. Весьма веро­ятно, что папа отправил со своими легатами какой-нибудь кодекс, в котором уже ранее римские законы были приме­нены к варварским обычаям[33]. Независимо от того «Отве­ты» бросают яркий свет на быт, нравы и обычаи, понятия и взаимоотношения болгарского народа. Отметим некото­рые из подобных вопросов и ответов.

«Вы пишете, что один грек, выдав себя за священника, окрестил много народа. Когда был обнаружен обман, вы обрезали ему нос и уши и изгнали его». На этот вопрос па­па отвечает: «За жестокий поступок виновный подлежит церковному покаянию; крещение же не теряет силы, если оно совершено во имя Троицы» (14—16). В другом ответе (33) говорится, что на будущее время на военном знамени вместо конского хвоста следует иметь крест. В ответе на 40-й вопрос говорится, что не нужно продолжать прежний обычай убивать тех, кто окажется не готов к войне; 67-м ответом вводится или рекомендуется клятва на Евангелии вместо меча. Весьма любопытны и живо характеризуют время и взаимные отношения те предметы, о которых го­ворится в 72—73-м ответах.

«Вы спрашиваете, можно ли вам иметь патриарха и где он должен получить посвящение. На первое время вам достаточно епископа, посвященного в Риме. С тече­нием времени, с умножением числа верующих, когда окажется нужда иметь несколько епископов, один из них получит от святого престола привилегию архиепископа­та и будет поставлять других епископов. По его смерти епископы избирают ему преемника. По дальности рас­стояния ему нет нужды идти в Рим за посвящением; но до получения паллия он должен ограничиться богослужением, не позволяя себе других епископских действий». Столь же выразительно характеризуют потребности Болгарии и следующие вопросы (92—93). «Вы спрашива­ете, какие главные патриаршие кафедры. Это три апо­стольские престола: Римский, Александрийский и Антиохийский. Епископы Константинополя и Иерусалима также называются патриархами, но не имеют той же важности, как первые, ибо Константинопольская кафед­ра не апостольского происхождения. Никейский Собор не говорит о Константинопольском патриархате, кото­рый обязан своим происхождением более капризам светской власти, чем законным основаниям. Что касает­ся Иерусалимского епископа, хотя он признается в пат­риаршем сане Никейским Собором, но титулуется не Ие­русалимским, а по имени Элия Адриана епископом Элии, ибо истинный Иерусалим на небесах, а настоящий зем­ной до основания разрушен, так что от него не осталось камня на камне, а город Элия построен даже на другом месте». На вопрос, какой патриарх по рангу занимает второе место, папа отвечает, что на основании канонов Никейского Собора второе место после Римского при­надлежит Александрийскому патриарху. В этом же смыс­ле любопытен последний (106) ответ.

«В желании получить от нас чистое и совершенное христианство, не имеющее никакого недостатка или порока, вы указываете, что в вашу страну пришли мно­гие христиане из различных мест — греки, армяне и дру­гие и распространяют между вами различные мнения и учения, и вы спрашиваете, как поступить: верить ли всем их разнообразным учениям или нет. На ваш вопрос ответ дадим немы, но св. Петр, который живет на сво­ем престоле и дает ответ спрашивающим о истинной вере. Святая Римская Церковь всегда была без порока, как Церковь происхождения апостольского, коей испове­дание веры одобрено самим Христом. Дабы вам сооб­щить именно эту веру, тайны которой никто не мо­жет постигнуть в совершенстве, мы по внушению Божию посылаем вам наше письмо и легатов с различными книгами. И пока вы не укрепитесь в достаточной сте­пени, мы не перестанем внимательно следить за вами, и пока не будете в состояния принимать твердую пишу, мы не преминем питать вас только молоком, ибо со­ставляете в Господе радость мою и украшение мое. По отношению же к явившимся из разных стран проповед­никам, которые сообщают вам разные учения, мы писа­ли уже достаточно. Важно не то, кто проповедует, а то, о чем проповедует. Но по всем этим вопросам мило­сердие Божие внушит нужное нашим легатам и будуще­му вашему епископу, которые вас научат, что вам де­лать. По всем же важным вопросам вы будете спраши­вать мнения у апостольского престола».

Независимо от приведенных вопросов, которые весь­ма отчетливо рисуют реальную потребность тогдашней Болгарии — искать разъяснения важных для нее затрудне­ний у просвещенных соседей, есть в занимающем нас до­кументе неоцененный материал для быта и нравов языче­ских болгар, их отношения к христианству, для характе­ристики их тюркского происхождения и суеверий, распространенных между туземным славянским и частию греческим населением. В этом отношении наш памятник еще ожидает специальных исследований. Например (воп­рос 17): «Согрешили ли мы, предав смерти главных мятеж­ников, восставших у нас против христианства, вместе с их детьми?»; или (41): «Что делать с теми, которые не переста­ют приносить жертвы идолам?»; или (40): «У нас обычай, что прежде сражения наш государь посылал мужа испы­танной верности и благоразумия осматривать оружие, ко­ней и все нужное для боя и если что у кого окажется не в должном порядке, то его казнить, — как теперь посту­пать?» Наконец, здесь встречаются вопросы чисто юриди­ческого свойства, па которые был возможен один ответ — действовать на основании закона (вопросы 26, 27, 28, 29, 31, 32, 52) — и которые вводят наш памятник в число ис­точников для изучения древне-славянского права (21).

Римское посольство, имевшее во главе двух еписко­пов и получившее от папы полномочие организовать в Болгарии церковное устройство согласно желанию кня­зя Богориса-Михаила, отправилось из Рима в самом кон­це 866 г. В то же самое время папа Николай I в целях бла­гоприятного разрешения весьма запутавшегося и ослож­нившегося вопроса о возведении Фотия на престол снаряжал новое посольство в Константинополь, которо­му поручено было передать семь писем царю и влиятель­ным лицам в столице империи; все эти письма занима­лись делом Фотия. Весьма любопытно здесь принять в соображение, что папа в ноябре 866 г. писал и кесарю Варде, очевидно, находясь без точных сведений о том, что происходило в Константинополе, и не зная еще, что Варда был убит уже в апреле месяце. Точно так же папа не был осведомлен о настроении своего соперника, кото­рый тогда занят был подготовлением к Собору и собира­нием материала о новшествах латинской Церкви. Оба посольства направлялись одним и тем же путем и вместе прибыли в Болгарию; епископ Формоз остался при кня­зе Богорисе, а епископ Донат Остийский направился к границам империи, где, впрочем, его остановили, дав по­нять, что император больше не желает продолжать сно­шения с папой. Проведя несколько дней на границе в ожидании более благоприятных вестей из Константино­поля, римское посольство принуждено было принять обратное путешествие. Через епископа Доната, стоявше­го во главе этого посольства, в Риме могли узнать о том, как недовольны в Константинополе вмешательством па­пы в болгарские дела и как спор между папой и патриар­хом принял совершенно новое направление и угрожает полным разрывом Церквей (22). Весьма может быть, что со­держание окружного послания Фотия к восточным пат­риархам о болгарском деле и об отступлениях латинской Церкви, приведенное выше, тогда же стало извест­но в Риме. Словом, в 867 г. отношения между Римом и Константинополем достигли крайнего напряжения и выразились в постановлениях Константинопольского Собора, происходившего в течение Великого поста 867 г., на котором в присутствии царя и уполномоченных от восточных патриархов был анафематствован и объяв­лен низверженным папа Николай I как за его притязания на вмешательство в дела Константинопольской Церкви, так и за допущенные им отступления в обрядах и симво­ле. Об этом Соборе, на котором в первый раз резко по­ставлен был вопрос об эмансипации Восточной Церкви и с которого в сущности можно начинать историю раз­деления Церквей, не сохранилось никаких известий со стороны церковных лиц и партий, стоявших на стороне Фотия. Как известно, патриарх Фотий в сентябре того же года лишился кафедры и на его место вступил Игнатий. Следствием этого переворота было полное изменение отношений между Римом и Константинополем, и для по­лучившей господство церковной партии было весьма важно уничтожить и предать полному забвению все то, что сделано было Фотием, и в особенности что относи­лось к составленному им в 867 г. Собору. Таким образом, в настоящее время об этом Соборе можно судить лишь по известиям врагов Фотия, которыми были уничтоже­ны деяния этого Собора (23). Ненависть к Фотию окрасила все известия об этом Соборе, так что весьма трудно разо­браться в сохранившихся описаниях. Говорят, что вмес­то уполномоченных восточных патриархов были под­ставные монахи, подкупленные Фотием; что деяния Со­бора подписал только 21 епископ, а что Фотий подделал 1000 подписей, что царем Михаилом подпись была сде­лана в бессознательном состоянии. Все эти и подобные свидетельства служат лишь к характеристике нетерпи­мости и страстности партий, но не могут претендовать на историческую достоверность. Несомненно, что к обо­стрению отношений много содействовали болгарские дела, которые развиваются частию параллельно с ходом борьбы между папой и патриархом, частию с своей сто­роны стоят в зависимости от притязательных или миро­любивых настроений паны и патриарха. Для того чтобы дать правильное представление о ближайших событиях, которые предстоит нам рассказать, следует напомнить содержание окружного послания Фотия к восточным патриархам, здесь он доводит до самого крайнего выражения одушевлявшие его мысли насчет независимости Восточной Церкви от Западной и высказывается с полной свободой по отношению к догматическим и обрядо­вым разностям, выяснившимся к тому времени между Западной и Восточной Церковью. Деяния Собора 867 г. должны быть рассматриваемы как естественный результат настроения патриарха Фотия, который с успехом миссионерской деятельности греческого духовенства в Восточной Европе мог считать себя у границы своих заветных желаний и чувствовать за собой достаточно сил влияния, чтобы положить конец домогательствам и чрезмерным притязаниям Римской Церкви. Патриарх Фотий едва ли остановился бы на том, что произошло в 867 г. Но его дни были сочтены, его влиянию угрожал нежданный конец.

Прежде всего ход событий в Византии, и в частности положение Фотия, изменился с насильственной смертью кесаря Варды, его почитателя и могуществен­ного защитника, последовавшей в 866 г. Вакантное место кесаря и непосредственное влияние на внешние и внутренние дела перешло к Василию Македонянину, который скоро овладел властью, получив титул соимператора, и вполне устранил отдел мало привыкшего к серьезным занятиям Михаила III, а наконец, 23 сентября 867 г., после насильственной смерти царя, сделался самостоятельным и единовластным распорядителем империи. Хотя Василий был не только свидетелем того, что происходило на Соборе, но и сам присутствовал на нем и давал свою подпись под соборными деяниями, но его первое важное распоряжение по восшествии на престол состояло в том, чтобы восстановить добрые отношения с Римским престолом, для чего нужно было пожертвовать патриархом Фотием, который был низвержен с кафедры 25 сентября, т. е. через день по восшествии на престол Василия. Этот политический и церковный переворот сопровождался весьма важными и разнообразными последствиями.

В то время как произошли в Константинополе ука­занные события, вследствие которых должна была изме­ниться внешняя и внутренняя политика империи, в Бол­гарии латинское духовенство с епископами Павлом и Формозом приступило к выполнению задач, какие были указаны ему папой Николаем. Прежде всего изгнано было греческое духовенство и приступлено к исправлению с точки зрения латинских взглядов, о которых дают поня­тие как окружное послание Фотия, так и ответы на бол­гарские вопросы, внушенной греками веры и обрядов. Внешним знаком полного согласия между князем и ла­тинскими епископами было то, что в Болгарии была при­нята латинская мода стричь волосы, которая служила вы­ражением перехода к латинству. Видя в Формозе вполне угодного ему человека, Богорис послал в Рим просьбу на­значить его архиепископом Болгарии, дав ей самостоя­тельное устройство по церковным делам. В короткий срок тесного сближения Болгарии с Римом Богорис по­сылал три раза убедительные просьбы к папе назначить для Болгарии самостоятельного архиепископа из рим­ского духовенства, то с поименованием лиц, которых он желал бы видеть на архиепископском престоле в своем княжестве, то предоставляя выбор папе. В последний раз, в 869 г., во главе посольства был боярин Петр, родствен­ник князя, которому было поручено просить посвящения для Болгарии диакона Марина. Но настойчивые пред­ставления князя не находили благоприятного приема в Риме, папа не согласился ни на посвящение Формоза, ни Марина, чем охладил доверие князя и заставил его поду­мать о других средствах для достижения задуманной цели. Весьма вероятно, что и со стороны греческого ду­ховенства и византийского правительства продолжали питать у болгар надежды на более благоприятное разре­шение церковного вопроса в единении с патриархатом. Наконец, и князь Богорис, по-видимому, пришел к заклю­чению, что для Болгарии лучше оставаться в согласии с империей, с которой было гораздо больше общих точек соприкосновения, чем с латинским Западом, и в начале 870 г. он отправил в Константинополь во главе торжест­венного посольства боярина Петра, который на Соборе из восточных и западных епископов должен был поста­вить на разрешение вопрос: от кого должна зависеть в церковном отношении Болгария, от Римского епископа или от Константинопольского патриарха? Как увидим ниже, на Соборе вопрос решен в пользу патриархата, чем окончательно решалось и дело о принадлежности Болга­рии к Восточной Церкви.

Между тем мы должны обратиться к константино­польским событиям, чтобы хотя несколько объяснить не­ожиданную перемену в настроениях. С восшествием на патриарший престол Игнатия и устранением от дел Фо­тия, казалось бы, ход событий должен был направляться к полному торжеству папы. Из Константинополя были в конце того же 867 г. отправлены грамоты к папе. Эти гра­моты, адресованные на имя Николая I, были получены уже папой Адрианом — тем самым, которому пришлось разре­шать вопрос о проповеднической деятельности в Мора­вии Кирилла и Мефодия. И царь Василий I, и патриарх Иг­натий до такой степени мрачными красками рисовали церковные дела и так преклонялись пред авторитетом Римского престола, что, казалось, Византия готова была совсем отказаться от мысли о равенстве с Римом и о само­стоятельном устройстве патриархата. Царь и патриарх призывают папу принять на себя устройство церковных дел в Константинополе и умоляют его прислать своих ле­гатов в Константинополь. Весьма любопытно, что в Риме , не так поспешно воспользовались перспективой наложить руку на патриархат. Вообще, по нашему мнению, в первые годы Адриана II Римская Церковь не была на высоте своего положения. В самом деле, то, что происходило в Риме во время приема константинопольского посольства, превосходит всякое вероятие. Папа и приближенные его совершенно забыли приличие и достоинство представляемого ими церковного учреждения и позволили на тор­жественном приеме в одной из римских церквей ряд из­девательств над павшим врагом папы патриархом Фотием. Еще хуже рисуются члены византийского посольства. Митрополит Иоанн принес в собрание протоколы Кон­стантинопольского Собора 8б7 г. и, бросив их, стал топ­тать их ногами, приговаривая: «Как проклят ты в Констан­тинополе, так будь проклят и в Риме», а спафарий Васи­лий, обнажив меч, стал рубить кодекс соборных деяний со словами: «Тут сидит дьявол, который устами Фотия сказал такие слова, которых сам не мог произнести!» В Риме в 869 г. составился Собор для суждения о действиях Фотия, на этом Соборе папа праздновал свое торжество над Вос­точной Церковью и мстил за оскорбление, нанесенное Фотием Римской кафедре. Постановление Собора при­суждало к сожжению соборные акты. Когда книга была брошена в огонь, то она горела, по свидетельству очевид­ца, издавая зловоние, и сгорела весьма быстро, хотя лил сильный дождь. Отлучив и анафематствовав Фотия, Собор сделал, кроме того, ряд постановлений о главенстве папы и его неподсудности никакому земному суду и закончил угрозой отлучения от Церкви всех, кто будет хранить у се­бя акты осужденного Собора.

Уже в июне 869 г. отправлено было из Рима в Констан­тинополь посольство, во главе которого стояли епископы Донат и Стефан и дьякон Марин. Эти епископы назнача­лись легатами папы для того Собора, о котором ходатайст­вовали император и патриарх Игнатий и которому пред­стояло разрешить ряд важных вопросов, поднятых в по­следние годы борьбы между Римом и Константинополем, и прежде всего вопрос об Игнатии и Фотии.

В конце сентября папские послы достигли Солуни, где были встречены спафарием Евстахием, а в Силиврии им вышел навстречу протоспафарий Сисиний. В субботу 24 сентября они прибыли в Константинополь, где встре­чены с большой пышностью и препровождены во дворец Магнавры, назначенный для их обитания. Деяния Собора начались 5 октября и окончились 28 февраля 870 г., сле­довательно, продолжались почти 5 месяцев. Деяния этого Собора, причисляемого западными писателями к вселен­ским и слывущего под именем VIII Вселенского Собора, сохранились в латинском переводе Анастасия Библиотекаря, так как греческий оригинал их погиб. Для проверки перевода Анастасия может служить извлечение из актов на греческом языке, составленное неизвестным писателем X в. Содержанием соборных деяний мы не будем здесь заниматься, так как они в общем имели узкое значение и преследовали лишь достижение торжества римской идеи. Это видно из формулы, предложенной папскими легатами еще до открытия занятий, которую обязательно должны были принять члены Собора. Формула отправлялась из слов: «Ты еси камень (Петр) и на сем камне созижду Церковь Мою» — и приходила к выводу, что под Церковью здесь разумеется апостольская Римская кафедра, которая непогрешимо соблюдала кафолическую веру; далее означенной формулой требовалось анафематствование ереси иконоборцев, Фотия и составленных им Соборов против Игнатия и против папы Николая. Тре­бовалась личная подпись членов Собора под этой формулой; кто уклонялся от подписи, тот не принимался на Собор. Оттого так скуден был этот якобы вселенский Собор числом членов; на первом заседании было только 18 епископов! На четвертом заседании, 13 октября, обнаружилось, что приверженцев Фотия в константинополь­ском клире гораздо больше, чем предполагали на Соборе, и что они решились твердо отстаивать раз занятое положение, что осуждение Фотия незаконно и что Собор нарушает канонические правила. Для папских легатов важ-; но было, чтобы Собор после решения дела в Риме не приступал к новому рассмотрению Фотиева дела, между тем как на четвертом заседании патрикием Ваани и митрополитом Митрофаном настойчиво проводилась мысль о приглашении на Собор Фотия и его приверженцев для выслушания их и суда над ними. На пятом заседании, 20 октября, присутствовал сам подсудимый патриарх. На обращенные к нему вопросы, признает ли он определения пап Николая и Адриана, Фотий не давал ответа. «Твое молчание не спасет тебя от осуждения», — сказали лега­ты. «Но также и Иисус молчанием не избегнул осуждения», — ответил Фотий. На шестом заседании, происхо­дившем 25 октября, присутствовал император, но весь состав членов не превышал числа 37. Фотий и его при­верженцы, между которыми отмечаются Захария Халкидонский и Григорий Сиракузский, твердо отстаивали ту мысль, что они неподсудны этому Собору и что Констан­тинопольский патриарх не обязан подчиняться решени­ям Римской Церкви. Хотя против Фотия было произнесе­но на Соборе осуждение, но для усиления его нравствен­ного значения члены Собора придумали употребить для подписи не чернила, а евхаристическую кровь. После восьмого заседания, бывшего 5 ноября, происходил пе­рерыв в соборной деятельности до 12 февраля 870 г.

Последнее заседание происходило 20 февраля (24). Прежде чем члены Собора отправились в обратный путь, напутствуемые угощением и богатыми дарами, случилось обстоятельство, которое должно было значительно ом­рачить торжество римских легатов и умалить значение сделанных им на этом Соборе уступок. Припомним, как настойчиво домогался князь Богорис назначения архи­епископа и как последовательно и также настойчиво от­казывали ему в этом в Риме. Наконец, Богорис воспользо­вался происходившим в Константинополе церковным собранием, на котором, как ему было хорошо известно, присутствовали и уполномоченные из Рима, и представи­тели от Восточных Церквей, и снарядил посольство во главе с боярином Петром с целью предложить Констан­тинопольскому Собору на обсуждение занимавший его вопрос о церковной организации Болгарии. Не может быть сомнения, что этот поворот дела приготовлен был предварительными сношениями с царем Василием. Бол­гарское посольство прибыло в Константинополь в фев­рале 870 г., и на последнем соборном заседании оно при­глашено было занять почетное место рядом с послами за­падного императора. Царю Василию весьма важно было, однако, отделить болгарское дело от того вопроса, кото­рый составлял главный предмет соборных деяний, при­том же в болгарском деле он не мог идти на уступки. Итак, 3 марта царь пригласил к себе во дворец римских легатов, где были уже и представители восточных патриархов, и патриарх Игнатий. После того как все заняли назначенные для них места, предложено было болгарскому посольству предъявить принесенные им грамоты и подарки (25). Тогда боярин Петр сказал: «Князь болгарский, осведомившись о том, что вы собрались здесь для обсуждения церковных дел, поручил нам приветствовать вас, и в особенности вас, легатов апостольского престола». После этого боярин Петр прямо поставил вопрос: «Желая избежать ошибки, мы спрашиваем вас, представителей всех патриархатов: какой Церкви Болгария должна под­чиняться?» Легаты римские отвечали на это: «Без сомнения, Римской Церкви, так как в лоно этой Церкви вступил ваш князь со своим народом. От папы Николая он получил наставление в христианской жизни, епископов и священников. Что вы принадлежите к Римской Церкви, это доказывается и тем, что латинское духовенство и в настоящее время находится у вас». Но когда болгаре просили тем не менее поставить на обсуждение предложенный ими вопрос, легаты сослались на то, что они уже окончили то церковное дело, для которого собрались здесь, и что внесенный болгарами вопрос совершенно новое де­ло, для суждения о котором они не имеют инструкций. Но оказалось, что этим нельзя было удовлетвориться, что вопросу предстояло получить дальнейшее движение. Со стороны восточных епископов был предложен новый вопрос: «Кому принадлежала эта страна, когда вы завладели ею, были ли тогда в ней греческие или латинские священники?» На это болгаре отвечали, что они заняли страну по праву завоевания у греков и что нашли в ней только греческих священников. Тогда восточные епископы высказались в том смысле, что Болгария должна принадлежать Константинопольскому патриарху. Но папские легаты, ссылаясь на исторические основания, возразили на это, что апостольский престол с древних времен имел под своей властию Епир, Фессалию и Дарданию, т. е. те страны, к коим принадлежит и Болгария. Далее, Болгария обращена в христианство латинским духовенством и за­висит от Рима уже в течение трех лет. Восточные еписко­пы, не отрицая приведенных фактов, пожелали обсудить их каждый в отдельности, но папские легаты восстали против такой постановки вопроса, находя, что никто не может судить об этом деле, уже порешенном папой, и что, кроме того, они не имеют инструкций входить в обсуж­дение этого совершенно нового дела. Положение, заня­тое партиями, совершенно ясно, и трудно было поколе­бать греческую и латинскую точку зрения. Греки ссыла­лись на исконные права, так как Болгария всегда находилась во власти греков, отделение же этой страны обусловливалось только язычеством завоевателей, а воз­вращение под власть патриархата есть естественное следствие принятия христианской веры. Латиняне осно­вывали свои притязания на реальном факте неоспоримо­го и всеми известного пребывания в новообращенной Болгарии римского епископа и значительного числа ла­тинского клира. Когда стало ясным, что собрание склоня­ется на ту сторону, которая отстаивала права патриарха­та, римские легаты вновь указали на принцип главенства и неподсудности римского епископа Собору и обрати­лись к патриарху Игнатию с требованием, чтобы он не позволял себе вмешиваться в дела Болгарии и не осмели­вался преступить прямые приказания папы. На основа­нии свидетельства Анастасия Библиотекаря, у которого почерпаются данные для занимающего нас вопроса, трудно составить заключение о том, был ли окончатель­но подвергнут голосованию вопрос о Болгарии, или же ограничились обменом мнений. Известно, что подлин­ные акты Собора подверглись уничтожению во время на­падения на римских легатов славянских пиратов, кото­рые держали их долго в плену и лишили их всего имуще­ства. По возвращении в Рим в декабре 870 г. они не могли представить папе соборных актов.

Тем не менее для императора и патриарха вопрос о присоединении Болгарии представлялся решенным окон­чательно. И князь Богорис не искал более разрешения вопроса о том, кому должна подчиняться его страна. Вместе с восточными епископами он считал дело о присоедине­нии Болгарии к патриархату вполне окончательным реше­нием. С тех пор Болгария освободилась от латинского вли­яния и получила самостоятельное церковное устройство под управлением своего архиепископа.

Изложенное событие сопровождалось непосредст­венными и весьма важными результатами в дальнейшей истории взаимных отношений Рима и Константинополя и дало новый толчок кирилло-мефодиевскому вопросу.

 

Глава V

 

ВОЙНЫ С АРАБАМИ В ЮЖНОЙ ИТАЛИИ И СИЦИЛИИ1

 

При вступлении Василия I на престол преимущест­венное внимание сосредоточивали на себе европейские владения. Здесь был главный политический интерес, зна­чение которого определялось занятым арабами в Южной Италии и Сицилии положением и постепенным вовлече­нием Средней и Северной Италии в круг политики Каро-лингов. В высшей степени любопытно, что здесь часто сов­падали интересы Западной и Восточной империи, ибо для той и другой первостепенное значение представлял му­сульманский вопрос, но ни западный, ни восточный импе­ратор поодиночке не были в состоянии сломить морское могущество мусульман. Для заключения же тесного союза между империями, переговоры о котором, можно сказать, не сходили со сцены, были существенные препятствия в старых притязаниях Восточной империи на исконные владения в Южной Италии, которыми она не могла по­жертвовать.

Выше мы останавливались на истории постепенных завоеваний арабов на Средиземном море и видели, как они, подчинив себе большие острова Крит и Сицилию, почти вытеснили на время всех соперников на море и начали делать набеги на прибрежные страны, опусто­шать их, а частию и основывать поселения в Южной Италии. Теперь уже не из Африки и не из Испании арабы должны были подкрепляться продовольствием и свежи­ми военными силами, они имели достаточные запасы в Сицилии, где успели прочно утвердиться в больших го­родах и почти совсем стеснить греков. Наступила, одна­ко, пора, когда обе империи, которым одинаково стали угрожать арабы, должны были принять меры обоюдной защиты. Занятая защитой остатков своих владений в Си­цилии, Византийская империя должна была ограничить­ся лишь формальным признанием ее власти над теми вассальными княжествами и городами в Южной и Сред­ней Италии, на которые еще простиралась сфера ее вли­яния, это были Неаполь, Гаета, Амальфи. Но и в этом от­ношении серьезного соперника она нашла в преемни­ках Карла Великого, которые стремились завязать сношения с византийскими вассалами и пытались свя­зать их интересы с франкской империей. Каролингам помогала исконная вражда между самими южноитальян­скими княжествами, которая вовлекала их в разнообраз­ные политические комбинации и давала возможность усиливаться в стране то грекам, то арабам, то франкам. Неаполь, давно уже пользовавшийся услугами арабов в борьбе своей с Беневентом, первый обратился к королю Лотарю с просьбой помочь ему в борьбе с соперником (840). Но набеги арабов становятся в это время так по­стоянны и опустошительны, что Неаполь, Капуя и Салерно просят франкского короля (846) принять меры, в со­единении с среднеитальянскими княжествами, к изгна­нию сарацин. С этих пор в судьбе Италии начинает принимать живое участие сын Лотаря Людовик П. Полу­чив императорскую корону по смерти Лотаря (855), Лю­довик все свои заботы сосредоточил на Италии и первый из западных императоров строго поставил вопрос о пря­мом подчинении Италии, причем его притязания долж­ны были встретить сильный отпор со стороны полунезависимых лангобардских князей, которые видели для се­бя опасность в каролингских притязаниях. Между тем как Людовик П тратил силы на утверждение своего влияния в Риме, встречая препятствия к тому в Римском епископе и не имея достаточно средств, чтобы обуздать своеволие мелких князей, успехи арабов принимали все более угрожающее положение.

В последние годы Михаила III арабское вторжение приобретает устойчивый характер, это не были уже набеги и опустошения, а, напротив, военное занятие Апулии и колонизация. Страна между Таранто и Бари вполне перешла во власть арабов. Последний город с 841 г. стал мусульманской столицей, окружен стенами и обратился в укрепленную позицию, снабженную продоволь­ствием и военными средствами, как Палермо в Сицилии. Султан Бари владел обширной окрестной областью с 24 крепостями и стремился получить инвеституру на сделанные им завоевания от багдадского калифа. Южноитальянские арабы были страшными соседями для местно­го христианского населения, так как делали опустоши­тельные набеги на Беневент и Салерно. По просьбе аббатов монастырей Монтекассино и св. Викентия Людовик II решился предпринять поход против арабов, но, простояв несколько времени под стенами Бари, он дол­жен был снять осаду и возвратиться назад. Это еще более поощрило арабов к новым предприятиям: в 858 г. они вторглись в Кампанию и опустошили окрестности Не­аполя, разбили дуку Сполетто, который хотел загородить им дорогу при обратном их движении в Апулию, прошли мимо Капуи, сделав здесь большой полон, и взяли дорогой окуп с монастыря Монтекассино. При подобных условиях лангобардские князья Салерно и Беневента не только не поддерживают Людовика, но заключают осо­бые соглашения с арабами и доставляют им продоволь­ствие и деньги. Наконец, в 866 г. Людовик II решился снова напасть на разбойничье гнездо в Бари. Но ввиду того что и на этот раз взаимные раздоры между лангобарде -кими княжествами ставили Людовика в крайнее затруд­нение и заставляли его не раз прерывать движение впе­ред, чтобы обеспечить себе покорность со стороны гер­цогов Сполетто, Капуи и Беневента, только в следующем 8б7 г. Людовик мог приблизиться к стране, занятой ара­бами. После первого неудачного столкновения с араба­ми франкское войско захватило несколько важных ук­реплений, господствовавших над апулийской долиной, как Матера, Веноза, Каносса и Ория, и тем поставило се­бя в весьма выгодные условия для движения на Бари. Но неожиданно Людовик опять возвратился в Беневент, чтобы собрать новые силы, так как, по свидетельству хроники Регино, франкский отряд весьма страдал от климата, дизентерии и насекомых. В это же время, чувст­вуя недостаточность имеющихся в его распоряжении средств для войны с арабами, западный император заду­мал возобновить переговоры с византийским царем на­счет союза и совместных действий в Южной Италии. Это было чрезвычайно важным моментом в истории южнои­тальянских отношений. Двум империям предстояло померяться силами на той территории, которая издавна была хорошо изучена греками и которая была занята в значительной мере греческими выходцами. Византий­ские владения в Южной Италии, доведенные до крайней слабости и территориально ограниченные завоевания­ми арабов, действительно нуждались в это время в осо­бенных мерах защиты. Интересы Западной и Восточной империи здесь соприкасались весьма близко.

Достаточно сказать, что со времени Василия Македо­нянина из больших городов в Сицилии христиане владели только Сиракузами, а в Южной Италии сфера влияния Ви­зантии так была ограничена и значение ее так ослабело, что нельзя было и думать о близком восстановлении ее влияния: во власти империи оставался только Отранто. И тем не менее начиная с 8б7 г. замечается здесь бесспорное усиление Восточной империи.

Прежде чем, однако, входить в оценку мер, приня­тых в этом отношений царем Василием, считаем полез­ным остановить внимание на побережье Адриатическо­го моря, которое с первых годов IX в. начинает иметь значение в отношениях между империями. По миру между Карлом Великим и царем Михаилом I в 812 г. дал­матинское побережье предоставлено было Восточной империи, между тем как Западная империя удержала в сфере своего влияния славянские племена, населявшие нынешние провинции Боснию, Герцеговину и королев­ство Черногорское. Вместе с этим соглашением Визан­тия признала за преемниками Карла императорский ти­тул (2). Все дальнейшие отношения по вопросу о далматин­ском побережье основывались на ахенском договоре 812г. Движение Каролингов в Паннонию и назначение в удел восточной ветви преемников Карла В. хорутанской области также более или менее имели основание в этом договоре. Но весьма определенно отмечается тенденция византийских императоров распространить свое влия­ние на полузависимые славянские племена, жившие по соседству с далматинским побережьем. Однако со вре­мени усиления арабских колоний в Сицилии и Южной Италии, в особенности со времени завоевания Бари, по­ложение дел в Далмации и среди славян побережья Адриатического моря значительно изменяется. Самым выразительным свидетельством утвердившегося там по­ложения служит показание Константина Порфирород­ного. При Михаиле Травле (820—829) далматинские го­рода сделались независимы и неподвластны ни царю ромэев, ни кому другому. И тамошние племена: хорваты, сербы, захлумцы и тервуняне, каналиты и диоклейцы и патаны, свергнув иго ромэйского царства, сделались са­мостоятельны и никому не подвластны (3). Какие установи­лись в это время политические отношения среди славян­ских племен Далмации, об этом нельзя сказать ничего положительного, но несомненно то, что им трудно было при тогдашних обстоятельствах не иметь опоры в ка­кой-либо внешней силе. В течение 839 и ближайших годов арабы в первый раз простерли свои набеги до Далма­ции. Затем при Михаиле III арабы высадились в Далма­ции и заняли в ней ряд городов: Вутова, Роса и Каггаро. В 866 г. они уже решились овладеть Рагузой, или Дубров­ником, составлявшим самый укрепленный пункт по дал­матинскому побережью. Уже в то время Рагуза отлича­лась теми качествами, которые дали ей большую извест­ность в средние века. Владея небольшой территорией, рагузане обратили все свои силы на обладание морем и развили до громадных размеров морскую торговлю и сношения с заморскими странами. Уже в занимающее нас время Рагуза владела значительным флотом и имела сношения с соседними славянскими странами, достав­ляя для них восточные товары. При таких условиях Рагу­за обладала в 866 г. достаточными средствами защиты, так что арабам не удалось взять города, несмотря на про­должительную осаду. Тем не менее страх перед арабами побудил правительство Рагузы обратиться за помощью к Византийской империи. Царь Василий, только что всту­пивший на престол после насильственной смерти Миха­ила III, оценил все значение этого обстоятельства и по­слал на защиту Рагузы значительный флот в 100 судов. Арабы не дождались прибытия византийской эскадры, во главе коей стоял известный тогда адмирал, или друнгарий флота, Никита Орифа, сняли осаду и ушли от бере­гов Далмации. Появление в Адриатике византийского флота в конце 867 или в начале 868 г. сопровождалось весьма важными последствиями не только в смысле вос­становления пошатнувшегося влияния здесь Восточной империи, но также по отношению к южноитальянским делам. Выше мы видели, что в это время немецкий импе­ратор Людовик II, предприняв поход на юг против ара­бов, пришел к мысли о сближении с Восточной импери­ей в целях одновременного нападения на Бари, тогдаш­нее гнездо арабских мусульманских хищников. Царь Василий, с первых же дней единоличного управления за­нявший примирительное положение по отношению к Римскому Престолу и в этих видах пожертвовавший патриархом Фотием, хотя и не мог не относиться подозри­тельно к походу Людовика II в соседние с византийски­ми владениями области Южной Италии, но в интересах столь желательной безопасности от арабов и из угожде­ния папе готов был вступить в переговоры и в соглаше­ние с Людовиком. В начале 870 г., в то время как в Кон­стантинополе оканчивались заседания Собора, имевше­го целью восстановление добрых отношений между Восточной и Западной Церковью, здесь находились три посла от Людовика, между которыми был Анастасий Библиотекарь, лицо, игравшее большую роль при папе Адриане II и его предшественниках и имевшее отноше­ние к жившим в то время в Риме Кириллу и Мефодию. Это посольство должно было предложить союз против мусульман и вместе с тем заключить брачный договор между сыном Василия Константином и дочерью немец­кого императора Ирменгардой. Нужно думать, что поли­тический акт соглашения против мусульман стоит в свя­зи с действиями флота Никиты Орифы, который, обезо­пасив от арабов далматинское побережье и приняв Рагузу и соседние племена хорватов и сербов в поддан­ство императора, должен был идти в Южную Италию, чтобы оказать содействие отряду Людовика II. Но случи­лось так, что византийский флот не мог оказать надлежа­щей поддержки Людовику, и эта первая попытка военно­го братства между империями чуть не окончилась новым разрывом: византийский адмирал, находя, что сухопут­ного войска под Бари недостаточно, отступил со своим флотом к берегам Греции, посылая жестокие упреки Лю­довику. Тем не менее после первой неудачи западный им­ператор не оставил своих намерений относительно Ба­ри, и в начале февраля 871 г. город Бари был взят присту­пом, причем франкам досталась большая военная добыча и — что в особенности увеличивало победу — попал в плен сам султан Бари. Это составляло, бесспор­но, важную услугу для христианского дела и наносило громадный удар мусульманам. Насчет того, какое учас­тие принимал византийский флот в этом деле, слишком трудно высказаться по причине противоречивых извес­тий; но если фактически греческий флот и не оказал большой помощи франкам, то уже самое его присутст­вие в водах Адриатического и Ионийского морей обес­печивало успех сухопутных действий против Бари, пре­пятствуя сицилийским арабам подать помощь своим южноитальянским собратьям. Не входя здесь в обсужде­ние спорного вопроса о достоверности сохранившегося лишь в латинской хронике письма Людовика II к царю Василию (4), мы должны отметить лишь тот факт, что влия­ние Византии в Адриатическом море засвидетельствова­но за это время и другими явлениями. Известен скан­дальный факт, что папские легаты при возвращении с Собора 870 г. захвачены были у берегов Далмации, меж­ду Драчем и Анконой, морскими корсарами, имевшими пребывание у устьев Наренты: адмирал Никита Орифа воспользовался этим, чтобы наложить руку на независи­мые славянские племена, обитавшие в Далмации, и при­нудил их к подчинению.

Весьма вероятно, что в византийском флоте, который действовал потом в Южной Италии и принимал участие в осаде Бари, был значительный контингент из далматин­ских славян, как о том определенно говорится в византий­ской летописи (5). Эти данные весьма ярко характеризуют состояние морских сил при вступлении Василия на пре­стол и представляют доказательство той мысли, что в ру­ках нового государя обычные средства государственной защиты получили новое применение. Адмирал Никита Орифа, который упоминается на первой странице рус­ской летописи как начальник морских сил в 860 г., во вре­мя нападения на Константинополь Аскольда и Дира, оста­ется во главе флота и в первые годы царствования Васи­лия и высоко поднимает военное значение Византии победами в Далмации, военными успехами на Крите и в Пелопоннисе.

Хотя участие славян далматинского побережья в тех событиях, которые нас теперь занимают, весьма незна­чительно, хотя славяне являются здесь под общим наименованием, как элемент в политическом и государст­венном отношении мало определившийся, но мы не мо­жем не остановиться на рассказанных событиях, чтобы несколько выяснить вопрос о положении и состоянии славян, захваченных тогдашним движением Восточной и Западной империи к общему действию против мусуль­ман. Расселение славян по западной части Балканского полуострова и завладение ими побережья Адриатики было, несомненно, одним из важнейших эпизодов ран­ней их истории. Заняв здесь культурные области, насе­ленные римскими колонистами и уже значительно ро­манизованные, славяне не могли не подчиниться воз­действию римской образованности и ранее своих восточных соседей, живших за горами, пришли к обра­зованию государственности. Давно уже замечено, что в приморских странах образовались политические союзы тогда, когда в Загорье славяне продолжали жить в пле­менном быту. Как происходил обмен культурных начал среди поморских и загорских славян, об этом мы лише­ны сведений для раннего периода славянской истории, что же касается эпохи Неманичей, то воздействие куль­туры Адриатического побережья на Сербское княжество замечается в различных направлениях, в особенности на строительном искусстве, церковной живописи и т. п.

Береговая полоса Адриатического моря от Истрии до реки Дрин, составлявшая римскую провинцию Илли­рию, разделялась на две части: Либурнию на севере и Далмацию на юге. Вся страна была значительно населе­на и имела много богатых городов, таковы: Фиуме, Сениа, Нона, Цара, Скардона, Себенико, Салона, Сплет, Рагуза, Будва, Дульциньо. Внутренняя часть Далмации по направлению к востоку прорезана горами, составляю­щими отроги Альп, за которыми было Загорье, или Раса, колыбель дома сербских Неманичей. Вся страна, за ис­ключением приморских городов и островов, была заня­та славянскими поселениями, относящимися к двум вет­вям: хорватов и сербов. Хорваты, или кроаты, с весьма давнего времени делились по местам жительства на по- савских хорватов и на далматинских, на востоке грани­цей их распространения считается река Вербас. Они подверглись довольно сильному влиянию романизации и со времени распространения империи Каролингов подчинились франкскому господству. Первая попытка к объединению отдельных колен и к созданию политиче­ской организации отмечается у хорватов в начале IX в. Что касается сербской ветви, жившей южнее хорватов, она разделялась на мелкие группы, которые долго были известны под своими коленными именами, упорно дер­жались в языческой вере и лишь во второй половине IX в. обращены были в христианство посланными из Визан­тии проповедниками. Это известные колена: сербы, бос-няки, неретване, захлумцы, травуняне и дукляне, управ­ляющиеся своими коленными князьями, или банами-жупанами, и лишь под воздействием Византии между ними обнаруживаются начатки политической организации. Следить в подробностях за этой первичной стадией раз­вития славян далматинского побережья мы лишены воз­можности за недостатком источников. По всей вероят­ности, здесь происходил тот же процесс, какой мы отме­чали ранее у славян, находившихся в пределах империи, во Фракии и Македонии.

Хорваты, заняв более культурные места и подверга­ясь постоянному и глубокому влиянию со стороны рим­ской культуры, шли впереди в политическом и экономи­ческом отношении. Так, в X в. Хорватия имела уже за со­бой блестящую эпоху (6), между тем как Сербия только вступила в культурный период своего существования. В начале IX в. хорваты под начальством своего бана Людевита, господствовавшего над савскими племенами, пыта­лись оказать сопротивление франкам в лице маркграфа Кадолая; но Борна, владевший далматинскими коленами, был на стороне франков и пришел к ним на помощь в борьбе их с Людевитом. Что касается дальнейшей исто­рии далматинских славян, она до некоторой степени становится более ясной со времени патриарха Фотия и царя Василия. Весь этот период от начала франкского влияния среди хорватов и до второй половины IX в. юж­ная часть далматинских славян — сербы, жившие на юге до Дрина, босняки между Вербасом и Босной и четыре племени, занимавшие нынешнюю Герцеговину, Черно­горию и часть Албании, т. е. неретване, захлумцы, траву­няне и дуклянцы, — продолжала оставаться в коленном быту, вдали от культурных влияний, исходивших из рим­ских городов. Ослабление франкского и византийского влияния в Далмации и начало арабских морских набегов на приморские берега побудило славян заняться мор­ским делом и кораблестроением. Но самым важным со­бытием в жизни этих славян было то, что они вошли в кругозор византийской политики и вследствие приня­тых патриархом Фотием мер примкнули к Восточной Церкви, будучи обращены из язычества в христианство. Это последнее обстоятельство, придающее определен­ный характер истории далматинских славян в занимаю­щей нас борьбе Восточной и Западной империи, недо­статочно выяснено современною событиям летописью[34]. Но с точки зрения наступательного движения византи­низма против империи Карла весьма любопытно отме­тить, что политическая и церковная миссия Восточной империи и Церкви между славянами далматинского по­бережья вполне согласуется с подобными же миссио­нерскими успехами Византии на Руси, в Моравии и Бол­гарии. У Константина Порфирородного находим указа­ние на то, что происходило в этой стране при царе Василии: «Народных князей эти племена не имеют, но жупанов, т. е. коленных старшин, как это наблюдается и у других славян. Большая часть из них оставалась долго некрещеными. При Василии же, христолюбивом царе, послали апокрисиариев с просьбой крестить тех, кото­рые еще не приняли христианской веры, и принять их в подчинение, как и прежде были они во власти Византии. Этот же блаженный и прославляемый царь послал царского мужа с иереями и крестил тех из этих племен, ко­торые оставались некрещеными. Затем он утвердил в ка­честве князей над ними тех, кого они пожелали из того рода, к которому они были привержены, так что доныне князья у них происходят из тех же самых родов, а не из других» (7). Мы, конечно, должны взвесить в этом сообще­нии те мотивы, которые приписываются славянам и ко­торыми объясняется их переход в христианство и под­чинение Византии. Само собой разумеется, едва ли здесь не больше имело значения пребывание у берегов Далма­ции флота под предводительством Никиты Орифы, чем добровольное приглашение. Но общий результат визан­тийской политики не подлежит сомнению: на побере­жье Адриатики часть славян присоединилась к Восточ­ной Церкви и вошла таким образом в сферу политичес­кой и церковной борьбы, которая стоит в тесной связи с кирилло-мефодиевским вопросом.

Весьма вероятно, что влияние византийской поли­тики сказалось и в том, что участвовавшие на Константи­нопольском Соборе 869—870 гг. римские легаты были захвачены в плен корсарами у берегов Далмации (8), и в дальнейших событиях после взятия Бари императором Людовиком II в феврале 871 г. После этого счастливого дела немецкий император начал делать приготовления к осаде другого города, занятого арабами, именно Тарента. Можно думать, что это уже не вполне отвечало жела­ниям и намерениям царя Василия, так как слишком близ­ко затрагивало интересы его в Южной Италии. Для него, конечно, было желательно ослабить мусульман и очис­тить от них Италию, но, чтобы освободившееся от ара­бов место досталось Людовику или кому другому, дейст­вующему в пользу западного императора, на это царь Ва­силий не мог дать своего согласия. В высшей степени трудно разобраться в заправляющих событиями интри­гах, но нельзя оспаривать, что у восточного императора были свои приверженцы по всей Южной Италии до са­мого Рима и что лангобардские герцоги могли скорей тянуть сторону Византии, чем западного императора.

Против Людовика II составился в Южной Италии заго­вор, во главе которого стоял беневентский герцог Адальгиз. В августе 871 г. Людовик был захвачен в плен и це­лый месяц содержался в заключении. Его выпустили на свободу после того, как он дал присягу, что не будет мстить виновникам бесславного пленения и не вступит более на землю беневентского герцогства. Таков роко­вой исход походов западного императора для освобож­дения Италии от сарацин. После взятия Бари Людовик оставался еще некоторое время на театре военных дей­ствий, ведя борьбу с новыми арабскими отрядами, при­бывшими из Сицилии и Африки и опустошавшими Салерно и Беневент, но уже дальнейших предприятий не было, и он скоро оставил навсегда Южную Италию[35]. Между тем для византийского императора с удалением Людовика развязывались руки, ему возможно было те­перь восстановить пошатнувшийся авторитет и поддер­жать своих друзей и приверженцев, не стесняясь присут­ствием западного императора, которого политические планы, хотя и направленные к ослаблению мусульман в Южной Италии и Сицилии, не могли войти в согласова­ние с намерениями и интересами византийского царя.

Прежде чем будем продолжать изложение планов и предприятий Василия Македонянина по отношению к Южной Италии и Сицилии, находим уместным подроб­но ознакомиться с знаменитым письмом Людовика к Ва­силию, написанным как раз после взятия Бари в ответ на не дошедшее до нас послание царя. Это письмо сохрани­лось только в одном сборнике, именно в так называемой Салернской хронике, и многими исследователями, начи­ная с Амари, его подлинность подвергалась сомнению. Не вступая здесь в обсуждение оснований, которые при­водятся против достоверности этого замечательного до­кумента, мы с полным убеждением становимся на сторо­ну защитников письма Людовика II и утверждаем, что по­добных памятников, так хорошо рисующих события и настроение сторон, редко можно встретить в истории Византии. Главное достоинство письма заключается в его реальности и в наглядном изображении положения, в каком оказались две тогдашние величайшие политиче­ские силы, столкнувшиеся на южноитальянской терри­тории. Никогда еще так резко не выступали одна против другой две империи, нигде не подвергался такой беспо­щадной критике больной вопрос того времени о праве западного императора на императорский титул и о при­тязании восточного царя на исключительную в этом смысле привилегию. Больше половины письма посвяще­но объяснению спора о титуле. Но вопрос о титуле — это археологический и частию дипломатический вопрос то­го времени, им было затронуто самолюбие сторон; го­раздо важней и жизненней был вопрос о владениях в Южной Италии и Сицилии. Здесь были затронуты на­родные интересы, здесь шла речь об угрожающем могу­ществе мусульман, которые становились опасны для той и другой империи и попустительство которым являлось непростительным преступлением по отношению к стра­давшему населению побережья Средиземного моря. В этом отношении никакая передача содержания письма не может ознакомить с его духом и настроением и не в состоянии будет ввести в положение дел в 870—871 гг. Так как отношения между империями составляют суще­ственное содержание изучаемого периода, то, конечно, в этом отношении нельзя пренебрегать никакими намека­ми на утраченные документы.

«...Божественная империя наша с того дня, как на­чала в своем сердце питать чувство любви к вам, как к брату, многократно доказывала это тем, что одинако­во относилась к делам, безразлично, шла ли речь о нашей или вашей пользе. Хотя вы хвастливо выставляете вашу благосклонность относительно моих миссов, но разве мы иначе поступали с вашим послом патрикием Иоан­ном, которого мы приняли и обласкали не только как друга, но как родственника и как бы отпрыска вашей благородной крови; ни позднее время, ни посетители не делали его лишним у нас. Удивительно, что вы пользуе­тесь множеством темных слов и оборотов в той части письма, где говорите об императорском имени: нахо­димся вынужденными и мы нечто ответить на ваши слова, дабы мало разумные не подумали, что мы умалчи­ваем не из-за того, что хотели бы избежать спора, а по­тому, что якобы убеждены вашими словами. Ваша лю­бовь позволяет себе такое заявление, что мы преступи­ли установленные от века пределы и смешали формы прежних императоров и что вы не можете вступать в объяснения, не придерживаясь канонических и отеческих постановлений; к сожалению, вы не говорите ясно, какие это пределы и в каком направлении поставлены эти веч­ные пределы или что такое те вечные формы и отечес­кие постановления. Как будто нужно положиться во всем этом на авторитет императорского имени. Много мы читали и продолжаем читать, но до сих пор не на­шли определенных терминов или форм или установлен­ных правил относительно того, что никто не должен называться царем кроме того, кто держит бразды правления в городе Константинополе, между тем как многие источники показывают, что было множество царей и к ним причислялись не только избранные, как Мельхиседек и Давид, но и ложные, каковы владетели ас­сириян, египтян, моавитян и др. Если это так, то на­прасно мудрость твоя настаивает на капризном мне­нии, что другие, кроме тебя, не имеют права называть­ся императорами (василевс), разве только предать уничтожению кодексы всего мира, в которых значится, что начальствующие у всех народов с самых древних и до новейших времен назывались василевсами. Рассуди же, брат, и размысли, сколько было василевсов в различных местах, в различные времена и у разных народов и сколь­ко еще и теперь носят такое наименование, и не питай зависти к нам за наш титул, как будто особенным ис­ключительным образом у тебя заимствованный, так как ты разделяешь его не с нами только, но и со многими князьями других народов.

Ты утверждаешь, что четыре патриаршеские пре­стола на святой литургии упоминают одну империю и что таково предание, идущее от святых апостолов, и советуешь нам убедить в этом тех, которые величают нас императорами. Это и не разумно, и в этом нет нужды. Прежде всего мы находим ниже своего достоин­ства учить других тому, как они должны величать нас, а кроме того, и без всяких наших советов патриархам и прочим жителям поднебесного пространства, за ис­ключением вашей братской любви, одинаково как высо­ких степеней, так и простого звания, на основании по­лучаемых от них грамот и писем мы знаем, что они обращаются к нам с этим титулом. Укажем в особен­ности, что далее и дяди наши, славные короли, без вся­кой зависти обращаются к нам с титулом императо­ра и, как смею думать, признают это достоинство не ради возраста, ибо они старше меня, но во внимание к священному помазанию и возложению руки первосвя­щенника и молитве, каковыми мы по божественной во­ле возведены были на сию высочайшую степень и в обла­дание Римской империей, которою владеем по божест­венной воле. Если патриархи возглашают на литургии одну империю, похвально поступают, ибо едина импе­рия Отца и Сына и Св. Духа и часть этой империи есть Христова Церковь, которою Господь правит не чрез од­ного тебя и не чрез меня, хотя бы мы были так тесно соединены взаимной любовью, что казались бы единым существом. И не могу я верить, чтобы святейшие патриархи упоминали на литургии только твое имя, забывая других князей, не говорю уже о себе, так как Апостол повелел молиться за всех. Не может не приво­дить нас в крайнее изумление и то, что ваше высочество приписывает нам стремление к новому и необычному титулу, когда на самом деле таковым не может рассматриваться титул, полученный дедом нашим и от него перешедший к нам не по злоупотребле­нию, как ты претендуешь, но по воле Божией, по реше­нию Церкви и возложением рук и помазанием от руки первосвященника, как легко ты можешь в этом убе­диться по твоим архивным документам. Удивительно также, как можешь ты утверждать, что властитель арабов называется протосимвол, этого в наших кодек­сах не обретается, дай в ваших книгах арабские влас­тители именуются то архонт, то король, то как, иначе, номы всем книгам предпочитаем Священное Пи­сание, которое у пророка Давида говорит не о прото-символах, но о царях арабских. И каган не называется прелатом аварским или казарским, и болгарский влас­титель не называется князем (ргтсерз), но царем или государем (сготтиз). Все они иначе титулуются, чем ты говоришь: у всех у них ты отнимаешь наименование «василевс», чтобы насильственно привязать этот ти­тул одному себе. И то вызывает смех, что ты говоришь по поводу императорского титула, что он не свойст­вен ни моим предкам, ни народу. Как же он не мой оте­чественный титул, когда он принадлежал уже моему деду, и как же он не свойствен нашему народу, когда из­вестно, что римские императоры происходили и из ис­панцев и исаврийцев и казар: разве ты, будешь утверж­дать, что эти народы превосходят франков религией или доблестями? Далее, возлюбленное братство твое удивляется, почему мы называемся римским, а не франкским императором, но следует прежде всего знать, что, не будучи римским императором, я не мог бы быть и франкским. Это имя и достоинство мы при­няли от римлян, у которых впервые появилось это вы­сочайшее достоинство, когда получили по божествен­ному изволению в управление римский народ, и город Рим, и матерь всех Церквей для защищения ее и возвели­чения, отсюда перешла на наш род и королевская и им­ператорская власть. Ибо франкские вожди назывались сначала королями, а потом императорами, именно те, которые помазаны были от руки Римского епископа. Так, Карл Великий, наш прадед, удостоившись помаза­ния от первосвященника, первый из народа и колена на­шего получил титул императора. Есть и другой способ достижения императорской власти помимо божественного изволения и безучастия первосвященника: одни получают это достоинство по простому предложению сената и народа, без собственного на то желания; другие ставятся в императоры воинами, а некоторые так просто, по капризу женщин, иные же другими способами приобретают власть в империи.

Но ты порицаешь и Римского епископа за его деяния, тогда порицай и Самуила, что он, презрев Саула, своего помазанника, помазал на царство Давида. Итак, любезнейший брат, перестань упорствовать, перестань склонять слух внушениям ласкателей. Франки принесли Господу разнообразный и обильный плод не только своим скорым обращением в христианство, но и тем, что обратили некоторых других. Конечно, к вам относится предсказание: отнимется от вас царство и дастся народу, приносящему плод (Мф., XXI, 43). Как Бог мог из камней восставить сыновей Аврааму, так был в состоянии из грубых франков приготовить преемников римскому императору. И как мы чрез веру стали семенем Авраамовым, а иудеи вследствие неверия перестали быть сыновьями Авраама, подобно тому мы через добронравие и православие приняли бразды Римской империи, а греки через злонравие и ложное исповедание перестали быть римскими императорами, изменив не только городу и столице, но даже и римскому народу и совсем забыв даже самый язык и переселившись совсем в другой город, столицу и народ и усвоив другой язык[36]. Но ты даешь обещание, что впоследствии, когда Богу угодно будет привести к совершению то, что мы поставили в совете нашем, мы можем получить и этот титул. Что касается нашего совета, я и теперь то же скажу, что прежде: не в моей власти изменять раз данное слово, я стою на нем без перемены. Но относительно титула, как доселе мы и отцы наши по плоти и крови носили его без умаления, так и на будущее время не преминем им пользоваться. Ибо у нас честь получается через отцов, а не чрез сыновей, и слава у нас переходит не от сыновей к отцу, но от отца к детям. Напоследок да будет известно, что тот сам не знает, что говорит, кто придает другому название «Рига»; хотя бы, как апостолы, ты говорил на всех языках, не исключая и ангельского, но не мог бы объяснить, от какого языка происходит это слово или какое достоинство обозначает этот варварский звук. Оно не имеет никакого смысла, и ты можешь толковать слово «Рига» как Rех разве как идиотизм собственного языка. Но если это не варварский, а латинский термин, то следовало бы, раз вы начали производить над ним свои операции, сделать с него правильный перевод на свой язык. И если бы сделан был подобный перевод, то что бы получилось, как не βασιλευς?. Это подтвердят все переводчики Ветхого и Нового Завета. Если тебе претит этот термин, когда он употреблен другими, я предлагаю тебе тщательно читать греческие и латинские источники или выскоблить слово βασιλευς, ибо на латинском rех значит то же самое, что βασιλευς на греческом.

Мы не можем прийти в себя от дальнейшего, что читается в письме вашего величества. Вы говорите, что в то время, как ваши, т. е. греки, вели осаду и храбро сражались под Бари, что будто бы в это время наши или только смотрели издалека, или проводили время в пиршествах и не оказали никакой помощи, и что поэтому нельзя было взять города. Тем не менее наши, «только смотря издалека или пируя», хотя были в весьма малом количестве, однако сделали на Бари нападение и с помощью Божией взяли город; ваши же, показываясь во множестве, как саранча, и после первого натиска, как кузнечики, растратив всю энергию в приготовлениях к делу, оказались негодны к настоящему бою. Ваше войско подобно саранче: быстро нападает, но немедленно ослабевает и, подобно кузнечику пе­ред ястребом, лишено способности сопротивления, по­чему оно, не оказав никакого подвига, неожиданно и тайно отступило, обнаружив храбрость по отноше­нию к некоторым христианам. Итак, брат, перестань смеяться над франками: они и у порога смерти не пре­небрегают едой и удовольствиями и при этом не забы­вают дела. А что касается того, что их было мало, что, собственно, удивляет вас: то ли что их было мало, или что при всем том они сделали много. Почему их бы­ло мало, я у же прежде объяснял вам, но так как ты сно­ва поднимаешь этот вопрос, то вот мой ответ. Мы долго ждали прибытия флота вашего и уже отчаялись видеть его и не думали, что в том году можем присту­пить к осаде Бари, поэтому мы позволили возвратить­ся на родину нашим воинам, оставив лишь небольшое число, какое казалось нам достаточным для того, что­бы препятствовать доставке съестных припасов. Вот почему появившийся неожиданно флот нашел на месте мало нашего войска. Однако же эта горсть, и еще зна­чительно уменьшившаяся в числе до взятия Бари вслед­ствие различных болезней, нанесла поражение трем эмирам, опустошавшим Калабрию, и погубила многих сарацин, чем оказала большую помощь вашим привер­женцам. Следствием этого было не только ослабление калабрийских арабов, но окончательное разрушение могущества султаната Бари и облегчение средств к его завоеванию. Надеюсь, что ты имеешь известие об этих трофеях от своих. Прошу, однако, вашу братскую лю­бовь не подвергать никакому наказанию патрикия Ни­киту за нанесенное им мне огорчение. Хотя он был дер­зок и груб по отношению к царству моему до такой степени, что возбудил сильное недовольство среди мно­гих преданных мне людей, которое нам удалось поту­шить лишь из любви и уважения к вам, тем не менее мы не находим достойным воздавать злом за зло. Почему просим, если ему угрожала какая кара, покрыть ее бла­госклонностью из любви к нам. По отношению к апокрисиариям апостольского престола не может быть, чтобы они были такими, каковыми рисует их ваше письмо. Эти лица избраны и одобрены папой из членов Церкви, известных продолжительной службой и ревно­стным исполнением своих обязанностей, и отправлены по желанию вашего величества. Посему было бы спра­ведливо, чтобы вы снарядили их назад под такой на­дежной охраной, чтобы они не могли сделаться жерт­вой нападения пиратов или других злодеев. Этим ты, навлек на себя большое неудовольствие как со стороны духовного отца нашего апостолического папы, так и всей Римской Церкви: так неосторожно и без охраны ты проводил от себя тех, кого так сильно ожидал от апостольского престола.

Патрикий же Никита, когда флот был поручен мес­тоблюстителю Адриану, как будто воспользовавшись этим, взял большую добычу с тех славян и, разрушив не­сколько городов, отвел в плен взятое в них население, и, однако, не было возвращено то, что потеряли вышеназ­ванные достопочтенные апокрисиарии[37]. Не можем не по­ставить вас в известность, говоря о разрушенных наших городах, сколько народу из нашей славянской земли без всякой пощады забрано в плен, о чем и говорить нельзя без волнения. Это неблаговидный проступок — напасть на беззащитные дома и грабить имущество тех самых на­ших славян, которые стояли со своими кораблями под го­родом Бари в готовности сражаться на общую пользу и не предвидели угрожавшего им с другой стороны бедст­вия. Относительно этого увещеваем и просим желанную любовь твою: прикажи немедленно загладить эту ошиб­ку и самих пленников возвратить назад, если только не пожелаешь окончательно разорвать соединяющий нас союз любви. Если же ты не поспешишь исправить этого, то не замедлит последовать нагие суровое мщение, ибо нельзя оставить безнаказанным то, что так безрассуд­но сделано было в презрение к нам. Точно так же мы были изумлены, когда прочитали в вашем письме отзыв о на­ших послах: будто они не умеют порядочно вести себя, ходят с обнаженным мечом, наносят удары не только животным, но и людям. Если это так, весьма мне досад­но, и было бы желательно увериться в этом. Однако на обращенные к ним тщательные вопросы они всемерно отрицали те действия, какие им приписываются. И как нет такого свидетеля, который бы подтвердил допод­линно, в чем они обвиняются, то и не остается никаких оснований для того, чтобы подвергнуть их наказанию. И, кроме того, мы не так воспитали их и не к тому приуча­ли, чтобы они поступали так, как вы утверждаете, так что незнаем, чему верить из всего этого. И совсем уже не­возможными кажутся слова, что-де не мечами, а зубами разорвали бы они наших, если бы не удерживал их страх перед тобой, так как ничего подобного они не сделали бы, если бы и не находились в твоей власти, и совсем бы не по­боялись ничего, если бы и находились в твоем царстве, и уже, конечно, не испугались бы не только такого числа, но и еще стольких же. Напоследок братство твое во Христе пишет нам по поводу Неаполя, что наш отряд вырубил там деревья и предал огню жатву, хотя Неаполь принадлежит твоей власти. Хотя этот город с древних времен был нашим, платя дань предкам наших благочес­тивых императоров, но мы от граждан Неаполя не тре­бовали ничего, кроме обычных обязанностей и кроме то­го, что относилось к их собственному благу: именно, чтобы уклонялись от сношений с неверными и перестали преследовать христиан, ибо неаполитанцы снабжают неверных оружием и продовольствием и другими необхо­димыми предметами, сопровождают их по всей при­брежной полосе нашей империи и вместе с ними столько раз пытались воровски нападать на область блаженного Петра, князя апостолов, так что на самом деле Неаполь кажется Панормом или Африкой. Когда наше войско преследует сарацин, этим последним для спасения следует только перейти в неаполитанскую область; нет нужды бежать до Панорма, стоит лишь попасть в Неаполь, по­быть там в безопасности, сколько понадобится, а потом опять неожиданно пуститься на грабеж[38]. Частомы ста­рались подействовать на них убеждением, но напомина­ния их только раздражали, так что они и своего еписко­па, который обращался к ним с увегцаниями избегать сношений с злодеями, изгнали из города и лучших граждан заключили в оковы.

Итак, любезнейший брат, да будет тебе известно, что наше войско, вспомоществуемое доблестию нашего верховного строителя, овладело городом Бари и вместе с тем удивительно ослабило и смутило сарацин Тарента и Калабрии и скоро бы их при помощи Божией унич­тожило, если бы только со стороны моря была затруд­нена для них доставка съестных припасов или прибы­тие свежих сил из Панорма и Африки. Почему, принимая в соображение то обстоятельство, что на твердой земле почти или никогда не бывает недостатка в на­шем войске, любезному братству твоему следовало бы озаботиться тем, чтобы назначить достаточный флот, который бы имел задачей не допускать с моря подвоза съестных припасов и в случае, если бы показа­лись значительные отряды этого гнусного племени, мог бы с удобством противостоять им. Ибо хотя стратиг Георгий искусно ведет дело и ревностно борется по мере возможности, но все же он не в состоянии выступить против неприятеля, если бы где показались многие не­приятельские корабли, так как в команде у него немно­го хеландий. И как некоторые сарацины, выходя из па-нормского разбойничьего гнезда и в надежде на защиту и помощь упомянутых неаполитанцев, разгуливают по Тирренскому морю, то необходимо немедленно послать флот и перехватать их, ибо они постоянно делятся до­бычей с калабрийскими сарацинами и ежедневно оказы­вают помощь Панорму. Поэтому, если будут перехва­таны эти разбойнические суда, это сильно повредит арабам Панорма и Калабрии. При помощи Божией под­чинив Калабрию, надеемся, к общему удовольствию, воз­вратить прежнюю свободу и Сицилии, что тем легче будет осуществлено, чем скорей они будут ослаблены, уничтожением разбойнических судов. Итак, нельзя медлитъ и не следует откладывать с посылкой флота, ина­че, получив с моря продовольствие или приняв подкреп­ление с прибывших агарянских судов, они запасутся средствами и усилятся до такой степени, что после трудно будет ослабить их. И напрасно наши отряды стали бы сражаться с ними на суше, если они с моря бу­дут получать продовольствие или подкрепления».

Изложенные в приведенном документе данные, весьма рельефно изображая положение борющихся сто­рон, прекрасно знакомят, с другой стороны, с местными элементами, принимавшими в этой борьбе участие. Как был слабо выражен в Южной Италии авторитет западно­го императора, это хорошо доказывает антихристиан­ская и ненациональная политика Неаполя и других горо­дов и составившийся против Людовика II заговор, вслед­ствие которого он захвачен был в плен беневентским герцогом в тот же самый год, как Бари возвращен был под власть христиан. В изучаемый нами период, несмот­ря на все ошибки византийского правительства и на уси­ление мусульманского флота на Средиземном море и как бы вопреки позорному по своей реальной правде признанию западного императора, что друзья и привер­женцы арабских корсаров обратили римскую Кампанию и Неаполь в пристанище для мусульман, сделав из этой страны второй Панорм и Африку, несмотря на все это: авторитет восточного императора стоял в Южной Ита­лии довольно высоко, и, что всего любопытней, он опи­рался на действительную силу, которую признает за ним император Людовик, именно на морской флот.

Между тем хотя после удаления Людовика из Южной Италии царь Василий должен был все свое внимание со­средоточить на восточных делах, итальянские дела тем не менее складывались довольно благоприятно для Византии. Та позиция, на которой так настойчиво дер­жался западный император: «моя твердая земля, а ваше море», — была совсем несовместна с планами византий­ского царя, и последний имел на своей стороне больше оснований. Беневентскому герцогу, после того как он дал свободу императору Людовику, не оставалось друго­го выбора, как отдаться под покровительство Византии и перейти вполне на сторону Василия. Вместе с этим должно было произойти радикальное перемещение центра тяжести политического влияния на сторону Ви­зантии. В течение ближайших годов, когда арабы пред­приняли новый набег на далматинское побережье, они нашли здесь себе соперника в адмирале Никите Орифе, который заставил их поспешно отступить на юг к грече­ским берегам и здесь нанес им полное поражение и уничтожил их флот. Когда затем царь Василий, по окон­чании похода в Малую Азию, мог снова обратить внима­ние на Запад, первым его предприятием было утвердить­ся на острове Кипр (9). Что касается Южной Италии, здесь интересы империи защищал патрикий Григорий, имев­ший пребывание в Отранто и носивший звание стратига и баила (10); на нем лежала обязанность объединить ланго-бардских князей и привлечь их на сторону Византии. Вслед за Адельхизом они примкнули к греческой партии и 25 декабря 876 г. сдали Бари стратегу Григорию. Это было громадным успехом царя Василия, обеспечивав­шим за ним господство в Южной Италии. Теперь Визан­тия, с одной стороны, имела твердое морское и сухопут- ное положение в Бари, с другой — опиралась на подчи­ненные ей города далматинского побережья.

Но занятому Византией положению угрожала серь­езная опасность со стороны мусульман, которые по смерти Людовика II надеялись снова начать наступатель­ное движение и не без успеха действовали на друзей и со­юзников Византии. Так, мусульманам удалось отвлечь Адельхиза от союза с Византией и тем снова нарушить установившееся было равновесие. В сущности от этого бо­лее всего страдала Италия, открытая нападениям и грабе­жам корсаров, как и в недавнее время: снова Неаполь, Гаета и Амальфи перешли на сторону арабов, а Беневент, Салерно и Капуя занимали выжидательное положение относительно империи. Но главным образом опасность грозила в Сицилии. Здесь империи принадлежали еще два главных пункта на восточном берегу острова: Сираку­зы и Таормина. Посредством морских стоянок в этих го­родах они продолжали до известной степени господст­вовать над Мессинским проливом и Калабрией. В 877 г. арабы решились на крайние меры, чтобы отнять у греков их последний оплот на острове. Африканский эмир Иб­рагим ибн-Ахмед соединил свой флот с сицилийскими галерами правителя острова Джафар ибн-Мохаммеда и в августе 877 г. начал осаду Сиракуз с суши и с моря (11). Это было громадное предприятие, требовавшее значитель­ного военного искусства и разного рода осадных орудий и машин, так как город был хорошо подготовлен к защи­те и снабжен необходимыми запасами. Сохранилось весьма наглядное описание современника девятимесяч­ной осады и последовавшего затем падения Сиракуз (12). Имея в виду политическое и военное значение города, равно как оказанную им силу сопротивления, трудно по­нять причину, почему царь Василий не принял всех мер к защите Сиракуз. Правда, в то время царский флот не на­ходился более под начальством известного Орифы, и но­вый адмирал Адриан, по-видимому, не обладал качества­ми своего предшественника, так как слишком много вре­мени дожидался в Южной Греции, в гавани Монемвасии, попутного ветра для движения к Сиракузам. Но следует также упомянуть и о том, что вина за промедление с по­сылкой флота падает на самого царя, который в это вре­мя занимался постройками (13). Между тем осажденные, не теряя надежды на прибытие помощи, испытывали край­ние бедствия от недостатка продовольствия, истощивше­гося от продолжительной осады. Мера хлеба, по словам Феодосия, покупалась чуть не на вес золота[39]; за штуку ро­гатого скота платили больше 1000 р. Птицы совсем не ос­талось, ни масла, ни сушеных фруктов, ни плодов нельзя было достать ни за какие деньги. Голод заставил питаться травой и шкурами животных; вследствие этого обнару­жились повальные болезни.

Наконец, и городские укрепления стали уступать действию подкопов и стенобитных машин. Когда обру­шилась наконец часть стены, куда направили арабы все свои усилия, судьба города была уже решена. Утром 21 мая 878 г. мусульмане ворвались в город и без всякой по­щады предали его огню и разрушению. Большинство жи­телей перебито, множество забрано в плен. Сам автор со­общенных выше подробностей о взятии Сиракуз нахо­дился в храме, когда начался грабеж. Толпа ворвалась в церковь, забрала найденные сокровища и захватила в плен местного епископа вместе с монахом Феодосием. Пленники отправлены в Палермо и оставались там в тес­ном заключении до 885 г., пока не были выкуплены цар­ским правительством. Город постигла страшная судьба: одних знатных погибло более 4000, несметная добыча досталась в руки арабов. Несколько воинов спаслось от общей гибели и достигло греческих берегов, где разнес­ло печальную весть о гибели Сиракуз. Стоявший в Мо­немвасии флот под предводительством Адриана пошел в Константинополь, но начальник флота не посмел пред­ставиться на глаза царю, а искал прибежища в храме св. Софии. В X в. патриарх Николай Мистик, говоря об этих печальных событиях, выражается: «Погибли Сиракузы, а за этим городом и вся Сицилия. Почему? По нерадению тогдашнего друнгария флота Адриана» (14).

По наблюдению исследователей занимающего нас времени, осада и взятие Сиракуз арабами имели большие последствия для дальнейшей западной политики царя Ва­силия. Ясно было, что империя в то время не обладала до­статочными морскими силами для борьбы с сицилийски­ми и африканскими арабами и что, кроме того, положение мусульман на восточной границе империи постоянно от­влекало ее внимание в другую сторону. После рассказан­ных событий царь Василий отказался от проведения твер­дой наступательной политики в Южной Италии, чем так определенно занята была первая половина его царствова­ния. Но империя имела такие важные интересы в этом на­правлении и так для нее настоятельна была необходи­мость обезопасить побережье Средиземного моря от му­сульманских наездов и опустошений, что заботы о флоте оставались на первом плане и в дальнейшем царствовании Василия, В Сицилии во власти империи оставались Таормина и Катанея, на которые теперь и направлены были усилия мусульман. Но большей частию происходила малая война, состоявшая в хищнических набегах, сопровождав­шихся вырубкой деревьев и уничтожением посевов. В 880 г. византийский флот под начальством Назара одержал по­беду над арабами у западного берега Греции, после чего часть взятых у неприятеля судов посвящена была в дар Ме-фоискому храму. Тому же адмиралу обязана была империя некоторыми победами, одержанными в Южной Италии, хотя до того времени, как последовало назначение в Ита­лию Никифора Фоки, военные столкновения в Италии да­леко не всегда оканчивались победой императорских стратегов. Никифор Фока взял несколько городов в Калаб­рии: Амантея, Тропея, Св. Северина, почти совсем изгнав мусульман из занятой ими области и внушив населению Южной Италии доверие к силе и авторитету царя. Папа Стефан V писал Василию: «Просим снарядить хеландии и снабдить их всем необходимым... пришли и воинов, кото­рые бы охраняли наши стены от набегов сарацин» (15).

 

Глава VI[40]

 

ОРГАНИЗАЦИЯ АРХИЕПИСКОПИИ

СВ. МЕФОДИЯ. ВСЕМИРНО-ИСТОРИЧЕСКОЕ

ЗНАЧЕНИЕ КИРИЛЛО-МЕФОДИЕВСКОГО ВОПРОСА

 

Путешествие славянских проповедников в Риме и за­вязавшиеся вместе с этим непосредственные отношения их с Римским епископом сопровождались весьма важны­ми последствиями столько же в личной судьбе их, сколько в истории просвещенных ими христианством народов. / Несмотря на усиленные старания исследователей выяс­нить побуждения, заставившие свв. братьев идти в Рим, или обеспечить основание приглашения их в Рим со стороны папы Николая I, все же этот вопрос в биографии солунских братьев остается и, вероятно, останется неясным. Если и принять как несомненное то, что сообщается в паннон-ских житьях и в Итальянской легенде, именно, что им бы­ло приглашение или приказание явиться в Рим, то нельзя было бы понять, почему же в Риме желали их видеть «как ангелов Божиих». Многое, конечно, объясняется в приеме, оказанном Константину и Мефодию, тем обстоятельст­вом, что они пришли в Рим с мощами св. Климентия, папы Римского, обретенными ими в Херсоне. Отсюда и торже­ственная встреча за стенами города, которая, однако, должна быть понимаема как религиозная процессия, от­сюда их и ласковый прием виновникам большого церков­ного торжества. Никак не следует забывать, что и в даль­нейшем почет и внимание в Риме славянским просветите­лям объясняется не столько их великими заслугами в деле миссии между славянами, сколько тем, что благодаря их благочестию и святости Римская Церковь имела счастие возвратить себе мощи св. Климентия (1).

Но Константин и Мефодий имели ожидать в Риме ре­шения вопроса по делу их проповеди в Моравии. Следует показать, что и самое приглашение их в Рим вызвано бы­ло именно как самой их проповедью, так и исключитель­ными условиями, с которыми соединена была проповедь: они читали Евангелие и другие священные книги на сла­вянском языке и совершали богослужение на народном языке новообращенных. Несмотря на новшества, допу­щенные проповедниками, которые в Римской Церкви во­обще не считались принятыми, папа Адриан II не поста­вил никаких затруднений ни по отношению к переводу Священного Писания на славянский язык, ни по вопросу о совершении литургий на народном языке славян: со­гласие и одобрение выражено в такой торжественной форме, какая должна была заставить замолкнуть всех не­доброжелателей к делу славянских проповедников. И са­ми они были обласканы, и ученики их получили посвя­щение в разные церковные степени./[41] Но возникает не­которое сомнение в искренности, римской курии по отношению к славянским проповедникам. Если они при­были в Рим в конце 867 г. или даже в начале следующего года, то для деловых переговоров о потребностях цер­ковной миссии между славянами не требовалось так мно­го времени, сколько на самом деле должны были провес­ти в Риме свв. братья. Случилось, впрочем, неожиданное и прискорбное событие: в феврале 869 г. умер Константин — тот самый из свв. братьев, которому принадлежит об­ретение мощей св. Климента, открытие славянской азбу­ки и перевод Священного Писания. В этом совершенно случайном обстоятельстве создалась новая связь с Ри­мом, получился новый мотив для расширения сферы римского влияния на начатое Константином и Мефоди-ем дело проповеди между славянами. Позволительно при этом напомнить, что как раз в это время слишком резко и настойчиво ставился вопрос о расширении сферы влия­ния как Западной, так и Восточной Церкви на новообра­щенную славянскую страну и что рядом с церковными притязаниями с запада шло и политическое движение на дунайские области.

Источники дают понять (2), что вопрос о погребении св. Константина-Кирилла в Риме был оспариваем Мефодием, который желал отправить его тело в Константинополь, но что латинское духовенство настояло на своем желании оставить его в Риме. Нужно также обратить внимание, что папа оказал Константину Философу исключительное внимание, приказав похоронить его в базилике св. Петра и в своей собственной раке. И спустя немного времени по просьбе Мефодия гроб св. Константина был торжествен­но перенесен в базилику св. Климента и похоронен «у правой стороны алтаря» (3), где почивали и мощи св. Кли­мента. Нельзя не видеть здесь торжественного признания со стороны Римской Церкви высоких заслуг св. Кирилла и желания приобщить его к популярнейшим святыням Рим­ской Церкви. Память о св. Кирилле сохранилась в Риме в связи с базиликой Климента (4). Может быть, даже совре­менным и во всяком случае самым древним памятником пребывания свв. братьев в Риме должна быть признана знаменитая икона Петра и Павла, хранящаяся в Ватикане, самое древнее упоминание о которой относится к 1192 г. Икона состоит из двух частей: верхняя представляет апос­толов Петра и Павла с кирилловскими надписями и в се­редине Спаса благословляющего, внизу четыре фигуры небольшого формата: папу, благословляющего склонен­ного пред ним монаха (обе фигуры в акре), и по бокам две монашеские фигуры с воздетыми молитвенно руками. В этих изображениях нельзя не видеть, по мнению боль­шинства исследователей, славянских просветителей: без­бородая фигура изображает Константина, а другая, с бо­родой — Мефодия. Папа Адриан, поднявший руку над го­ловой склоненного пред ним Мефодия, по всей вероятности, представлен в момент посвящения в епис­копский сан Мефодия, уже по смерти Константина. Второй памятник находится в базилике св. Климента (5). На нем фресковая живопись представляет целую группу: в центре Спаситель, перед ним коленопреклоненные свв. братья, по бокам архангелы Михаил и Гавриил, за ними апостол Андрей и папа Климент[42].

Чтобы не возвращаться к затронутому здесь вопросу об отношении римской курии к солунским братьям в 868 и ближайших годах, следует особенно выдвинуть слова Анастасия Библиотекаря, который лично знал Кирилла и Мефодия и не меньше самих греков был посвящен в дела Восточной Церкви. В письме к императору Карлу Лысому, помеченном 8 индиктом, т. е. написанном не позже 875 г., Анастасий ссылается на авторитет св. Кирилла по литера­турному вопросу в следующих выражениях: «Великий муж и учитель апостолической жизни, Константин Философ, который прибыл в Рим при блаженной памяти папе Адри­ане и возвратил своей кафедре тело св. Климента, часто го­ворил...»6 Не может, таким образом, возникать никакого со­мнения, что Римская Церковь при папе Адриане руководи­лась определенным воззрением на миссионерскую деятельность солунских братьев, находя ее полезною в ин­тересах Западной Церкви и считая возможным усвоить ее вполне Римскому престолу.

Почему наступил продолжительный перерыв в дея­тельности Мефодия, почему долго оставляли его в Риме, не давая ему свободы снова возвратиться к прерванному делу, этого нельзя объяснять желанием тормозить дело христианской миссии между славянами, как это часто высказывается в литературе. Чтобы не относить этого промедления исключительно к неискренности Римской Церкви, достаточно сослаться на происходившие тогда в Моравии политические смуты, которые довели эту стра­ну до крайне бедственного состояния и служили препят­ствием к продолжению в ней миссионерской деятельно­сти. Укажем на некоторые обстоятельства. Ростислав вообще не жил в мире с франкским государством, и дея­тельность солунских братьев служила для него средством организовать национальную Церковь без участия немец­кого духовенства. Он заручился преданными ему людьми между служилыми мужами немецкого короля и завязал сношения с родственными соседними народами. Вместе с мораванами в 8б9 г. поднялись чехи, сербы лужицкие и бодричи. Во главе больших ополчений стали Ростислав и племянник его Святополк, союзники моравского князя напали на Баварию и Тюрингию. Немецкий король Людо­вик заболел и должен был поручить свое войско сыновь­ям Карломану и Карлу. Успех был, однако, на стороне немцев, которые прошли в глубь Моравии до самой сто­лицы княжества, хорошо защищенного и оберегаемого Велеграда. Немцы отказались от осады и повернули на­зад, причем им нанесено было славянами несколько по­ражений в малой войне. Когда было заключено наконец перемирие, начались внутренние смуты в Моравии. Бли­жайший сосед Ростислава, Карломан, носивший звание герцога Баварии и маркграфа Восточной марки, всех бо­лее заинтересованный в ослаблении Моравии, вошел в тайные сношения с племянником Ростислава Святополком и подговорил его свергнуть дядю с престола. Таким образом в 870 г. моравский князь был лишен власти и вы­дан Карломану, которым он был ослеплен и заключен в монастырь. На место его стал Святополк, но союзник его Карломан стремился к тому, чтобы сделать Моравию за­висимой областью и лишить Святополка самостоятель­ности. Следствием этого были новые смуты, которыми воспользовался Карломан, завладел Моравией и разгра­бил государственную казну и княжеские сокровища в Велеграде (7). Изложенные обстоятельства вполне объясняют, почему славянским просветителям нельзя было возвра­титься в Моравию, которая все это время была жертвой войны и внутренней смуты; притом же и сам Ростислав, при котором начато было дело просвещения Моравии, потерял власть, племянник же его имел совсем иные взгляды на дело Кирилла и Мефодия. С другой стороны, нужно принять в соображение и формальные трудности, которые соединялись с вопросом о продолжении пропо­веднической деятельности между славянами.

Со времени вступления солунских братьев в сноше­ния с Римом начатое ими дело становилось, вследствие благожелательного к нему отношения Римского престо­ла, предприятием собственно Римской или во всяком случае Западной Церкви. Но для присвоения его Запад­ной Церкви в том особенном, боевом относительно Константинопольского патриархата смысле, какой уста­новился на практике к 869—870 гг., необходимо было считаться с тогдашним реальным положением полити­ческих влияний на Балканском полуострове и в особен­ности с церковными притязаниями как специально Рим­ской, так в частности Германской Церкви. Уже и Мора­вия, хотя она не успела еще в занимающее нас время войти непосредственно в сферу политического влияния Западной империи, в церковном смысле составляла при­надлежность немецкого епархиального церковного уп­равления, как это по крайней мере доказывали в IX в. не­мецкие епископы. Тем более строго ставились церков­ные притязания в тех областях, где сделаны были уже некоторые реальные завоевания со стороны латинского духовенства и где были начатки церковной организа­ции. Итак, в Моравии пока не было места для деятельно­сти св. Мефодия, да и в другой стране могли встретиться препятствия формального характера.

Наступил очень важный момент, когда папа решился дать св. Мефодию другое назначение и вместе с тем от­крыть ему широкую перспективу. Только жизнеописате-лем Кирилла отмечена подробность, что свв. братья на пути в Рим посетили паннонского князя Коцела, имевше­го свое пребывание в Мосбурге близ Балатонского озера. Теперь в 870 г. этот самый князь обратился к папе с прось­бой прислать ему Мефодия для проповеди и для устрой­ства богослужения на славянском языке. Как бы ни было само по себе малозначительно это обстоятельство в жиз­ни св. Мефодия, но оно выдвинуло его на высокую, можно сказать, мировую роль и придало политический ха­рактер всему просветительному делу. Коцел, приняв с че-стию проповедника, выразил неудовольствие, что папа не дал Мефодию духовного авторитета и не посвятил его в епископский сан, каковой давал бы ему каноническое право самостоятельно управлять всей областью Коцела. Его настойчивое ходатайство было принято во внима­ние, и в следующем году Мефодий был посвящен в архи­епископы Моравии и Паннонии. Это и было громадным политическим и церковным делом, на которое Римская Церковь могла решиться не скоро и не без всесторонне­го обсуждения предпринимаемого шага. Как бы ни су­дить о мотивах, вызвавших Рим на эту уступку, историк не может не признать, что учреждением архиепископии, объединявшей в церковном управлении большинство южных славян единством церковной власти и богослу­жебного языка, создавалась основа для церковной особ-ности славянского мира и что от этого церковно-адми-нистративного акта получает исходную силу кирилло-мефодиевский вопрос.

Вот почему ближайшие обстоятельства, стоявшие в связи с назначением Мефодия архиепископом на паннонскую кафедру, составляют предмет непрекращающихся литературных состязаний, с течением времени находя­щих себе новую пищу не в новых материалах, которых весьма мало, а в горячих симпатиях и антипатиях писате­лей. И прежде всего подвергаются сомнению и критикуют­ся основные источники. В самом деле, грамота папы Адри­ана, сохранившаяся только в славянском переводе в жиз­неописании Мефодия и надписанная: «Ростиславу, Святополку и Коцелу», составляющая ключ всего вопроса, до самого последнего времени служит специальной те­мой, в постановке которой расходятся ученые, одни стоя за подлинность грамоты, другие считая ее подложной (8). В связи с отношением писателя к грамоте Адриана II необ­ходимо стоит в зависимости взгляд его на грамоты Иоанна VIII и вообще на всю постановку вопроса об отношении Римской Церкви к делу солунских братьев. Ближайше ставится вопрос о том, когда папа разрешил св. Мефодию совершение литургии на славянском языке, а разрешение этого вопроса слишком близко касается оценки вообще отношения Рима к просвещению славян. Близко к этому основному вопросу стоит другой: в епископском или в священническом только сане отправлен был Мефодий к Коцелу? Не вступая здесь на путь полемики, мы отправляемся в изложении дальнейших фактов из того положения, что Римская Церковь в первые годы непосредственного соприкосновения с славянскими проповедниками оказывала им особенное внимание и готова была делать значительные уступки против установившихся в практике ее обычаев. К этому частию побуждала ее и неудача в сношениях с Болгарией, так как неуступчивость и настойчивость Римского престола привела Богориса-Михаила к мысли склониться на сторону Константинопольского патриархата, но что всего важнее, это то, что занимающие нас события должны быть изучаемы с точки зрения политической и церковной борьбы двух империй и двух Церквей. Патриарх Фотий в это именно время занимался разработкой вопроса о заслугах Восточной Церкви в деле христианской миссии между славянскими народами; именно тогда была им составлена и послана энциклика Восточным Церквам с обвинениями против Западной Церкви: разве не должна была Римская Церковь считать особенно счастливым и благоприятным обстоятельством, что присвоением себе дела солунских братьев она могла нанести большой удар притязаниям Константинопольского патриархата и положить вместе с тем пределы сфере влияния Византии. С этой точки зрения находящееся в Паннонском житии Мефодия распоряжение папы Адриана имеет свое оправдание и прекрасное объяснение.

По всей вероятности, в самом конце 869 г., если не в начале следующего года, Мефодий был отправлен в Паннонию к князю Коцелу с грамотой на имя Ростислава, Святополка и Коцела, в которой изложена и политическая задача миссии, и исключительные уступки с точки зрения церковной администрации и канонических правил.

 «До нас дошли слухи, — писал папа, — что вы со всем тщанием ищете спасения и что просили учителя не только у нашего престола, но и у царя Михаила. И он послал вам, так как мы не у спели этого сделать, философа Константина с братом. Они же, принимая во внимание, что ваша область принадлежит к апостольской кафедре, согласно канонам, явились к нам и принесли мощи св. Климента. И вот мы по размышлении решились послать к вам сына нашего Мефодия, посвятив его в священный сан вместе с его учениками. Это муж совершенного разума и правой веры, он будет проповедовать у вас, как вы желали, на вашем языке и совершать все богослужения, не исключая литургии и крещения, на славянском языке, как это начал по Божией благодати и по молитвам св. Климента Константин Философ».

Давая далее общее разрешение в том же смысле и для будущих проповедников, папа сделал ограничение лишь по отношению к чтению Апостола и Евангелия на литургии в том смысле, чтобы сначала читался латинский текст, а потом славянский перевод. Деятельность св. Мефодия в Паннонии была весьма кратковременна. Можно догадываться, что она встретила препятствия и затруднения со стороны других проповедников и бывших в стране духовных лиц, почему Коцел отправил св. Мефодия в Рим с просьбой дать ему сан епископа и организовать независимое церковное устройство в его стране. Подробностей о ходе этого дела нигде не сохранилось, но нужно допустить, что уже в 870 г. папа посвятил Мефодия в епископский сан и вместе с тем дал ему права и привилегии Паннонской архиепископии. Это есть кульминационный факт в жизни св. Мефодия, и потому выяснение его представляет особенный исторический интерес.

Паннонский архиепископ по прибытии в область Коцела оказался на первых же порах своей деятельности в чрезвычайно странном положении. Несмотря на формальное право, присущее ему вследствие распоряжения Римского престола, и вопреки всем привилегиям, за ним торжественно признанным, он оказался в глазах местной власти, бывшей там до его прибытия и, бесспорно, прини­мавшей участие в просвещении страны христианством, неизвестным самозванцем, вступившим в чужую епархию и совершающим незаконные действия. Дабы выяснить это обстоятельство, сопровождавшееся тяжелыми последст­виями для св. Мефодия, нужно принять в соображение, что область, вошедшая в пределы архиепископии Мефодия, не была совершенно свободной в церковном отношении, что учреждением Паннонской епископии собственно восста-новлялось прежнее церковное учреждение и до некото­рой степени нарушались те церковные границы и установ­ления, которые стали входить в жизнь со времени распро­странения на придунайские области власти Каролингов. Но рядом с этим формальным затруднением выдвигалось гораздо более существенное и совершенно новое в прак­тике Западной Церкви: допущение народного языка в бо­гослужении. Значение этих вопросов в деятельности св. Мефодия прекрасно выдвигается в официальном доку­менте, составленном немецким духовенством не позже 873 г. и назначенном для подачи императору или папе (9). /С этим документом нужно основательно ознакомиться./

Записка об обращении в христианство баварцев и хорутан, имеющая специальный интерес и для славянской истории вообще, задается целью доказать на основании исторических фактов право немецкой Зальцбургской ар­хиепископии на духовную власть в Паннонии и вместе с тем незаконность назначения епископа Мефодия в эту об­ласть. Из этого видно, что главным образом этот документ направлен против распоряжения папы, организовавшего архиепископию без ведома Зальцбургского архиепископа, которому якобы принадлежала Паннония. Время состав­ления записки определяется следующим местом:

«С той поры, как по воле государя императора Карла жители Восточной Паннонии стали управляться зальцбургскими епископами, до настоящего времени про­шло 75 лет».

Полагая, что автор ведет счет с 798 г., когда любимец Карла епископ Арно был назначен в эту страну с епископскими полномочиями, составление записки следует отно­сить к 873 г.

«Во весь этот период, — продолжает составитель записки, — ни один епископ не имел духовной власти в этой пограничной земле и ни один чужеземный пресвитер не смел более трех месяцев исполнять в ней церковные требы, не представив предварительного увольнения от своего епископа».

Нельзя не признать за этим документом важного ис­торического значения, ибо в нем собраны сведения из истории Паннонии, каких нельзя теперь найти в других источниках. Любопытно, между прочим, что автор начи­нает свой рассказ с прибытия к хорутанам Само и его княжения; с конца VIII в. его сведения становятся подроб­ней, и в особенности выдвинуто участие зальцбургского духовенства в просвещении страны христианством. По­следним архиепископом упомянут Адальвин, о котором прибавлено, что он непосредственно и лично предпола­гает управлять славянскими землями[43]. Ввиду всех этих обстоятельств назначение епископом Мефодия затрону­ло исконные права немецкого духовенства, которое не могло долее держаться в Паннонии и принуждено было уступить место тому духовенству, которое поставил Мефодий и которое начало отправлять богослужение и учить на славянском языке.

Прежде чем отмеченные сейчас факты доведены бы­ли до сведения светских и духовных властей и прежде чем принято было какое-либо решение по возникшему со сто­роны Зальцбурга протесту, местоблюститель архиеписко­па Адальвина архипресвитер Рихбальд, находя свое поло­жение совершенно невозможным, удалился в Зальцбург и поставил свое духовное начальство в известность о про­исходящем в Паннонии. Здесь немедленно приняты были более чем решительные меры непосредственно против Мефодия. Не считаясь с волей Римского епископа, не при­знавая за Мефодием никакого канонического права на епископские действия и относясь к нему, как к самозван­цу, Зальцбургский архиепископ в ноябре 870 г. пригласил его в Регенсбург пред духовный Собор для суда. Что про­исходило на этом Соборе и по каким основаниям св. Ме-фодий был признан преступником и присужден к тем­ничному заключению, в котором содержался два с поло­виной года, об этом мы ничего не знаем, кроме краткой заметки в житии Мефодия. У него, по-видимому, требова­ли отчета, на каком основании он проповедует «в нашей» области; ответ его заключался в следующем: «Если бы я знал, что это ваша область, я бы не пошел в нее, но так как это область св. Петра, то мне не в чем оправдываться пе­ред вами».

Период содержания св. Мефодия под стражей «в Швабии» до конца 873 г. составляет и в каноническом, и в дипломатическом отношении наиболее невыяснен­ный вопрос. Почему Римский епископ не оказал надле­жащего содействия архиепископу Мефодию; почему те славянские князья, в землю которых назначен он был ар­хиепископом, не заступились за него с той энергией, ко­торая требовалась положением дела? Нельзя, наконец, скрывать и того, что Мефодий и мог и должен был искать поддержки у царя и Константинопольского патриарха. Ввиду полной беззащитности, в которой оказался посвя­щенный папой Адрианом в архиепископы Паннонии и Моравии славянский проповедник, возбуждается мно­жество второстепенных вопросов по отношению к зани­мающему нас эпизоду, в решении которых нельзя прий­ти к бесспорным данным. И прежде всего, как относить­ся к учреждению Паннонской архиепископии? По дальнейшему ходу дела следует думать, что с вопросом о возобновлении Паннонской епископии, с епископской кафедрой в Среме (Sirmium), соединялась мысль о непо­средственном подчинении Паннонии Римскому престо­лу. По церковному преданию Западной Церкви, апостол Андроник, один из 70, был насадителем христианства в придунайских областях и первым епископом Сремско-паннонским — в IV в. Паннонская епископия распространилась на весь Иллирик. Но в эпоху движения гуннов и авар христианство погасло в этих странах, и об еписко­пии было забыто. Ясное дело, что здесь сталкивались ин­тересы Римской Церкви с правами Зальцбурга: интересы Рима поддерживались преданием, права Зальцбурга ос­новывались на исторических конкретных фактах, про­тив которых мог, впрочем, возражать Константинополь­ский патриархат на основании распоряжения Льва Исавра о церковном Иллирике. Пока продолжалось уп­равление Римской Церковью Адриана II, Мефодию, не­смотря на его жалобы и донесения, не было оказано из Рима помощи. По смерти его 12 декабря 872 г., с вступле­нием на папский престол Иоанна VIII, отношение Рима к Паннонскому архиепископу радикально изменилось.

Судить о причинах, которые бы объясняли такое странное отношение немецкого духовенства и самого Римского престола к судьбе Мефодия, два с половиной го­да томившегося в заключении, мы лишены всякой воз­можности. Читая краткое известие об этом в житии Мефо­дия, что «его сослали и держали в заключении, пока не уз­нал апостолик и не послал на них клятву, запретив им богослужение, пока его держат», можно бы думать, что по­добное слишком безучастное отношение к важнейшему в жизни Мефодия событию не может принадлежать пре­данному ему ученику, а представляет собой чужую вставку, но самый факт засвидетельствован бесспорными офици­альными документами папской канцелярии. Преемник Адриана был хорошо ознакомлен с вопросом о Паннон­ской архиепископии, так как занимал значительную должность при Церкви еще при Адриане II и был весьма заинтересован в том, чтобы новообращенные славянские земли, Моравию и Паннонию, во что бы то ни стало удер­жать в непосредственном подчинении Римской кафедры. Таким образом, в первые месяцы 873 г. дело св. Мефодия обратило на себя внимание нового папы и вызвало ряд писем и распоряжений, которыми документально под­тверждается и иллюстрируется то, что кратко и сухо изло­жено в Паннонском житии.

Папа принял ряд весьма энергичных мер, чтобы выяс­нить дело о Паннонском архиепископе. Прежде всего он объяснил Людовику Немецкому, в области которого нахо­дился Зальцбургский архиепископ, всю неоснователь­ность притязаний немецкого духовенства на Паннонию.

«Многие разнообразные и очевидные указания могли бы заставить твою мудрость убедиться, что Паннонская епархия издревле составляет привилегию апостоль­ской кафедры. Военные смуты помешали некоторое вре­мя посылать туда епископов... но права святой Римской Церкви неотчуждаемы, их не изменяет время и не унич­тожает никакое деление государств, да и самые римские законы в церковных делах устанавливают давность во 100 лет» (10).

Король не хотел ссориться с папой из-за притязаний баварского духовенства и предоставил ему полную свобо­ду в устроении Паннонии. Таким образом, протест бавар­ского клира, выразившийся в самовольных его действиях, был строго осужден высшим церковным авторитетом. Сделав распоряжение об освобождении Мефодия, папа приказал архиепископу Адальвину восстановить Мефодия в его церковных правах, а светским властям рекомендовал его как достойного заместителя Паннонской кафедры. В высшей степени любопытна отправленная папой булла славянскому князю Мутимиру, в которой ему рекомендует­ся «по примеру предков возвратиться к подчинению Пан­нонской кафедре и епископу Мефодию оказать пастыр­ское почтение» (11). Какое серьезное значение приписывал папа занимающему нас вопросу, видно из инструкции, данной легату, епископу Павлу Анконскому, отправленно­му для устройства церковных дел в Германии и Паннонии. Содержание этой инструкции знакомит с общим взглядом на дело, который папский легат должен был проводить в своих сношениях с официальными учреждениями и лица­ми. Между прочим, здесь выставляется положение, что апостольский престол имеет издавна право на посвяще­ния и административные распоряжения по всему Иллирику, что сроки не имеют значения для тех областей, которые подвержены варварским вторжениям. По отношению к архиепископу Паннонии легату даются специальные на­ставления. Он должен в сношениях с епископами Зальцбургским, Пассавским и Фрейзингенским, которые участ­вовали в осуждении Мефодия, держаться того положения, что назначен для восстановления на кафедре Мефодия, лишенного свободы в течение трех лет, а не для суда и что на основании декреталий его следует сначала восстано­вить в епископском сане, а затем привлечь к отчету, дабы через полтора года, облеченный правами, он мог присту­пить к решению своего дела[44].

«В случае, если бы Адалъвин с Германрихом захотели привлечь нашего епископа к суду, — продолжает инст­рукция, — скажи им: вы, не имея канонических оснований, осудили епископа, назначенного апостольским престо­лом, посадили его в темнику, подвергали заушениям, ли­шили права совершать священные службы и три года держали в удалении от кафедры, хотя он в течение это­го времени неоднократно обращался к апостольскому престолу письменно и чрез послов. Вы не имели права со­ставлять Собор для суда над епископом, но вы упорно старались этого не признавать и ныне притворяетесь, что ищете судебного следствия помимо апостольского престола, между тем я получил миссию на тот конец, чтобы, наложить на вас запрещение совершать священ­ное служение на столько времени, сколько по вашей вине былудален от епископского служения тот достопочтен­ный муж, а он, с другой стороны, столько времени имеет право пользоваться вверенной ему епископией без всяких хлопот и беспокойства, сколько по вашей вине он нахо­дился в удалении. Затем вы можете явиться пред апос­тольский престол, который рассудит вас. / Когда про­изойдет спор между архиепископами и не будет соглаше­ния, нет другого суда над ними, как суд патриарха. /Не следует пользоваться никаким предлогом, чтобы тебе или брату Мефодию не посетить Святополка, хотя бы то возбраняли названные епископы и стали делать не­приятности».

Приведенные черты наказа легату Павлу Анконскому бросают много света на отношение Римского престола к делу св. Мефодия и еще более заставляют пожалеть, что Паннонское житье в этом столь важном обстоятельстве оказывается таким кратким и несообщительным. Самым значительным фактом следует признать то, что папа, не одобряя самовольных распоряжений баварских еписко­пов и поручив своему легату наложить на них запрещение, оставляет за собой право впоследствии призвать на суд в Рим ту и другую сторону, т. е. баварских епископов и Мефо­дия. Из отдельных распоряжений, относящихся к первым месяцам того же года, следует упомянуть еще специальное письмо на имя епископа Пассавского (12). Ему отдается при­каз явиться в Рим вместе с епископами Павлом Анконским и Мефодием, дабы дать отчет в преступлениях, соделан-ных по отношению к Мефодию, причем на него наложено отлучение за то, что он был груб и жесток с Мефодием, подвергая его темничному наказанию и жестоким мучени­ям от холода и непогоды и удалив его от управления вве­ренной ему Церковью, а на Соборе епископов наносил ему удары хлыстом. А епископ Фрейзингенский, также подвер­женный отлучению за незаконные действия против Мефо­дия, между прочим, обвинен был в том, что своевременно не уведомил папу о несправедливых действиях против епископа Паннонского и даже на допросе в Риме отрицал свое с ним знакомство, хотя был главным виновником всех нанесенных Мефодию огорчений (13).

По всей вероятности, легату папы предстояло дать надлежащее направление делу о Паннонской архиепис-копии, т. е. дать свободу Мефодию, восстановить его в же­стоко нарушенных его правах и дать ему всяческое удов­летворение. Вся эта сторона дела в Паннонском житье совсем не отмечена; переход св. Мефодия в Моравию по требованию князя Святополка оказывается для автора как будто счастливым выходом из затруднительного положе­ния, в которое его поставило недостаточное знакомство с действительным состоянием дела. Здесь мы стоим перед большой загадкой в биографии св. Мефодия. Папа Иоанн VIII, наказав баварских епископов и дав, по-видимому, полное удовлетворение Паннонскому архиепископу, сде­лал ли или нет какие-либо ограничения относительно славянского языка в богослужении? Обыкновенно ссыла­ются на якобы утраченное письмо папы от 873 г., в кото­ром заключалась статья о запрещении славянского языка и на которое есть указание в последующих (14) официаль­ных актах. Но так как с этого времени большинство фак­тов, касающихся жизни Мефодия и Паннонской архиепископии, подвергается спорам и сомнениям, то и хроноло­гия запрещения богослужения на славянском языке испытывает одинаковую судьбу с другими событиями из жизни св. Мефодия.

Из всех указанных актов римской канцелярии выясня­ются как желание папы направить деятельность солунских братьев в интересах Римского престола и вместе с тем сло­мить упорство баварского духовенства, так и сожаление о постигшем св. Мефодия несчастии и старание дать ему полное удовлетворение. По-видимому, первоначальным намерением Иоанна VIII было немедленно послать Мефо­дия к Коцелу в Паннонию, где и началась епископская его деятельность до заключения, дав ему самостоятельное по­ложение как своему легату, — на это находим указание в инструкции епископу Павлу Анконскому, в этом же смысле он высказывается в переписке с Карломаном. Но в следую­щем году резко изменившиеся политические обстоятель­ства дали другое направление делу. Именно к этому време­ни закончилась смута в Моравии, вызванная изменой Свя­тополка, который выдал немцам своего дядю Ростислава и сам в свою очередь попался в плен Карломану. Следствием этого было временное занятие Моравии немецким вой­ском и передача страны в управление графам Восточной марки Вильгельму и Энгильскальку. Но это вызвало взрыв народного неудовольствия. В лице Славомира появился народный герой, поднявший движение против чужезем­цев и заставивший их искать защиты в укрепленных горо­дах. Между тем королевич Карломан пришел к мысли воз­вратить Святополка в Моравию, поручив ему усмирение бунта и восстановление немецкого потрясенного автори­тета. Прикидываясь верным слугой Карломана, Святополк с немецким войском проник до самой столицы Моравии Велеграда и расположился лагерем под его стенами, как будто с намерением начать осаду. На самом же деле он го­товил отмщение Карломану и вошел в тайные сношения с мораванами, предлагая им захватить немецкий лагерь. Не подозревая враждебных планов, немцы не были приготов­лены к защите и подверглись неожиданному и жестокому избиению. Мало было семейств, говорит современный ле­тописец, в Баварии, Австрии и Хорутании, которым бы не приходилось оплакивать своих близких (15).

Карломан, пораженный неожиданным оборотом дел, должен был примириться с совершившимся фактом, а Свя­тополк, наученный несчастиями и опытом, стал заботить­ся о восстановлении за Моравией того положения, какое она начала приобретать при Ростиславе. В ближайшее за­тем время (872—873) рядом блестящих побед Святополку действительно удалось, с одной стороны, обезопасить Мо­равию со стороны немецкого короля, с другой — усилить себя союзами с родственными славянскими народами16. Следствием осмотрительной политики его было то, что немецкий король Людовик в 874 г. предложил Святополку заключить мир. Это известный в славянской истории дого­вор в Форхгейме, которым прочно была установлена по­литическая и церковная независимость Моравии. Нет со­мнения, что в переговорах в Форхгейме было дано место и делу Шпионского архиепископа: личным влиянием на ко­роля Людовика папа достиг того, чтобы на будущее время Моравия была свободна от вмешательства баварского ду­ховенства и чтобы более не поднималось вопроса о ста­ринных правах. На некоторое время, во всяком случае, враждебное движение против Паннонского архиепископа было потушено.

Чтобы дать себе отчет в условиях дальнейшей мисси­онерской деятельности Мефодия, нужно прежде всего припомнить, что еще папой Адрианом он был назначен архиепископом Паннонии и Моравии, но что вследствие как военного положения Моравии, так и личных весьма неблагоприятных условий он до 874 г. не мог посетить Мо­равии. Ряд писем и распоряжений папы Иоанна VIII, рас­смотренных выше, предоставляет Мефодию ранее данные ему церковные права в Паннонии и Моравии и обеспечи­вает за ним церковный авторитет, без сомнения немало поколебленный темничным заключением. Так как главная цель папы заключалась в том, чтобы вновь организован­ную епархию поставить в непосредственную зависимость от Рима, то естественно было ожидать, что самая полити­ческая судьба Моравии и Паннонии не могла быть чужда ему и что распространение власти Святополка на сосед­ние славянские племена не могло не встречать сочувствия со стороны Римского престола.

В какой степени совпадали задушевные желания Ме­фодия с той ролью, которая ему, природному греку и при­верженцу Константинопольского патриархата, ставшему по смерти брата во главе совершенно нового и громадной важности дела христианской миссии между славянами и национального их возрождения, выпадала под защитой и указаниями Римского престола, интересы которого были прямо противоположны греко-славянским историческим стремлениям, — эта в высокой степени интересная пробле­ма остается до сих пор маловыясненной, да, может быть, и навсегда останется гадательной. Для солунских братьев су­щественным вопросом в их просветительной между славя­нами деятельности был славянский язык как орудие пропо­веди христианства и как язык богослужения. В этом они на­ходили могущественное средство воздействия на простой народ, но в этом же было отличие их миссии от всякой дру­гой, тогда известной. Проникнуть в психологию Кирилла и Мефодия после того, как они на долгие годы прекратили всякие сношения с Константинополем и вошли в непо­средственные живые отношения к Риму, оказывается со- вершенно трудным, и вопрос о том, до какой степени ис­кренни католические писатели, говорящие о латинстве св. Мефодия, никогда не перестанет занимать историка.

В период от 874 г. около четырех лет св. Мефодий на­ходился в княжестве Святополка Моравии, управляя об­ширной епархией из стольного города Велеграда. Это пе­риод наибольшего напряжения миссионерского и просве­тительного дела. При содействии приготовленных им учеников и помощников Мефодий распространял пропо­ведь христианства, строил церкви и посвящал священни­ков. Тогда же продолжено было дело перевода священных книг на славянский язык. Рядом с успехами в христиан­ском просвещении Моравия в занимающий нас период да­леко раздвинула свои политические пределы, и постепен­но этим расширена была область церковного влияния ар­хиепископа Мефодия. Тогда был заключен родственный союз между моравским и чешским княжеским домом, и на­чалось просвещение христианством Чехии, тогда же по­литическое и церковное влияние Моравии перешагнуло за Карпаты. Сам папа содействовал тому, чтобы церковная власть Мефодия распространилась на часть сербов и хору-тан. Таким образом, то положение биографа св. Мефодия, что расширение политических границ Моравии шло ря­дом с распространением христианства, вполне оправды­вается событиями.

Но в дальнейшем весь успех христианской миссии между славянами находился в зависимости от взглядов Святополка на кирилло-мефодиевское дело. Как бы ни смотреть на политические склонности и внутренние обрядовые и национальные расположения Мефодия, нельзя быть двух мнений насчет того, что его деятель­ность между славянами должна быть оцениваема не только с точки зрения греческого обряда, но еще и в связи с протестом Восточной империи и Константино­польского патриархата против Западной империи и ла-тинско-римской Церкви. Этого нельзя оспаривать пото­му, что в судьбе Мефодия исходная мысль его миссии сказывается на каждом шагу. Весьма важным обстоятельством в этом отношении были политические воз­зрения Святополка и его личные отношения к Мефодию. На первых порах цели князя и архиепископа, каза­лось, вполне совпадали: для того и другого важно было создать в Моравии оплот национальной Моравской Церкви с народным языком в богослужении и с нацио­нальным духовенством. При полном единодушии и до­верии между князем и архиепископом обеспечен был широкий успех политической и церковной миссии, и Святополку предстояло сыграть громадную роль в куль­турной и политической истории Восточной Европы, ибо подобного же благоприятного сочетания обсто­ятельств, какое было в занимающий нас период, для ис­тории славян едва ли можно указать до переживаемых ныне событий, но этот момент был пропущен и вместо ожидаемой пользы принес непоправимый вред.

Судить о личных расположениях Святополка мы мо­жем по его делам. Это был бесспорно весьма даровитый и умный деятель, который умел понять все выгоды и найти средства для достижения преследуемых целей. Но свою личную власть он ставил выше национального дела и мало останавливался пред средствами для достижения личных целей. Вследствие давних и близких сношений с западны­ми соседями, у которых он и жил некоторое время и кото­рым выдал своего дядю Ростислава, Святополк должен быть причислен, если пользоваться нашей терминологи­ей, к лишенным национальной почвы людям: едва ли он придавал значение славянскому языку в богослужении и едва ли видел в греческом обряде средство к завоеванию славянами национальной и политической самостоятель­ности. Быть же заслоном Восточной империи и патриар­хата против франкской державы и латинской Церкви он не желал и, как можно догадываться, не видел в этом насто­ятельной необходимости. По всей вероятности, Мефодий был тяжел для Святополка по своей принципиальности и прямолинейности и не мог получить над ним преобладаю­щего влияния. Первое время по прибытии в Моравию он постарался очистить страну от немецкого духовенства и назначить на церковные должности людей своего собст­венного пострижения и из своих учеников. Но с течением времени при известном безразличии князя к вопросам культа немецкое духовенство проникло снова в Моравию, нашло доступ даже ко двору и вошло в доверие князя. Ра­зузнав слабые стороны князя и потакая его страстям, оно возбудило в неосмотрительном Святополке недоверие и подозрительность к Мефодию. Жизнеописатель Климен­та (17), ученика Мефодия, в следующих словах рисует это по­ложение дела.

«Святополка, человека грубого и невежественного, обошедши коварством, сделали они всецело участником своего учения. Да и как он, раб женских удовольствий, не внимал бы больше им, чем Мефодию, который отмечал гибельное для души зло в каждом удовольствии? Ибо что изобрел Евномий для привлечения к себе учеников, то при­думал также и безумный народ франков, т, е. снисхожде­ние к грехам. Святополк, развращенный ими, вовсе не об­ращал внимания на Мефодия и даже враждебно относил­ся к нему. И чего не говорил ему с лаской, какими угрозами не устрашал князя великий!»

Как на той почве, которая отмечена в биографии Климента, так в особенности на вопросе о правоверии Мефодия и введенном им обычае совершения литургии на славянском языке возникли серьезные недоразумения, на выяснении коих необходимо остановиться. / Когда и почему возникли подразумеваемые недоразумения меж­ду Римским престолом и славянскими проповедниками? Это в высшей [степени] тонкий вопрос, постановка кото­рого зависит от взгляда на акты, вышедшие из папской канцелярии и имевшие прямое отношение к делу Кирил­ла и Мефодия. Нужно при этом заметить, что Паннонское житье Мефодия совсем не считается с официальными ак­тами, как будто бы их не существовало, между тем для со­временного исследователя единственное средство выйти из весьма запутанного положения, в каком находится этот вопрос, заключается в официальных актах, которы­ми определяются некоторые факты и дается их хронология. Уступая наговорам врагов Мефодия, которые успели заподозрить в глазах князя чистоту учения его, Свято­полк в 878 г. отправил в Рим преданного ему пресвитера Иоанна, вручив ему письмо к папе по поводу своего архи­епископа. Этого письма не сохранилось, но о содержа­нии его можно судить по ответному письму папы, поме­ченному 14 июня 879 г. В этом письме, уверяя Святополка в своей любви и выражая пожелание, чтобы всемогущий Бог утвердил его в правой вере, папа Иоанн переходит к главному предмету, переданному ему чрез пресвитера Иоанна, в следующих словах.

«Убеждаем твердо держаться того учения, которое преподает Римская Церковь со времени апостола Петра и которое распространяет по всему миру. В этом учении нагии предшественники воспитали ваших предков. Если бы, — продолжает папа, — кто-либо, даже ваш епископ или какой пресвитер, стал благовествоватъ вам иное, то вы из ревности к Богу должны отвергнуть ложное уче­ние и твердо держаться предания апостольского пре­стола. Мы весьма удивлены, что архиепископ Мефодий, рукоположенный и отправленный к вам папой Адрианом, учит совсем не так, как он устно и письменно обещал св. престолу. По этому поводу мы писали ему, чтобы он не­медленно явился к нам и лично засвидетельствовал, так ли он верует иучит, как обещал, или же нет» (18).

Тем же письмом получено и письмо к Мефодию.

«Вверенный тебе как духовному пастырю народ ты должен был своей проповедью вести к спасению, номы из-вестилисъ, что ты не то проповедуешь, что св. /Римская Церковь приняла от самих апостолов, и вводишь народ в обман. А потому приказываем безо всяких отлага­тельств явиться к нам, дабы мы лично от тебя услыша­ли, такли ты веришь иучишъ, какустно и письменно обе­щал св. Римской Церкви, и дабы точно ознакомиться с твоимучением. Слышали еще, что литургию совершаешь на варварском, т. е. на славянском, языке, между тем письмом, отправленным с епископом Павлом Анконским, тебе было воспрещено совершать священнослужение на этом языке, только на латинском и греческом принято совершать литургию во всей Церкви Божией, рассеянной по всей земле и распространенной во всех народах. Что же касается проповеди и беседы к народу, на это нет за­прещения, так как и псалмопевец увещает все народы славить Господа, и апостол говорит: всякий язык испове­дает, что Иисус есть Господь во славу Бога Отца»[45].

В официальных актах ясно выдвигается кроме веро­исповедных мотивов, т. е. кроме обвинения в догматичес­ких отступлениях, еще особенный вопрос церковной практики, совершение литургии на славянском языке, ко­торому, однако, суждено было играть в кирилло-мефодиевском вопросе не менее значения, чем догматическим от­ступлениям. Эти акты не только ставят против Мефодия подозрение в его уклонении от чистоты учения Римской Церкви, но усугубляют сущность взведенного на него об­винения двумя отягчающими обстоятельствами: 1) он яко­бы давал клятву в Риме по отношению к тем догматичес­ким особенностям, несоблюдение которых ему теперь вменяется, 2) он не исполнил ясного и определенного ука­зания папы относительно славянского языка[46] в богослу­жении, каковое преподано ему было чрез известного уже легата, епископа Павла Анконского. Что касается догмати­ческой стороны дела, выражающейся в принятии Римской Церковью догмата Filioque, этим вопросом мы займемся несколько ниже, теперь же сосредоточим внимание на во­просе об языке. Нигде с такой определенностью не расчле­нен этот вопрос, как в приведенном документе: с одной стороны, проповедь и церковные молитвы — на это нет за­прета, с другой — совершение литургии на славянском — варварском языке подвергается запрещению. Но так как сущность предпринятого солунскими братьями миссио­нерского подвига выражалась в применении славянского языка и к проповеди и к богослужению и так как этот язык, на который они переводили книги Священного Писания, а их непосредственные ученики стали передавать всю до­ступную им умственную и литературную производитель­ность, стал могущественным культурным средством для всех славян, то ясна и обязательна потребность, которая привела Мефодия к решению усвоить славянский язык в своей епархии не только для проповеди и совершения обычных треб, но и для литургии.

Отношение Римского престола к этому вопросу со­ставляет трудно разрешимую загадку. Не может быть со­мнения, что в Риме хорошо была известна практика, принятая Паннонским архиепископом, и что на эту осо­бенность обращали внимание папы, как вообще лица не­мецкого духовенства, частию остававшиеся в его епар­хии, так и те епископы, которые в свое время судили Ме­фодия и подвергли его заключению. Ввиду этого большинство католических исследователей вопроса, чтобы спасти положение, отрицает подлинность письма папы Адриана II, в котором ясно дается разрешение со­вершать богослужение на славянском, и заподозривает точность известий, заключающихся в житьи Кирилла. Но этим далеко не устраняются ожидающие нас трудности. Не говоря о прочем, категорическое запрещение славян­ского языка в 879 г. взято будет назад тем же папой в сле­дующем году. Кроме того, в приведенном выше письме к Мефодию находится ссылка на сделанное уже ранее за­прещение в этом смысле через легата Павла Анконского. Хотя этот легат в том же году справлял миссию на Восток и вел в Константинополе важные переговоры, но нельзя никоим образом думать, что папа имеет в виду эту новую миссию епископа Павла: конечно, нет, напротив, делает­ся намек на 873 г., т. е. на время, когда Мефодий был вос­становлен в своем епископском праве после насильст­венного его заключения в темнице. Если же действительно последовало запрещение еще в 873 г., то трудно по­нять основания, по которым оно могло быть допускаемо в области, на которую Римский престол смотрел как на подчиненную.

Возвращаясь к письму папы, мы должны сказать, что архиепископ Мефодий, нимало не медля, предпринял пу­тешествие в Рим в сопровождении доверенного лица князя Святополка, по имени Семисисны. В конце 879 г. он явился в Рим, где должен был представить объяснения по поводу предъявленных к нему обвинений, но, к сожале­нию, нам нужно ограничиться лишь деловыми актами, и притом между ними недостает иногда самых важных, другие же подвергаются спору или признаются подлож­ными. Независимо от состояния источников, которые при всей их скудости все же дают основания для главных выводов, необходимо здесь считаться с особенностями характера папы Иоанна VIII. Нельзя не удивляться широ­ким дипломатическим способностям этого церковного князя, которому пришлось играть выдающуюся полити­ческую роль. Он умел с большим искусством выпутывать­ся из всяких затруднений, но вместе с тем для этого он пользовался всякими средствами. Весьма легко он шел на всякие союзы, если они были полезны в данное время, но с большим хладнокровием и нарушал их. Из страха перед сарацинами и в надежде возвратить утраченную Болга­рию он охотно вошел в соглашение с Византией и без особенной борьбы признал патриархом отлученного и осужденного Фотия и почтил его похвалой. Теснимый, с одной стороны, в Италии местными герцогами и нападе­ниями сарацин и утративший, с другой стороны, надежду на слабых Каролингов, Иоанн VIII не раз обращал заис­кивающий взор на Восток и готов был поступиться ради союза с Восточной империей некоторыми существенны­ми интересами Западной империи. В продолжение своей десятилетней церковной деятельности он не раз круто менял политику, переходя от немецких Каролингов к французским и наоборот. В 879 г. положение папы было из самых затруднительных. Если в интересах немецких Каролингов он готов был наложить руку на особенности греческого обряда в Паннонии и Моравии, то в интере­сах церковной области и для защиты римских владений ему выгодней было считаться с влиянием в Южной Ита­лии царя Василия (19). Папа оказался весьма сговорчивым и уступчивым, когда Мефодий представил ему необходи­мые объяснения. В Риме не заметили ничего подозри­тельного в деятельности Мефодия и не нашли разницы между его вероучением и догматикой западных богосло­вов. Следствием переговоров Мефодия с папой было но­вое разрешение славянского языка в совершении литур­гии и признание правоверности его.

От 880 г., когда Мефодий возвратился из Рима, сохра­нилось письмо к князю Святополку, в котором папа выражает свой взгляд на поднятый вопрос и вместе с тем делает новые распоряжения насчет администрации Паннонской Церкви. В этом письме встречаются такие по­дробности, которые трудно согласовать с позднейшими актами, касающимися кирилло-мефодиевского вопроса, поэтому большинство западных исследователей считает этот документ подложным (20). Приводим в главных частях содержание этого документа. Похвалив Святополка за приверженность к св. престолу, засвидетельствованную Мефодием, и поощрив его на будущее время оставаться преданным и верным сыном Римской Церкви, папа уве­домляет его о деле архиепископа Мефодия.

«Достопочтенного архиепископа вашего мы спра­шивали в присутствии братьев наших епископов, так ли он исповедует Символ веры и читает его во время ли­тургии, как это принято св. Римской Церковью, уста­новлено сев. отцами на 6 Вселенских Соборах по еван­гельскому Христову авторитету. Он публично заявил, что верует и читает сообразно с апостольским и еван­гельским учением, как приняла св. Римская Церковь и как заповедано отцами. Поэтому мы, находя его правовер­ным во всех церковных доктринах и полезным для Церк­ви, снова отправили его к вам для управления вверенною ему Церковью. Вы же примите его как своего пастыря с честию и уважением и радостию, ибо мы утвердили за ним привилегию архиепископата и навсегда оставили ее неприкосновенною... дабы он по каноническим прави­лам имел непосредственное попечение о всех церковных делах и устроил их как бы пред очами Божиими. Пресви­тера Викинга, присланного тобою, мы посвятили в епи­скопа Нитрянской Церкви и повелеваем ему во всем по­виноваться своему епископу поучению канонов; желаем, чтобы ты по согласию с архиепископом прислал к нам и еще способного пресвитера или диакона, чтобы мы по­святили его в епископы другой Церкви. С этими двумя нами рукоположенными епископами ваш архиепископ, по апостольскому преданию, может затем рукопола­гать епископов в другие места, где могут и должны быть епископы».

Указав далее, что весь духовный чин княжества Мора­вии, будут ли то славяне или иноземцы, обязан подчинени­ем архиепископу Мефодию и что непокорные и непо­слушные подвергаются отлучению от Церкви и даже из­гнанию из пределов княжества, письмо папы, наконец, выражает заключение Римского престола по поводу сла­вянского языка.

«Мы одобряем славянские письмена, изобретенные Константином Философом, на которых правильно воз­даются хвалы Богу, и разрешаем повествовать и изъяс­нять на этом языке чудесные деяния Господа нашего И. Христа, ибо не на трех только, но на всех языках писа­ние повелевает воздавать хвалу Богу. И нисколько не противно истинной вере и правому учению петь обедни на том же славянском языке или читать Евангелие или чтение из Ветхого и Нового Завета в хорошем переводе и вообще отправлять обычные дневные службы, ибо тот, кто создал три языка — еврейский, греческий и ла­тинский, — создал и все прочие языки в честь свою и сла­ву. Впрочем, повелеваем во всех церквах земли твоей ра­ди вящей торжественности читать св. Евангелие сна­чала на латинском, потом уже в славянском переводе для тех, кто не в состоянии понимать латинского текста, как это и делается уже в некоторых церквах. Если же тебе и твоим вельможам предпочтительней слу­шать литургию на латинском языке, то мы даем это разрешение».

Приведенный акт составляет один из важнейших моментов в суждении о деятельности Мефодия. Для не­предубежденного читателя легко видеть, что это письмо вообще внушено чувствами расположения к архиепис­копу Мефодию. Уж если кто мог бы подделать этот акт, так тот, cui prodest, т. е. в чью пользу он составлен. Но письмо сохранилось только на латинском языке, в сла­вянских материалах для жизни свв. братьев, где бы так важно было его использовать, его нет. Следует при этом заметить, что одна черта в нем, именно посвящение Ви­кинга, сделанное едва ли с ведома Мефодия и во всяком случае далеко не в интересах мира и согласия в архиепископии, никоим образом не могла быть внесена славян­ским фальсификатором. Устраняя сомнения в подлин­ности приведенного письма, мы должны, однако, обра­тить внимание на некоторые черты, обличающие в нем значительную неискренность и двоедушие. Ясное дело, что против Мефодия было выставлено крупное обвине­ние в догматическом смысле. Об этом говорится в пись­ме папы, это же было причиной раздора епископа Мефо­дия с немецким духовенством в 869—870 гг., окончивше­гося заключением его под стражу. Догматический вопрос — это учение о происхождении Св. Духа и от Сы­на (Filioque). В первый раз он начинает заявлять о себе в сношениях между Восточной и Западной Церковью в де­ле Фотия, который выдвинул это догматическое обвине­ние против латинской Церкви в своей энциклике и вме­сте с тем заявил, что проповедники, посланные папой Николаем I в Болгарию, читали уже Символ веры с при­бавкой. Не входя здесь в подробности постепенного воз­никновения этого учения в Церкви, мы не можем, одна­ко, не остановиться на той стороне вопроса, которая ка­сается непосредственно св. Мефодия. Уже не один раз поднимался в Риме голос, что Мефодий не правоверен, и каждый раз обвиняемый представлял объяснения, кото­рые удовлетворяли Римский престол. В настоящем слу­чае Мефодий подвергался допросу на суде римских епи­скопов, но сделанные им при этом показания и объясне­ния привели к заключению, что обвинения против него не были справедливы. Как объяснять этот вопрос в при­менении к Мефодию, получившему посвящение от папы и действовавшему не в области Константинопольского патриархата, — напротив, как будто совсем забытого в Константинополе? Едва ли можно в данном случае от­правляться из весьма мало обоснованного мнения о принадлежности свв. братьев к одной из политических партий (21), враждовавших тогда в Константинополе, фотианцев и игнатианцев. В своей архипастырской дея­тельности Мефодий ничем не мог выразить своих поли­тических симпатий, имевших практическое применение в патриархате, а не в Риме или Велеграде. Итак, прини­мая во внимание условия, в которых воспитался Мефо­дий, нельзя ни минуты сомневаться, что он исповедовал Символ веры без прибавки, что в этом заключалась глав­ная причина козней и наговоров на него князю Свято-полку и что на этом главным образом опирались доносы на него в Рим. По отношению к принятой папой роли в деле Паннонского архиепископа следует принять в со­ображение, что решение прямо поставленного вопроса о догматическом исповедании, которого держался Ме­фодий, допускало возможность именно так отнестись к нему, как отнеслись в Риме в 880 г.

Из предшественников Иоанна VIII папа Лев III (795— 816) энергично восставал против внесения Filioque в никейский Символ. При том же папе в Иерусалиме возник спор между греками и западными монахами из-за при­бавки к Символу, причем греки называли франков самы­ми страшными еретиками, а последние могли бы смело отвечать, что тогда и папа еретик. Иоанн VIII в перепис­ке с Фотием принимает несколько неопределенное по­ложение к вопросу о Filioque, именно, он порицает изме­нение в Символе (22). Находя достаточно оснований отнестись благожелательно к патриарху Фотию и восстано­вить мир между Римской Церковью и патриархатом, Ио­анн VIII имел полное право признать данное на Соборе показание Мефодия и его исповедание веры согласным с апостольским и евангельским преданием и соответст­венным с учением Римской Церкви, так как, по-видимо­му, не было поставлено категорического вопроса о происхождении Св. Духа. Признавая в этом смысле орто­доксию Мефодия, папа, однако, дал некоторое удовле­творение и недоброжелателям его, посвятив, едва ли с согласия его, епископом немца Викинга для области Нитры, входившей в Моравскую епархию. Так как папе бы­ло хорошо известно внутреннее состояние моравской паствы, в которой были две враждебные партии — сла­вянская и немецкая — и так как в Риме нисколько не сомневались в симпатиях князя Святополка к немецко-латинской партии и в холодности к Мефодию, то в на­значении Викинга нельзя не усматривать желания под­крепить именно враждебную Мефодию партию и внести в страну повод к новым раздорам и смутам. Таким обра­зом, со времени возвращения в Моравию архиепископ Мефодий начал испытывать новые испытания. Немецкая партия, во главе которой стоял теперь епископ Викинг, получив доступ ко двору и пользуясь влиянием на Свято­полка, старалась всячески рассорить его с Мефодием и снова возбудить к нему недоверие. Пущена была даже в обращение грубая клевета, что переданное Мефодием князю послание папы есть подложный акт, что Викингу даны из Рима секретные поручения и что, наконец, Ме­фодий не признан архиепископом. Для разъяснения всех этих недоразумений Мефодий должен был снова обратиться к папе. От 23 марта 881 г. папа отвечал на жа­лобы Мефодия следующим письмом. Выразив ему похва­лу за ревность к православной вере и заботы о распрост­ранении ее, папа продолжает:

«Как мы соболезновали тебе, узнав из твоего письма о разных неприятностях, тебя постигших, можешь су­дить из того, что, когда ты изложил перед нами учение св. Римской Церкви, мы признали его вполне истинным и засвидетельствовали о том нашим посланием князю Святополку, которое, как ты знаешь, было к нему отправле­но, а другого письма к нему мы не писали и ни ему, ни то­му епископу ни явно, ни тайно не делали никаких поруче­ний; тем менее можно думать, что мы взяли клятву от этого епископа, когда между нами не было даже легкого разговора по этому делу. Итак, пусть прекратится вся­кое сомнение в этом смысле... Не предавайся слишком унынию за все искушения, но лучше радуйся за все, по апо­столу. Но если бы ты пришел снова к нам и выразил те огорчения, какие навлек на тебя названный епископ, мы, разобравши дело, дали бы ему законное решение, и он по­терпел бы должное наказание за свое упорство»[47].

Приведенное письмо, как последний подлинный и датированный акт, относящийся к Мефодию, заключает в себе как для католических, так и православных иссле­дователей и мыслителей самые твердые основания для их выводов. Поэтому позволим себе возвратиться к нему. Из него главным образом можно почерпать надежные и бесспорные данные по отношению к мероприятиям Римского престола насчет установления мира и спокой­ствия в Моравско-паннонской архиепископии; из него только, за утратой обращения св. Мефодия к папе Иоан­ну в 880 г., можно делать заключения о тяжком положе­нии, в какое был поставлен Мефодий вследствие подло­гов и гнусной клеветы, какую позволил себе вновь назна­ченный помощник его Викинг. Подлога Викинга нельзя ни скрыть, ни оправдать — в этом отношении нет разно­гласия в школах, разделяющих писателей[48]. Мы должны лишь настаивать на той мысли, что едва ли Викинг, мо­нах бенедиктинского ордена из Рейхенау, мог быть удач­но выбран в качестве помощника Мефодия и весьма со­мнительно, чтобы этот последний, если бы спросили его мнения, не остановился выбором на действительных учениках своих, которым и суждено было впоследствии продолжать его дело. Ближайшие события и показали, что присоединением Викинга немецкая партия при Рим­ском престоле успела создать в Моравии вторую Цер­ковь, антимефодиевскую, и что эта последняя нашла за­щиту и покровительство при дворе князя Святополка, первого резко выраженного антинационалиста в исто­рии славян. Дошло или нет до Святополка подлинное письмо папы, в котором давалось полное удовлетворе­ние архиепископу Мефодию и торжественно признава­лось его православие, об этом можно делать лишь догад­ки; но Викингу достаточно было того, на что делается на­мек в письме папы. Чтобы унизить авторитет Мефодия, он пустил слух, что ему сделаны секретные поручения и что он клятвенно обязался следить за Мефодием и на­блюдать за тем, как он исповедует свои верования. Ин­трига, тем более могущая повредить Мефодию и лишить его твердости и необходимого авторитета, что в конце концов он сам естественно начинал подозревать папу в неискренности с ним. Хотя в ответе своем папа открыто заявляет, что никаких секретных переговоров с Викин­гом не было и что особенных поручений ему не было да­но, но вместе с тем весьма знаменательно выражение neque aliae literae nostrae ad cum directae sunt, т. е. что к Святополку я не посылал никакого другого письма. Оно важно в том смысле, что показывает реальное существование подобного письма и ставит вне всякого сомнения учи­ненный епископом Викингом подлог. Нет сомнения, что при доброй воле и благорасположении папа Иоанн не только мог, но и должен бы был приказать расследовать дело о подлоге и, во всяком случае, отозвать Викинга, присутствие которого возбуждало в Моравии смуту и раздоры. Об этих внутренних отношениях в стране прекрасная страничка сохранилась в жизнеописании Мефодия, где в таких выражениях указывается движение враждебной Мефодию партии (иопаторская ересь).

«Папа дал нам всю власть, а Мефодия приказал вы­гнать вон и осудил его учение. И собрались на совещание моравляне и захотели выслушать письмо папы; большин­ство выражало сожаление по этому случаю, так как при­вязано было к своему пастырю, за исключением весьма малого числа легко[49] поддающихся посторонним внушениям. Когда стали читать папское послание, то в нем найти полное признание правоверия архиепископа Мефодия, равно и подтверждение того, что ему вручены от Бога и от апостольского престола все славянские страны».

Самым существенным обстоятельством остается, в смысле оценки положения архиепископа Мефодия, то, что подлог подчиненного ему епископа остался без должного наказания и даже, по-видимому, не подвергался расследо­ванию. Самая же молва о правоверии, которая под рукой была раздуваема Викингом и его приверженцами и кото­рая не встречала отпора в Святополке, угрожала в будущем весьма тяжкими последствиями. В конце 882 г. умер папа, с которым Мефодию пришлось иметь неоднократные лич­ные сношения, ближайшие его преемники до Стефана V не обнаруживали интереса к делам Моравской Церкви, и этим временем хорошо воспользовались недоброжелате­ли Мефодия. Нужно думать, что борьба партий и раздраже­ние между приверженцами национальной Церкви и латино-немецкого обряда доходило до крайней степени, как можно догадываться по некоторым намекам в сказаниях о жизни Мефодия. Князь явно держал руку Викинга, давая фактическую и официальную поддержку латино-немецкой партии, и уже был готов на самые крайние меры: «на­тянул уже лук и обнажил меч против Мефодия, но приоста­новился, не спустил стрелы и вложил меч в ножны» (23). Со стороны национальной партии также приняты были экстренные меры. Архиепископ Мефодий прибег к церковно­му наказанию против непослушного и строптивого по­мощника, он произнес против него отлучение. Некоторые исследователи, становясь на сторону врагов Мефодия, вы­сказывают порицание этой мере, но с точки зрения цер­ковной практики и по каноническим правилам принятое Мефодием распоряжение вполне оправдывается положе­нием дела (24). В таких, несомненно весьма тяжких, условиях протекли последние годы деятельности Мефодия. / Мы не думаем отстаивать одиноко стоящее известие жития Ме­фодия, что он в свои последние годы жизни посетил еще раз Константинополь: для этого не находится достаточно оснований и, кроме того, это не подтверждается из визан­тийских источников. /

Прежде чем говорить об оставленном Мефодием культурном и церковно-историческом наследстве, мы должны еще возвратиться к последним годам его жизни, с которыми жизнеописания его соединяют окончательные меры к организации национальной Церкви. Именно на это время падает перевод на славянский Нового Завета, что не было исполнено при жизни св. Кирилла. Как гово­рится в житьи Мефодия, удалившись от суеты, он взял в помощь двух священников и переложил на славянский все книги Священного Писания, а равно Номоканон, или собрание правил для церковной администрации. К сожа­лению, эти известия слишком кратки и малоопределенны для выяснения переводческой и литературной деятельно­сти солунских братьев, которая должна получить разре­шение с точки зрения историко-филологических и лите­ратурных исследований. Взамен того можно привести не­сколько данных о церковной области, находившейся в зависимости от него. В этом отношении необходимо отметить, что политическое положение Моравии при Святополке в значительной степени обусловливалось христианским просвещением страны и организацией на­циональной Церкви. Широкое распространение его гос­подства на соседние славянские страны сопровождалось расширением церковной власти архиепископа Мефодия.

Можно относиться с недоверием к легенде о сношениях его с угорским королем, о личном путешествии в Чехию и о крещении князя Боривоя и Людмилы и проч., но если эта легенда не передает реального факта, то несомненно в ней выражено представление об области распростране­ния греческого обряда и национальной Церкви, как это было введено и установлено просветительными трудами солунских братьев. С 882 г. у Святополка началась жесто­кая война с сыном Карломана Арнульфом, которому при­надлежала власть над соседними с Моравией и Паннонией частями Каринтии и Восточной марки, или Нижней Паннонии. Следствием этой войны было политическое присоединение к Моравии всей той части Паннонии, которая тянула к Моравии в церковном отношении со времени учреждения Паннонской архиепископии. Со­хранились известия о двух походах Святополка против Арнульфа, из них первый сопровождался опустошением Верхней Паннонии, поход же 884 г. был так удачен для него, что имел последствием весьма выгодный для Мора­вии мир в Кенигштеттине, по которому Паннония и Хо-рутания присоединены были к Моравии. Святополкова держава, начинаясь от самой Дравы и простираясь к Ду­наю, на севере и востоке переходила за пределы собст­венной Моравии.

Но внутреннее состояние княжества внушало серьез­ные опасения за ближайшее будущее. Архиепископ Мефодий, удрученный годами и непосильной борьбой с враж­дебной ему партией, руководимой Викингом, прибег к по­следнему средству, какое предоставляли ему церковные правила: он подверг отлучению Викинга и его привержен­цев. Следствием этого было то, что на Мефодия сделан был со стороны епископа Викинга донос, поддержанный, как можно догадываться, и письмом Святополка. Как от­неслись в Риме к событиям Моравской Церкви, об этом мы будем судить на основании знаменитой в кирилло-ме-фодиевском вопросе буллы папы Стефана V от 885 г. (25) Нужно думать, что как отлучение, произнесенное Мефодием на Викинга, так и сделанный на Мефодия донос относятся к 884 г., это можно заключить из того, что ответ папы по делам Моравской Церкви, составленный на имя князя Святополка во второй половине 885 г., рассматрива­ет Мефодия еще в живых, между тем как он умер б апреля 885 г. Следует думать, что последние дни были омрачены сознанием критического положения, в каком находилась Церковь: архиепископ Мефодий не мог не сознавать, что все дело его жизни подвергается крайнему колебанию, что враждебные силы подкопались под выведенное им здание и готовы разрушить его. Он принял, впрочем, все зависевшие от него меры на случай смерти. Когда прибли­женные заметили упадок его сил, то спросили: «Кого ты хочешь назначить преемником себе?» Он показал на од­ного из учеников, по имени Горазда, и сказал: «Это из ва­шей страны благородный муж, он хорошо научен латин­ским книгам и православен. Да будет над ним Божья воля и ваша любовь». Когда в Вербное воскресенье народ со­брался в церковь, Мефодий, не будучи в состоянии встать с постели, благословил народ и князя и предсказал свою смерть через три дня. Он погребен в Велеграде в церкви св. Девы Марии.

До какой степени напряжения дошла борьба в 884 г., это дает понять содержание письма папы Стефана V. Нужно думать, что немецкая партия имела сильное влия­ние в высшем обществе и вполне пользовалась располо­жением князя. Она искусно овладела обстоятельствами, создавшимися вследствие произнесенного архиеписко­пом Мефодием отлучения на епископа Викинга и его приверженцев, под которыми следовало подразумевать и самого князя. Это заставило прежде всего всех недоволь­ных Мефодием соединиться и вызвать вмешательство Римского престола в положение Моравской Церкви. Яс­но, что в том документе, который составлен был в Веле­граде от имени князя и который представлен был папе самим епископом Викингом, не столько трактовалось о догмате, составлявшем в то время камень преткновения между двумя Церквами, сколько о настроениях в Морав­ской Церкви, которые делали невозможным дальнейшее управление Мефодия. Нужно думать, что назван был в этом акте и заместитель его. Папа в своем ответе прямо и отвечает на это желание князя, рекомендуя ему епископа Викинга как заместителя Мефодия, совершенно упуская из виду то обстоятельство, что Мефодий еще занимал ка­федру. Как эта часть письма, так и заключительная, в ко­торой дается князю разрешение в случае нужды изгонять из пределов Моравии всех тех, кто не будет подчиняться Викингу, представляют собой вопиющее нарушение свет­ских и церковных законов. Фактически, как ниже будет видно, ученики Мефодия, находившиеся уже в священ­ном сане, в силу этого жестокого разрешения были обре­чены на беспощадную травлю и издевательство. Наконец, что касается того места письма, которое упоминает о Ме-фодии, нельзя сомневаться, что главный материал для об­винения был доставлен лично Викингом. Именно из это­го мутного источника заимствовано известие о том, что будто св. Мефодий раз дал клятву на гробе апостола Пет­ра не совершать на славянском языке священные службы и литургию. Уже та крайняя мера, которая им была при­нята против Викинга и немецкой партии, прекрасно под­тверждает, что Мефодий именно не способен был на ус­тупки и что в славянском языке и в греческом обряде он усматривал главный смысл и значение своей просвети­тельной миссии между славянами.

В то время как мероприятия папы Стефана переданы были чрез того же Викинга князю Святополку, велеградская кафедра оказалась уже вакантна за смертию Мефодия. Но умерший архиепископ перед смертию назначил себе преемника в лице Горазда, это осложняло несколько дело и ставило затруднения для установления нового церков­ного строя. /Прежде чем знакомить с ходом событий по смерти Мефодия, возвратимся к письму папы. /

Письмо папы Стефана V к Святополку, составляя точку отправления Римской Церкви во взгляде на миссию Ки­рилла и Мефодия между славянами на все последующее время, заслуживает внимательного изучения. Приводим в главнейших чертах его содержание.

Вступительная часть выражает много лестных похвал князю.

«Ты, — говорит ему папа, — со всею ревностью дове­рился князю апостолов, избрав его наместника своим главным патроном пред всеми князьями сего преходящего века, и препоручил себя со всеми своими боярами и наро­дом его защите. И мы имеем о тебе всегдашнее попечение и при помощи Божией окажем тебе покровительство во всех делах, касающихся твоего спасения. Зная твое горя­чее стремление к православной вере, мы получили лучшее свидетельство того в твоем обращении кматери св. Рим­ской Церкви, главной между всеми Церквами по присущей ей привилегии, данной блаженному Петру, князю апосто­лов... Истинный фундамент веры, на котором Христос основал свою Церковь, есть три лица, Отца и Сына и Св. Духа, совечные Себе и соравные; у этих трех лиц одна бо­жественная природа, одна субстанция, одно божество, одно величество, в них различие не есть смешение, раз­ность не есть разделение. Разность в том, что одно лицо Отца, другое Сына и особое Св. Духа. Отец ни от кого, Сын от Отца, Св. Дух от того и другого, будучи той же суб­станции, что Отец и Сын[50]». После довольно обширной дог­матической части папа говорит: «Этого довольно тебе для того, чтобы исповедовать словом и верить сердцем, но не исследовать свыше сил. Эту веру, основанную Госпо­дом на апостоле и апостолах, содержит святая католи­ческая Церковь; просим и заповедуем твердо соблюдать ее. В этой вере мы нашли церковно воспитанным и достопо­чтенного епископа Викинга, любезнейшего собрата, ко­торого и возвратили к вам для управления вверенной ему Церковью, ибо признали его преданным тебе и во всем о тебе пекущимся. Прими его как духовного отца и своего пастыря с честию и должным почтением, поелику ока­занную ему честь воздаете Христу, по словам Его: прини­мающий вас, Меня принимает, и кто Меня принимает, принимает пославшего Меня. Он, итак, будет иметь по­печение о всех церковных делах и должностях и, имея пред очами страх Божий, да устрояет их по правде, ибо дол­жен будет дать отчет за души вверенного ему народа». После обширного отдела, посвященного установлению правил латинской Церкви о посте, папа переходит нако­нец к тому лицу, осуждением которого продиктовано все письмо. «Нас чрезвычайно удивило, что Мефодий продол­жает упорствовать в суеверии и в раздорах и не печется о строительстве и о мире. Если дело действительно нахо­дится в том положении, как нам доносят, то мы вполне осуждаем его суеверие. Анафема же, с пренебрежением к католической вере произнесенная, пусть обратится на главу изрекшего. Ты же и народ твой невинны пред судом Св. Духа, если без изменения содержите веру, проповедуе­мую св. Римскою Церковью. А как тот же Мефодий позво­лил себе совершать на славянском языке божественные службы и священные таинства и литургию, хотя давал священную клятву на теле блаженного Петра отнюдь не продолжать этого впредь, то мы, в ужасе перед проступ­ком его клятвопреступления и дабы на будущее время ни под каким видом никто не позволил себе этого, запрещаем властию Божиею и нашею апостольскою (славянский язык в богослужении), под страхом отлучения от Церкви, за исключением тех случаев, когда делается поучение про­стому народу или читается Евангелие и Апостол в хоро­шем переводе на местный язык[51]. Непокорных и непослушных, заводящих несогласия и соблазны после первого и вто­рого увещания, если не последует исправления, позволяем исторгнуть из недр Церкви, как сеятелей сорных трав. Но дабы одна зараженная овца не испортила всего стада, по­велеваем нашим авторитетом схватить виновных и вы­гнать из земли вашей».

Положение славянской партии в Моравии, по смерти архиепископа Мефодия, представляется в следующем ви­де. Она была сильна своею численностию, но не влияни­ем: до 200 священников оставил Мефодий в своей епар­хии. Партия эта имела своего представителя в Горазде, еще самим Мефодием назначенном себе в преемники. Го­разд ратовал против незаконного самоуправства Викингова, защищал своего учителя. «Но дерзкая партия немец­кая, — говорится в жизнеописании Климента, — устрани­ла его от управления Церковью, и с тех пор ересь поднимает голову и вооружается против православных учеников Мефодия». Существенным различием этих пар­тий было учение об исхождении Св. Духа, жарко защища­емое с той и другой стороны; споры были так сильны, не­довольство между партиями так велико, что дело едва не доходило до драки; наряду с этим князя Святополка про­должали более и более вооружать против учеников Ме­фодия. Чтобы положить конец борьбе партий, Святополк сделал такое постановление, по которому несогласные с учением немецкого духовенства лишались покровитель­ства законов.

«Достанет ли слов рассказать, — говорит жизне-описатель Климентов, — как воспользовались немцы своим перевесом? Одни вынуждали согласие на измыш­ленный догмат, другие ратовали за учение отцов; одни приготовились все предпринять, другие все выстра­дать. Стали бесчеловечно мучить приверженцев Гораз­да, грабили жилища их, соединяя нечестие с любостя­жанием, других, обнаживши, влачили по колючим рас­тениям и так поступали с почтенными мужами и людьми, перешедшими уже за границы мужеского воз­раста; а которые из пресвитеров и диаконов были моло-ды, тех продавали жидам... Тех же, которые имели сан учительский, как Горазд, уроженец моравский, знаток греческого и славянского языка, назначенный Мефодием на епископскую кафедру, как пресвитер Климент, муж красноречивейший, и Лаврентий, и Наум, и Ангеляр, — тех и других многих, заковавши в цепи, бросили в тем­ницу. Только Бог, утешающий униженных, не оставил без помощи и этих сев. мужей. Случилось сильное земле­трясение; устрашились жители города, удивлялись и недоумевали, что бы значило это знамение. Подошедши к темнице, они увидели, что оковы спали с заключенных и они пользуются своею свободою. Потом обременили их оковами, гораздо более тяжкими; но по прошествии трех дней опять произошло землетрясение, и слышен был при этом голос с неба, и спали с заключенных оковы. Ничего этого богопротивники не сказали князю, но под­вергли праведников тем же истязаниям. Эти события происходили в отсутствие князя, если бы он был дома, не потерпели бы исповедники истины таких бедствий; хотя и был он особенно привержен к франкам, но боялся и святых мужей, особенно небесного знамения, три ра­за повторявшегося. После таких бесчеловечных муче­ний, не позволивши святым даже подкрепиться пищею, передали их воинам с приказанием разогнать по раз­ным странам, прилегавшим к Дунаю, присудив таким образом небожителей к изгнанию из своего города. А во­ины вывели их из города, раздели и тащили по дороге об­наженными, мечами и копьями ударяли их по плечам и по бедрам. Отведши далеко за город, оставили их там, а сами погили в обратный путъ».

Изгнанные из Моравии, ученики Мефодия направля­ются в Болгарию. Они надеялись найти в ней успокоение, окольными путями пробирались туда, стараясь избегать людей, терпя недостаток в пище и одежде; в случае опасно­сти расходились по разным местам, по Божьему изволе­нию, чтобы больше стран окрестных просветилось светом Евангелия. В Болгарии они были представлены князю Богорису и с радостью приняты им. Сюда пересажена была из Моравии начальная славянская литература, впоследст­вии принесшая в Болгарии успешный плод.

Оставим теперь учеников св. Мефодия в Болгарии под покровительством сына и преемника Богориса, царя Си­меона. Кирилло-мефодиевский вопрос вместе с этим бег­ством учеников Мефодия вступил во вторую стадию разви­тия, нашедши среди южных славян весьма благоприятную почву для распространения просветительного дела свв. братьев. / Церковная смута в Моравии не ограничилась, однако, рассказанными событиями./ Нужно думать, что в Рим стали доходить жалобы на самовольные действия Ви­кинга, приверженцы же бывшего архиепископа ссылались на избрание Горазда в преемники Мефодию. Папа вследст­вие этого отправил в Моравию специальную миссию из трех лиц: епископа Доминика и пресвитеров Иоанна и Стефана. Они должны были осведомиться об истинном положении дел и принять меры к разрешению вопроса о преемнике Мефодия. В инструкции, данной этим послам, в общем повторены главные положения приведенного вы­ше письма к Святополку. Выдвинут только один новый пункт касательно Горазда. По мнению папы, Мефодий не имел права назначать себе заместителя, а потому Горазд не может заведовать высшим управлением Церковью. Ему следует явиться в Рим для выяснения своего дела (26). Но борьба получила такое напряжение, о каком, по-видимому, папа не имел представления. После насильственного из­гнания учеников Мефодия основанной им национальной Церкви нанесен был смертельный удар. Викинг семь лет стоял во главе Моравско-паннонской Церкви, и Римская Церковь не поднимала более голоса в защиту учеников и приверженцев Мефодия. В 892 г. открылась война между Святополком и Арнульфом, тогда епископ Викинг нашел неудобным оставаться более в Моравии и перешел на службу к Арнульфу, который сначала сделал его своим канцлером, а потом, в 898 г., содействовал к назначению его Пассавским епископом (27).

Весьма скудные сведения о положении Моравской Церкви в последние годы IX столетия восполняются частию единственным в своем роде документом, относя­щимся к 900 г. Историческая обстановка происхождения этого документа может быть легко определена. Насту­дившие в Моравии смуты по смерти Святополка в 894 г. имели последствием усиление в стране немецкого влия­ния и неоднократные успешные походы баварцев про­тив Моравского княжества. Успехи немецкого оружия дали надежду Зальцбургскому архиепископу снова рас­пространить церковную власть на Моравию, не имев­шую более самостоятельной кафедры и утратившую церковное устройство. Немецкое духовенство в этом от­ношении могло сослаться на отношения, имевшие место в 870—871 гг., когда Моравия и Паннония действительно входили временно в состав Зальцбургской епископии. В переговорах об установлении мирных сношений между мораванами и немцами в 901 г. принимал участие епис­коп Рихард, тогдашний Пассавский епископ, как можно догадываться, представлявший интересы Зальцбургской архиепископии в деле о подчинении Зальцбургу Морав­ской Церкви. Между тем по желанию сына и преемника Святополка, Моймира II, папа Иоанн IX послал в Мора­вию архиепископа Иоанна и епископов Бенедикта и Да­ниила с целью устройства Моравии вопреки притязани­ям немецкой Церкви, именно с непосредственным под­чинением ее Римскому престолу, как было при Мефодии. Это обстоятельство встревожило баварских епископов и вызвало тот документ, о котором идет речь.

Составление этого замечательного послания относит­ся к промежутку времени между 21 января и серединою июля 900 г. Оно составлено на собрании всего баварского духовенства, потому что подписались под ним архиепис­коп и пять его суффраганов. Весьма любопытно сопоста­вить послание 900 г. со всем тем, что мы знаем об отноше­ниях немцев к Паннонской архиепископии и моравским славянам. Тут холодно и без стыда отрицаются общеизве­стные факты; искажаются события и выступают наружу доказанные веками отношения немцев к славянам. Вся ис­тория Святополка моравского и архиепископа Мефодия лишена в этом памятнике всякого значения для государст­венной жизни Моравии и представляется временем мяте­жа, анархии и языческого отступничества. Но послушаем самих немецких епископов.

«Определениями предшественников ваших и прави­лами свв. отцов мы приучены во всех затруднительных обстоятельствах нашего священного служения обра­щаться к Римскому первосвященнику, дабы каким-либо разногласием не нарушить единства мира и порядка, но дабы сам он принял должное решение с надлежащей ос­мотрительностью. А потому никак не можем дать веры тому, будто от этого святого и апостольского престола, который служит для нас источником священного досто­инства и колыбелью христианской веры, могло исхо­дить что-либо другое, кроме доктрины и авторитета цер­ковной мудрости. Между тем посланы вами в землю сла­вян моравских архиепископ Иоанн и епископы Бенедикт и Даниил, хотя эта земля со всеми ее обитате­лями подвластна нашим королям и нам, как по отноше­нию к делам культа, так и в смысле обложения податями, ибо мы обратили их к вере и сделали из язычников хри­стианами. Поэтому-то Пассавский епископ, в епархии которого находятся земли этого народа, с самого обра­щения их в христианство, когда хотел и требовали того обстоятельства, являлся туда без всякого препятствия, неоднократно делал там Соборы и с полномочием ис­полнял все необходимое, и никто не оказывал ему со­противления. И наши князья держали там свои земские собрания и творили суд, налагали наказания, собирали подати без всякого сопротивления. Но вот овладел дья­вол сердцами их, и они оставили христианство, уклони­лись от всякой правды, начали делать враждебные напа­дения и жестоко сопротивляться, так что стала недоступ­на эта страна епископам и проповедникам / и делали они по своему произволу, что хотели/. Ныне же — что ка­жется нам невероятным, — к вящему оскорблению, еще хвастают, что стоили им эти епископы немало денег! Ни­когда не было слыхано подобного об апостольском пре- столе, и канонические правила никогда не допускали разделения в Церкви, чтобы одна епископская область раскололась на пять. Вышеназванные епископы вашим именем посвятили в одном и том же епископстве архи­епископа и трех подвластных ему епископов (suffraganeos), не давая знать об этом архиепископу, в епархии которого происходило дело[52]. Предшественник ваш при князе Святополке посвятил епископа Викинга, но не по­ручил смутой древней Пассавской епископии, а послал к новообращенному народу, покоренному этим князем. А когда ваши легаты вошли в сношения с этими славянами, то они обвиняли нас, и бесславили, и клеветали, будто мы в раздоре с франками и аллеманами[53]; сколько здесь лжи, видно из того, что мы находимся с ними в искрен­ней дружбе. А что касается их клеветы, будто мы мало к ним расположены, то это объясняется их испорченнос­тью. Когда они начали не радеть к христианству да отка­зались платить государям королям нашим и их чиновни­кам определенную дань, взялись за оружие и подняли против нас мятеж, то, конечно, как поднявшие оружие, они были обращены в рабство и в силу военного права должны быть и останутся — хотят ли того или нет — под­чиненными нашему царству. Поэтому мы рекомендуем вам высочайшую осмотрительность и советуем предпо­читать уравновешивающие мероприятия, чтобы рабское племя не усиливалось на счет благородного.

Императоры и короли, предки государя нашего Лю­довика, произойти от христианнейшего народа фран­ков, моравские же славяне имеют начало от презрен­ных язычников. Те могущественно охраняли Римскую империю, эти грабили ее, те укрепляли христианскую Церковь, эти разрушали ее, те весь мир наполнили сла­вой, эти прячутся за стенами жилищ своих, сила тех укрепляет апостольский престол, хищнические набеги этих наносят вред христианству! Во всех этих доблестях юный король наш[54] не уступает никому из предше­ственников и со всеми князьями своего царства желает быть непреоборимым заступником святой Римской Церкви. Еще клеветали на нас вышеозначенные славяне, что мы, поддерживая связи суграми, изменили кафоли­ческой вере и при заключении с ними мира клялись соба­кой или волком и другими непристойными и языческими предметами, что будто мы подкупили их предпринять поход на Италию; как бы желали мы пред лицом всеве­дущего Бога и перед вами, Его наместником, выступить против этих лжецов и доказать нашу невинность. Так как угры угрожали и теснили христиан варварскими набегами, то мы, имея намерение задобрить их, дейст­вительно сделали им подарок, но это не был подкуп деньгами, а дар льняными одеждами с целью смягчить их зверство, и в этом они нашли основание злословить нас и возбудить гнев наших первосвященников... В пре­ступлении, которое по их клевете мы совершили один раз, они виноваты много раз и в течение многих лет. Они приняли к себе огромное множество угров, и, по их обычаю, пообстригали свои лжехристианские головы, и натравили их на нас, христиан, да и сами нападали, одних уводя в плен, других убивая, а многих томили же­стоким голодом и жаждою в темницах, довели христи­ан до разорения и до рабства, уничтожили церкви Бо­жий и разорили множество зданий, так что во всей Паннонии, нашей огромной провинции, едва ли сохра­нилась хоть одна, церковь. Все это могли бы подтвер­дить, если бы захотели сказать правду, посланные ва­ми епископы, которые много путешествовали и видели разоренную страну. Когда мы узнали, что угры вторг­лись в Италию, видит Бог, как искренно желали мы примириться с этими славянами, обещая им во имя все­могущего Бога забвение всех обид, нам нанесенных, и возвращение всего от них отнятого. Мы желали, чтобы они пощадили нас хотя бы на то время, пока мы будем в походе в Ломбардию, предпринятом для защиты пре­стола св. Петра и народа христианского. Но и этого немногогомы немогли получить от них —лжецов и кле­ветников, никогда не дававших христианам пощады! Если бы кто в целом мире стал доказывать, что мы ошибаемся или допускаем измену правде, пусть он явится налицо, и вы убедитесь в его лживости и в на­шей чистоте. Общая скорбь и великое уныние одержит всех жителей Германии и Норика из-за церковного рас­кола, одна епископия, повторяем, раскололась на пять. Молим, да сгладится справедливым расследованием то, что навлечено на нас пронырством славянина».

Неизвестно, какие последствия имел этот горячий протест духовенства Зальцбургской архиепископии про­тив притязаний Римского престола иметь в своем непо­средственном подчинении Моравию и Паннонию, как это было во время архиепископа Мефодия. В протесте нет ни малейшего намека на распоряжения Николая I и Иоанна VIII относительно национальной Церкви в Моравии и сла­вянского языка. Обойдя молчанием деятельность архи­епископа Мефодия, наш документ допускает удивительно смелый изворот по отношению к Викингу. Оказывается, что он был посвящен якобы не в ту область, о которой го­ворится в протесте и на которую заявляет теперь притяза­ния Пассавский епископ, а в другую какую-то, к новопрос­вещенному народу, только что перешедшему из язычества в христианство. В этом акте, рядом с которым трудно со­поставить другое произведение, так же открыто, реально и без всяких обычных условностей покрывающее ложью всем известную и на глазах у всех происходившую дейст­вительность, есть еще два весьма пикантных обстоятельст­ва — именно, указание на подкуп угров немцами для похо­да против Моравского княжества и на подкуп самой рим­ской курии славянами. К этим обстоятельствам мы будем иметь случай возвратиться впоследствии, когда дойдем до изложения истории угорского погрома, теперь же остает­ся закончить настоящую главу несколькими дополнитель­ными замечаниями.

Национальная славянская Церковь в Моравии по смерти Мефодия была уничтожена распоряжениями пап и настойчивыми действиями баварского духовенства. Через несколько лет погибло само Моравское княжество под ударами страшной орды угров, или мадьяр, которая с конца IX в. наводила ужас на всю Европу, а в начале X в. (907), нанеся поражение немцам и славянам, утверди­лась в Моравии и Паннонии. Можно, таким образом, ска­зать, что моравский народ жестоко поплатился за по­пытку организовать у себя национальную Церковь и вве­сти греческий обряд в богослужении. Выше была представлена обстановка, в которой происходили столь важные для истории славян события, разыгравшиеся на почве просветительной деятельности Кирилла и Мефо­дия. Уместно будет задаться здесь вопросом: какие при­чины вызвали столь трагический исход так прекрасно начатого и хорошо прививавшегося в Моравии дела? Князь Святополк с его приверженностью к заграничным обычаям, окруженный и в своей столице немецким духо­венством и друзьями из баварцев, по натуре своей был человек, мало вникавший в религиозные дела. Он не был националистом и не имел достаточно ясного сознания об устоях, которыми держится народная жизнь. С поло­вины IX в. мораване только начали вырабатывать эти ус­тои в церковном обряде, в народном самосознании и языке; когда постигло страну страшное испытание в угорском нашествии, эти устои оказались уже расшатан­ными, и народ без достаточного воодушевления и энер­гии боролся с насильниками. Роковой исход кирилло-мефодиевского вопроса у мораван может наводить мыс­лящего читателя на серьезные вопросы. Оправдывается ли требованиями высшей справедливости вековая борь­ба культов, так резко разделяющая православие и като­личество? Следует ли радоваться или, напротив, жалеть о том, что начавшаяся со времени Кирилла и Мефодия рознь и вражда между греческим и латинским обрядом в славянских землях не только не угасла по настоящее время, но, постепенно перерождаясь и эволюционируя, придала свой особенный отпечаток — моральный и культурный — приверженцам названных обрядов? Прав­да ли, как об этом говорят часто и открыто, что право­славие есть религия консерватизма, идущая рядом с не­вежеством и умственным застоем, а католичество — религия развивающегося религиозного сознания, дис­циплинированная, однако, высшим авторитетом Рим­ского епископа, что первая есть религия низшего куль­турного сознания, а вторая — высшего? Конечно, это вопрос до известной степени индивидуального самооп­ределения и решается по субъективным побуждениям. Но мне кажется, что решение его обязательно для всяко­го, и не только в собственном сознании, но и с целью вы­ражения его открыто и гласно. Нужно признаться, что религиозная идея потребовала от человечества гораздо больше жертв и страданий, чем политическое его разви­тие; может быть, что жертв принесено больше, чем полу­чено за них духовной пользы и спокойствия. Но если принять во внимание, как вообще медленно совершает­ся процесс развития и как дорого оплачивается и самый малый шаг вперед по пути эволюции, то необхо­димо признать законными и те жертвы, которые прино­сятся в сфере религиозного сознания. Возвращаясь к по­ставленному вопросу о греческом обряде и славянском языке в богослужении, мы должны считаться с реальной действительностью, которая рисует взаимное отноше­ние православия и католичества между славянами в сле­дующих цифрах. Православных греческого обряда, усво­ивших кирилло-мефодиевское православие, считается ныне более 111 миллионов, в этом числе на болгар пада­ет более 5 милл., на сербов — около 51/2 милл., главная же масса, более 100 милл., находится в России. Привер­женцев же католического обряда, из коих значительное большинство первоначально усвоило мефодиевский, греческий, обряд и с течением времени отпало от него вследствие пропаганды, всего между славянами около 37 милл. Между ними большинство, свыше 21 милл., по­ляки; чехи составляют свыше 7 милл., хорватов и сербов — около 31/2 милл. и, наконец, словаков (прежние мораване) немного более 2 миллионов, словинцев — около 11/2 милл. Вообще можно считать: православ­ных — 70%, католиков — 23%, остальное число падает на протестантство и разные исповедания (28). Мы не будем ссылаться на процентные отношения, которым нельзя подчинять вопросы совести и нравственного сознания и самоопределения. Но для нас не может не иметь значе­ния сознательное отношение к урокам истории. Кирил-ло-мефодиевский вопрос, если относиться к нему ис­ключительно с вероисповедной стороны, необходимо должен подчиняться при сравнительной оценке его ре­лигиозным склонностям того, кто принимает на себя за­дачу подобной оценки. Устранив же или на время осво­бодившись от вероисповедного элемента, мы можем отнестись к нему как к просветительному и организаци­онному принципу, входящему в устроение политичес­кой, религиозной и моральной жизни тех народов, у ко­торых он утвердился. Никто не может отрицать слишком отмеченного историей и опытом явления, что те славян­ские племенные группы, которые оказались подчинен­ными греческому обряду и восприняли плоды кирилло-мефодиевской миссии, действительно формируют свое религиозное и нравственное мировоззрение иначе, чем те группы, которые исповедуют латинский обряд. Может быть, следует даже поставить вопрос шире и сказать, что есть национальные характеры, совершенно приспособ­ленные для усвоения католицизма, и, напротив, такие, которые не чувствуют влечения к внешним формам ка­толического обряда и к миссии католического духовен­ства. Поэтому следует думать, что в разделении Европы на католическую и православную участвуют более важ­ные элементы и глубже лежащие причины, чем честолю­бие Фотия или каприз Михаила Кирулария. Именно и в характере населения Западной и Восточной Европы, и в психическом складе тех народов, у которых удержался кирилло-мефодиевский, или греческий, обряд, должны существовать особенности, которыми держатся культурные и религиозные различия. Язык и религия — это два высоких дара, из-за которых стоит бороться до истоще­ния сил и с изменой которым народ необходимо теряет свою национальную самобытность и свое право на исто­рическую роль.

Несмотря на роковой исход кирилло-мефодиевской миссии в Моравии, она завоевала себе обширное влияние среди южных славян и на северо-востоке среди русских. Рассматриваемая как элемент противодействия Констан­тинопольского патриархата Римскому престолу и Визан­тийской империи Каролингам, кирилло-мефодиевская миссия нанесла большой удар католицизму и по настоя­щее время составляет сильную преграду для распростра­нения римского обряда и германизма в его движении на Восток.

 

Глава VII

 

ЦЕРКОВНЫЕ ДЕЛА. ВТОРОЕ ПАТРИАРШЕСТВО ФОТИЯ

 

Постепенное развитие кирилло-мефодиевского во­проса происходило в обстановке тогдашних отношений между патриархатом и Римским престолом, между Запад­ной и Восточной империей. Поэтому нам предстоит здесь рассмотреть эти отношения со времени удаления с патриаршего престола Фотия и возведения Игнатия. Этот большой церковный переворот произошел 25 сентября 867 г. и был выражением новых политических взглядов царя Василия. Патриарх Фотий пользовался громадным значением среди духовенства и народа, имел большие связи и в высших слоях византийского общества, его уда­ление было довольно опасным шагом для правительства, но, как известно, царю Василию казалось необходимым пожертвовать Фотием, дабы восстановить отношения с Римским престолом, от которого он много ожидал для осуществления своих планов в Южной Италии и Сици­лии. Бывшему патриарху назначен был для пребывания один из монастырей на Босфоре, в селении Стения (1), в за­ливе того же имени, где, однако, он подчинен был строго­му надзору и лишен сношений с внешним миром. Но ему была предоставлена свобода переписываться с его почи­тателями и друзьями; в этой переписке он жалуется, меж­ду прочим, на тяжелые условия заключения. Из этой пе­реписки можно также видеть, как высоко было его влия­ние в клире, которое нисколько не было поколеблено бывшим против него Собором и осуждением. На его сто­роне оставались кроме митрополита Григория Асвесты наиболее значительные представители малоазиатского духовенства: Захария Халкидонский, Евсхимон Кесарий-ский, Георгий Никомидийский, Амфилохий Кизикский, Захария антиохийской Писидии, Михаил Митиленский, Иоанн Ираклийский и др. — все это были иерархи, стояв­шие во главе обширных епархий, которые составляли вторую, неофициальную Церковь в империи. Превосход­ное и в качестве литературного произведения, и как сви­детельство настроения автора письмо Фотия к царю Ва­силию весьма живыми красками рисует положение быв­шего патриарха (2).

«Выслушай меня, всемилостивейший государь! Я не защищаюсь ныне ни старой дружбой, ни страшными клятвами и взаимными соглашениями, не ссылаюсь и на помазание и царское венчание, ни даже на то, что из на­ших рук ты приобщался страшных и чистых тайн, ни на узы, которыми связывает нас мое духовное усыновление твоего милого дитяти[55]. Все это оставляю в стороне и ссылаюсь перед тобой только на то, на что имею право по человечеству. По варварским, а равно и эллинским за­конам присужденных к смерти лишают жизни, а если ко­му даруется жизнь, тех не доводят до смерти голодом и всяческими мучениями. Хотя я жив, но испытываю смертные страдания; меня держат в заключении, все у меня отняли: родственников, знакомых, прислугу — и ли­шили всяческих жизненных удобств. И божественному Павлу, когда он был вузах, не возбраняли принимать у слу­ги от знакомых и друзей, и последние его минуты были об­легчены состраданием христоненавистных язычников. С давнего времени, не говорю уже об архиереях, но и пре­ступники не подвергались никаким страданиям. Но что у меня отняли и книги — это новое, и странное, и как буд­то для меня изобретенное наказание. Для чего это? С ка­кой целью отняли у нас книги? Если я виновен, то нужно датьмне больше книг иучителей, чтобы, читая их, я по­учался и, обличаемый, старался исправиться; если же я невиновен, то за что подвергаюсь обиде. Никогда ни один православный не испытывал этого от неправославных. Славный своими подвигами Афанасий часто лишаем был кафедры, но никто не присуждал его к лишению книг.

Но зачем вспоминать древние времена? Еще помнят многие из нас нечестивого Льва, который по природе был, более похож на зверя, чем на человека, но и он, лишив трона великого Никифора и присудив его к изгнанию, не лишил его, однако, общения с книгами и не томил голо­дом, как томят меня... На нас обрушились, увы, всяческие и необыкновенные испытания; будучи выброшены из сооб­щества друзей и лишены круга монашествующих и по­ющих псалмы, мы преданы военной страже и окружены военными отрядами. Подумай об этом, государь, с самим собой и, если совесть тебе подскажет, что ты прав, при­ложи и новые нам мучения, может быть, таковые и най­дутся еще; а если совесть этого не скажет, не жди, что­бы она осудила тебя тогда, когда и раскаяние бесполезно. Я обращаюсь к тебе, может быть, с необычной просьбой, но она соответствует необычным обстоятельствам. Останови зло одним из этих двух способов: или отняв у меня жизнь, или умерив испытываемые мной бедствия.

Приведи себе на память, что и ты человек, хотя и царствующий; вспомни, что одинаковое тело имеют и цари, и простые смертные и все одарены той же приро­дой. Зачем злобой ко мне ты уничижаешь свое милосер­дие и свою благость порочишь наносимой мне обидой? с какой целью гневом и суровым ко мне отношением ты посрамляешь человеколюбие, лицемерно прикрываясь им?Я не прошу возвращения престола, не гонюсь за сла­вой, благоденствием и успехами, мне нужно только то, в чем не отказывают узникам и пленникам, что и вар­вары благодушно предоставляют заключенным. Я уни­жен и доведен до такого состояния, что умоляю об этих вещах человеколюбивейшего ромэйского царя! В чем моя просьба? Позволь мне или жить, но так, чтобы не испытывать мучений, которые делают жизнь тяго­стней смерти, или немедленно прекрати мое сущест­вование. Имей уважение к природе, постыдись перед об­щими для всех человеческими законами, прими во вни­мание привилегии Ромэйской империи. Не допусти, чтобы история сохранила необыкновенное повество­вание, что когда-то был царь, слывший кротким и че­ловеколюбивым, и что этот царь, допустив патриарха до тесной дружбы и удостоив его кумовства и от рук его получив помазание на царство, пользуясь его особен­ной любовью, и дав ему клятву и страшные ручатель­ства, и всем показывая любовь к нему и расположение, тем не менее подверг его заключению и голоду, и томил бесчисленными муками, и предал его смерти, когда ар­хиерей молился за него».

Что первое время положение патриарха Фотия было весьма тягостно, это доказывается его перепиской и с дру­гими лицами, из коих большинство занимало влиятельное положение в Константинополе и могло оказать ему по­мощь. Таково письмо к препоситу и патрикию Ваану.

«Когда-то у римлян и у эллинов наблюдался обычай соблюдать границу в притеснениях, причиняемых и са­мим врагам, не говоря уже о благодетелях. И варварам свойственно не преступать границу в мучениях. Я дове­ден состоянием, в которое вы меня поставили, до тяж­кой болезни; нуждаясь во враче по состоянию здоровья, вот уже 30 дней, как я прошу прислать врача, и вы не хо­тите исполнить моей просьбы».

Нужно думать, что письма Фотия достигали своего на­значения и имели успех. Сохранилось еще письмо к царю Василию, в котором Фотий благодарит его за облегчение его положения.

Сам находясь в очень стесненном положении, Фотий должен был в это время поддерживать дух своих друзей и приверженцев, которые, не желая признать нового патри­арха, были лишены кафедр, сосланы в заточение и так же страдали, как и сам Фотий. В переписке с друзьями в осо­бенности рисуется величавый характер Фотия. Он всем подавал пример своей твердостью и, кроме того, прекрас­но умел действовать на дух своих почитателей и учеников в желательном для него направлении. Сам он не шел на ус­тупки и не допускал никакого общения между игнатиана-ми и своими последователями. Приверженцы павшего па­триарха составили особенную Церковь, члены которой не желали иметь общения с Церковью Игнатия и не участво­вали в богослужении, обрядах и молитвословиях, совер­шаемых священниками, посвященными Игнатием, или им рукоположенными епископами. Не только Фотий не терял своих приверженцев, но даже круг его почитателей рас­пространялся во всех слоях, в особенности среди монахов. Нужно думать, что, получая точные сведения через своих корреспондентов о состоянии умов и о церковных парти­ях, Фотий мог предугадывать ближайший ход вещей и пи­тать надежду на восстановление. С течением времени и его собственное положение изменилось к лучшему, и на его ходатайства в пользу его друзей стали обращать более вни­мания. Царь Василий не пренебрегал пользоваться учено­стью Фотия для некоторых занимавших его вопросов, и это не могло его не сблизить вновь с патриархом. Наконец в 876 г. Фотий получил разрешение жить в Константино­поле и ему было поручено воспитание царевича. Всем бы­ло ясно, что, как только престарелый Игнатий освободит престол, кандидат на патриаршество уже готов в лице Фо­тия. И действительно, по смерти Игнатия (23 окт. 878 г.) через три дня Фотий занял снова Константинопольскую ка­федру и отношения его к царской семье установились са­мые лучшие, что доказывается, между прочим, церковным актом исключительного внимания патриарха — внесени­ем в число почитаемых святыми царевича Константина, умершего в юношеском возрасте. Нужно, впрочем, иметь в виду, что внутреннее состояние Церкви до такой степени было нарушено в первые годы по удалении с кафедры Фо­тия, что правительство и само необходимо приходило к сознанию близости нового переворота. Сам Фотий в од­ном из заседаний Собора 879 г. так описывает свое поло­жение в это время (3):

«Я не употреблял никаких стараний, чтобы снова за­нять кафедру»... Но Бог коснулся сердца нашего императо­ра, который и обратил ко мне свою любовь — не ради, впрочем, меня, а многочисленного народа Божия. Доколе был жив блаженный Игнатий, я не мог и думать занять кафедру, хотя к этому многие побуждали меня, а в осо­бенности могла к тому поощрить меня забота о судьбе моей братии и соепископов, которые претерпевали за­точение, преследование и изгнание. Я делал все, чтобы до­стигнуть мира с Игнатием, и этот мир был заключен, когда он прибыл ко мне и мы пали друг другу в ноги и про­сили взаимно прощения. Когда он сделался болен, я наве­щал его много раз» (4).

По другому случаю Фотий такими чертами описывает положение оставшихся ему верными епископов и священ­ников.

«Когда я был изгнан из Церкви и когда множество епи­скопов и пресвитеров лишились своих мест, я говорил мо­им врагам: если ваш гнев обращен единственно на меня, то дайте свободу моим друзьям, против меня вымажете предъявлять сколько хотите и какие хотите обвинения. Я предаю себя вам в ваше полное распоряжение, только об одном прошу, чтобы Церковь Божия была избавлена от тягостного зрелища, как народ Божий, преданный ис­тинной вере и со мною согласный, предается смерти, го­лоду, ссылкам, озлоблениям, как святые христианские таинства становятся предметом насмешек для язычни­ков и варваров».

Ближайшая задача правительства теперь заключалась в том, чтобы восстановление Фотия оправдать со стороны церковной практики и канонических правил и достигнуть признания совершившегося факта со стороны Рима. До известной степени это было подготовлено уже самим Фотием: есть следы переписки его с Анастасием Библиотека­рем, с которым он свел знакомство в Константинополе, когда Анастасий прибыл сюда послом от императора Лю­довика И. Был, по-видимому, составлен план мероприятий насчет оказания содействия Фотию (5). Во всяком случае, как сейчас увидим, происшедший в Константинополе перево­рот в пользу Фотия не встретил таких препятствий в Риме, каких можно было ожидать. Чтобы выяснить, однако, сло­жившиеся в то время условия, необходимо несколько раз­двинуть исторический кругозор. Еще при жизни Игнатия царь Василий не раз обращался в Рим с просьбой послать легатов для примирения враждебных партий в патриарха­те и для принятия в общение с Церковью тех многочис­ленных епископов и священников, которые находились под запрещением вследствие соборных постановлений против Фотия в 869 г. В апреле 878 г. папа Иоанн VIII по­слал в Константинополь епископов Павла Анконского и Евгения Остийского с специальными поручениями, кото­рые частию объяснены были в письмах, врученных им для передачи разным лицам — и во главе всех царю и патриар­ху. В общем, папа на этот раз был гораздо сговорчивей, он делал значительные уступки по делу Фотия, хотя и ставил с своей стороны разные условия, между которыми важней­шее значение имел вопрос о Болгарии. /Нужно принять в соображение, что все распоряжения папы, касающиеся па­триархата, имели в виду тот порядок вещей, какой был в последние дни Игнатия./ Послы папы имели на пути в Кон­стантинополь представиться болгарскому князю Богорису-Михаилу, для чего им вручены были письма как к само­му князю, так и к приближенным к нему лицам. Главная цель этих писем — возвратить Болгарию к подчинению Риму и побудить ее к принятию римского духовенства, «ибо Римская Церковь чище Греческой, многие епископы Константинополя были еретики; поддерживая единение с греками, болгаре и сами могут впасть в ересь». В особен­ном письме, назначенном для греческого духовенства, приглашенного в Болгарию, папа приказывает ему в 30-дневный срок очистить Болгарию, иначе непослушным уг­рожает отлучением, а тем, кои исполнят его волю, обещает дать епископские и священнические места в Константино­польском патриархате. В письмах к царю и патриарху па­па отвечает на ходатайства, о содержании коих можно су­дить только по этим письмам, так как самых ходатайств не сохранилось. Между прочим, любопытно отметить обста­новку, в которой находился в то время Римский престол6. Папа просит царя оказать помощь Риму, угрожаемому са­рацинскими набегами, которыми он был вынужден согла­ситься на уплату арабам ежегодной дани. Патриарха Игна­тия папа предостерегал против опасного шага — распро­странять пределы патриархата далее, чем установлено канонами. «Всякому известно, что Болгария принадлежит Римскому престолу, и между тем Игнатий забыл это, равно как все благодеяния, полученные от Рима». Папа напоми­нает ему еще раз, что он должен поспешить вызовом из Болгарии греческого духовенства в течение тридцати дней, в противном случае ему угрожает лишение причас­тия и низвержение из сана.

Из приведенных актов ясно, до какой степени дохо­дили притязания Римского престола по отношению к Константинополю и как они не соответствовали взглядам на взаимное отношение Церквей Фотия, который зани­мал кафедру в Константинополе, когда прибыли сюда папские послы. Положение дел быстро изменилось. Но­вый патриарх, опираясь на благорасположение царя и на значительную партию преданного ему духовенства, на­шел возможным настоять на полном восстановлении сво­его церковного авторитета, для чего необходимо было со­брать вселенский Собор, который бы мог отменить поста­новления Собора 869—870 гг., отлучившего Фотия. Так как прибывшие из Рима легаты не имели полномочий ни вступать в сношения с Фотием, ни тем более участвовать в Соборе, то немедленно начаты были переговоры с папой насчет изменившихся условий в Константинопольской Церкви. В Рим был отправлен митрополит Евхаитский Феодор Сантаварин, один из преданнейших Фотию ие­рархов, чтобы уведомить папу о вступлении Фотия на престол и просить о признании совершившегося факта. Посол был снабжен несколькими документами, которые давали полную возможность разобраться в Риме в совер­шившихся событиях. Так, было присоединено ходатайст­во митрополитов патриархата Константинопольского, письма восточных патриархов — Антиохийского, Алек­сандрийского и Иерусалимского и рекомендательное письмо самого царя. В мае 879 г. посольство прибыло в Рим, а в августе был отправлен в Константинополь карди­нал-пресвитер Петр с шестью актами, помеченными 16 августа 879 г. Как эти акты, так и деяния Собора, состояв­шегося вскоре затем в Константинополе, доселе составля­ют соблазнительный эпизод в истории взаимных отно­шений между латинской и греческой Церковью. Было время, когда самый Собор 879 г. признавался фантастиче­ским, т. е. измышленным, со всем его делопроизводством и присоединенными к нему оправдательными документа­ми. В настоящее время подозрения не идут так далеко; в реальности Собора, отменившего осуждение Фотия Собо­ром 869 г. и восстановившего его церковный авторитет, более не сомневаются, но зато выставлено много серьез­ных возражений против подлинности некоторых актов, которые будто бы были изменены в пользу Фотия или им самим, или по его приказанию. Так как против этого по­следнего возражения не могут защитить Фотия и самые искренние его почитатели и ценители его громадных знаний и таланта, то необходимо заметить, что подлин­ное значение актов может быть восстановлено при сличе­нии латинского оригинала папских писем с греческим их переводом, сделанным уже в Константинополе (7). Извест­но, что латинские акты на Соборе сообщались в греческом переводе, и не всегда точном, и что римские легаты, не понимавшие греческого языка, легко могли давать свое согласие на такие мысли и предложения, которые не со­гласовались с данными им инструкциями. Эти обстоя­тельства следует принимать в соображение при оценке противоположных мнений католических и православных писателей о занимающих нас событиях.

Папские письма и данные легатам личные поручения действительно не вполне соответствовали тому, что из­влечено было из них и из благоприятно сложившихся об­стоятельств византийским правительством и патриархом Фотием. Но нельзя не отметить и того, что политические обстоятельства в описываемое время так были исключи­тельны, что даровитому дипломату и редкому государст­венному уму, каким рисуется папа Иоанн VIII, не остава­лось другого исхода, как склониться пред необходимос­тью и посредством уступок царю Василию приобрести его военное содействие. Действительно, для папы шла речь о сохранении Церковной области, существованию которой угрожали сарацины и христианские князья Ита­лии, вошедшие с первыми в соглашение. Арабы доходили до устьев Тибра, и единственным союзником папы в это время оказался стратиг города Бари Григорий; герцог Ламберт Сполетский и маркграф Тусции Адальберт под­вергли Рим тесной осаде и поставили папу в необходи­мость обратить заискивающий взор на византийский Восток. В начале 878 г. он первый писал царю Василию в примирительном тоне (8). Сближение с Византией давало, кроме того, надежду на возвращение Болгарии, на сохра­нение под римским влиянием Далмации. Папе необходи­мо было делать большие уступки в это время, припомним его отношение к кирилло-мефодиевскому вопросу. Итак, в существенном была одержана Фотием значительная по­беда уже в том, что папа, хотя и условно, согласился при­знать его вторичное вступление на патриарший стол. Эта условность выражена им в следующих положениях: 1) на будущее время избегать посвящения в епископы из свет­ского звания; 2) не посылать епископов и священников в Болгарию и предоставить ее администрации Римского престола; 3) испросить прощение перед Собором за прежние действия. Требование относительно Болгарии в письме на имя Фотия обставлено весьма строго: «Если хо­чешь, чтобы мы содействовали тебе, возврати Римской Церкви Болгарию. Но если ты будешь назначать новых епископов и священников для этой страны, то будешь подвержен вместе с ними отлучению от Церкви».

В ноябре 879 г. начались заседания Собора в храме св. Софии константинопольской. Это был Собор весьма вну­шительный как по числу присутствовавших членов, так и потому, что на нем были представители всех восточных патриархов. Особенное же значение имеет этот Собор по своим постановлениям, весьма чувствительно затронув­шим все споры и недоразумения, возникавшие до тех пор между Восточной и Западной Церковью. Для последующей истории католичества и православия деяния этого так на­зываемого Софийского, или VIII Вселенского, Собора име­ют капитальное значение, хотя взгляды на него совершен­но противоположны у западных и греко-славянских писа­телей. Читая акты Собора, нельзя не прийти к выводу, что патриарх Фотий в полном смысле был и председателем, и руководителем этого Собора и что папские легаты не только не пытались лишить его первенствующей роли на Соборе, но часто, по-видимому, не отдавали себе полного отчета в том, о чем шла речь. Внешним и формальным об­разом Фотий воздавал им и папе честь и похвалы, но, ког­да нужно было формулировать серьезные и тонкие вопро­сы, касающиеся преимуществ Римского престола или при­тязаний Рима на Болгарию, в этих случаях строго деловой тон заступал место «преданности и братской любви» и де­лалось постановление, которое далеко не могло удовле­творять притязания Римской Церкви. Все это, повторяем, легко было достигнуть Фотию посредством легкого смяг­чения смысла подлинных выражений оригинала и в при­сутствии абсолютного большинства членов, или бывших издавна его приверженцами, или сделавшихся таковыми после его вторичного вступления на кафедру. Приведем мнение одного из новых католических писателей о роли Фотия и папских легатов на этом Соборе (9).

«Фотий был не из таких, чтобы не воспользоваться благоприятными обстоятельствами для осуществле­ния своих планов. Патриархом уже признавали его все в Риме, на Востоке и в Константинополе, даже сам импе­ратор. Итак, Собором он мог воспользоваться лишь для своего личного возвышения, и в этом отношении легаты соответствовали его желаниям. Незнакомые с гречес­ким языком, обязанные пользоваться переводчиками и, по-видимому, люди ограниченных способностей, оба епи­скопа и кардинал-пресвитер позволили ввести себя в об­ман — если верить греческим актам и допустить труд­но допустимое, что они не подделаны, — и согласились на все, чего желал Фотий. Таким образом, патриарх не только на Соборе не выполнил ни одной канонической формальности, потребованной папой, и уклонился от обязательства по поводу возвращения Болгарии и избра­ния на будущее время патриарха из светских лиц, но в согласии с своими друзьями и при их посредстве он реши­тельно отверг высший авторитет апостольского пре­стола и отменил и подверг анафеме акты пап Николая I и Адриана II и самый V Вселенский Собор, т.е. Собор 8б9 г., и на развалинах римского могущества, оконча­тельно поверженного в прах, он воздвиг свою собствен­ную славу, заставив признать себя высшим над всеми как величайшего архиерея Божия, имеющего власть вязать и решить. Таков был первый шаг Фотия на том пути, по которому он мог уйти далеко, т. е. до заговора против царя, задуманного с целью все захватить в свои руки, и духовную и светскую власть».

После сказанного мы можем ограничиться лишь са­мым существенным по отношению к деяниям этого Собо­ра, не останавливаясь на подробностях. Председательство на Соборе и направление всего делопроизводства принад­лежало патриарху Фотию, римские легаты занимали пер­вое после него место. Что касается представителей восточ­ных патриархов, то Иерусалимский и Александрийский имели таковыми простых священников, а Антиохийский хотя был представлен митрополитом Мартиропольским, но последний явился только на четвертое заседание, про­исходившее накануне Рождества. Но почти все члены в числе 383, принадлежавшие главным образом к Констан­тинопольскому патриархату, были приверженцами Фотия и поддерживали его предложения. Непримиримые же про­тивники, Митрофан Смирнский и Стилиан Неокесарий-ский, не принимали участия в соборных деяниях. Уже на первом заседании делопроизводству дан был такой обо­рот, что могло казаться, что Собору предстоит заниматься не местным делом патриархата — умиротворением двух партий, — а отношениями между Западной и Восточной Церковью, нарушенными постановлениями Собора 869 г. Главным моментом в заседании, определившим все на­правление соборной деятельности, была речь митрополи­та Халкидонского Захарии, отличающаяся большим ора­торским искусством и полемическим задором. Только что патриарх Фотий с целью превознести попечительность папы о благе Церкви уподобил его Христу, принявшему подобие человека, дабы спасти человечество, как означен­ный митрополит произнес следующую речь (10). Выразив со­жаление, что мир в Церкви долгое время был нарушен вследствие «простоты» патриарха Игнатия, оратор пере­ходит к объяснению причин этого печального положения.

«Причину нужно искать в том, — говорит он, — что возвышенные свойства и славные дела Фотия, его необыкновенные познания и ученость, чистота души, врожденная ему мудрость, кротость, благоразумный и умеренный образ действий, его смирение, привлекавшее к нему всех, и в особенности епископов, его ревность к обращению грешников, еретиков и неверующих[56] возбудили к нему зависть и ненависть, подобно тому как Спаситель навлек на себя ярость иудеев. Доблесть благочестивейшего царя вознаградила за понесенное пора­жение. Он всем доказал ложность изветов, приходящих с Востока, в то же время папа Иоанн пришел к прекрас­ному решению не настаивать более на мерах, принес­ших столько вреда Церкви (разумеются меры против Фотия). Церкви возвращено то, что ей принадлежит, она получила своего Жениха; и все, что произнесено против Фотия, вменяется в болтовню и в суесловие. Большинство епископов подчинилось совершившемуся повороту немедленно, многие присоединились спустя короткое время, и лишь небольшая часть остается в схизме. Если кто спросит у них причину, по которой они продолжают свое упорство, у них готово следую­щее оправдание: таков приказ Римской Церкви. Это все равно, если бы грабители храмов и убийцы стали гово­рить в свое извинение: мы совершаем злодеяния по при­казанию римлян. И вот эта Церковь, соблюдающая у се­бя церковный мир и заботливо охраняющая его в других Церквах, ныне становится виновницей смут, вражды и скандалов и всяческих бедствий, угнетающих нашу Церковь, —я не говорю, что это правда, но так говорят наши враги. Ради этого созвал вас благочестивейший наш царь. И вы, — обращается оратор к папским по­слам, — прибыли сюда с той целью, чтобы опроверг­нуть те обвинения и укоризны, которые, по их словам, тяготеют на вас за несправедливости по отношению к нам. Если говорить прямо, этот Собор состоялся ра­ди вас, для защиты Римской Церкви, дабы никто из схизматиков не считал ее виновницей смут и раздоров. И в настоящее время по милости Божией, при благоже­лательном содействии благочестивейшего царя, мо­литвами владыки нашего святейшего патриарха и трех восточных престолов и богоугодным предста-тельством святейшего папы Иоанна все пришло в над­лежащий порядок и не нуждается в исправлении. Это не мое мнение, а голос всего собрания».

Эта смелая речь была вполне одобрена отцами Со­бора, и митрополит Захария присоединил еще несколь­ко слов.

«Схизматики простирают дерзость до того, что са­мую Римскую Церковь ставят в ложное зависимое поло­жение. Принимая акты Николая и Адриана, они отверга­ют постановления святейшего папы Иоанна и этим до­казывают, что они, не желая подчиняться папам, хотят принудить этих архипастырей соображаться с их жела­ниями. Таким образом, легатам предстоит задача очис­тить Римскую Церковь от подобного унизительного раб­ства и освободить ее от всех обвинений».

Когда после этих слов читаем в соборных деяниях произнесенные кардинал-пресвитером Петром слова: «благодарим Бога за все, он совершит все на общую поль­зу», то невольно приходим к мысли, что он не понял значе­ния речи греческого митрополита, иначе должен был бы всячески протестовать.

На четвертом заседании папские послы внесли пред­ложение о принятии некоторых требований, которые им необходимо было провести в интересах Рима. Прежде всего ставился вопрос об отказе Константинопольского патриарха посвящать для Болгарии епископов и пресви­теров. Но предложение не нашло сочувствия, и против него выступило несколько ораторов, доказывавших, что этот вопрос подлежит решению светской власти, что, когда царь силой оружия восстановит границы Римской империи, тогда установлены им будут и пределы патриархатов. Наконец, митрополит Смирнский Никита вы­сказался в том смысле, что если папа и патриарх питают один к другому такую любовь, что составляют как бы од­ну душу, то нет и нужды делить церковные провинции, так как можно владеть ими сообща. Точно так же не про­шли и другие предложения относительно недопущения светских лиц к посвящению в епископы Константинопо­ля; но зато почти единодушно были приветствуемы пред­ложения: 1) считать недействительными бывшие в Риме и Константинополе Соборы против Фотия, 2) признавать отлученными от Церкви тех, кто отделился от Фотия и не признает его патриархом. В заключение этого заседания легат папы произнес: «Соблазны устранены, истина за­блистала» — и выразил пожелание, чтобы литургия в пра­здник Рождества Христова была совершена самым тор­жественным образом патриархом Фотием при участии папских легатов и чтобы все члены Собора приняли при­чащение в свидетельство того, что Фотий принят в обще­ние Церквами Запада и Востока и что мир между Церква­ми восстановлен.

Можно считать, что этим заседанием закончилась деятельность Собора, так как главный вопрос казался вполне решенным в интересах Восточной Церкви. Но 26 января 880 г. состоялось пятое заседание, на котором патриарх Фотий поставил вопрос о признании всею Церковью VII Никейского Собора Вселенским. После того как Собор принял это предложение, сопровождая его анафематствованием против тех, кто не будет согла­сен с ним, в том же заседании имели место некоторые предложения и решения, получившие большое значе­ние впоследствии. Когда попытка примирить с Церко­вью Смирнского митрополита Митрофана окончилась неудачей, Собор принял следующее постановление, на основании которого делается заключение о равенстве Римской и Константинопольской кафедры с точки зре­ния канонических правил: кого из латинского клира святейший папа Иоанн лишит сана и отлучит от Церкви, того и патриарх Фотий будет признавать отлученным от Церкви; точно так же и папа будет признавать разре­шенными или связанными тех, кого разрешил или свя­зал патриарх Фотий. Самым важным моментом нужно, однако, признать речи Василия Мартиропольского и Прокопия Неокесарийского, которые провозгласили чуть ли не примат Константинопольского патриарха во Вселенской Церкви (11). Первый, ссылаясь на делегацию церковного авторитета со стороны восточных патриар­хов и на высочайшую церковную власть, заимствован­ную от Рима, признал Фотия имеющим божественную власть величайшего архиерея, который имеет власть вя­зать нерушимыми узами Всесвятого Духа[57]. А Неокеса-рийский митрополит Прокопий на седьмом заседании выразил ту мысль, что Константинопольский архиепис­коп имеет попечение о всем мире по образу архипасты­ря Христа Бога нашего[58]. На шестом заседании, проис­ходившем 3 марта в императорском дворце и в присут­ствии царя Василия и сыновей его, царевичей Льва и Александра, было предложено вновь провозгласить и одобрить никейский Символ веры. Значение принятой меры легко можно понять из того, что как раз в эту эпо­ху в сношениях между Западной и Восточной Церковью начал обращать на себя внимание вопрос о внесении в Символ прибавки Filioque. В заседании был прочитан и принят акт, очевидно, заранее заготовленный, которым никеоконстантинопольскому Символу придавалась твердость и неизменность на вечные времена, обеспе­чивающая его против произвольных изменений[59]. Ле­гаты папы не нашли возможным сделать возражения против этого предложения, так как весьма вероятно, что папа Иоанн не принял еще прибавки Filioque, и так как серебряные доски, в Риме отлитые, имели Символ без прибавки (12). Тем не менее в истории последующих отно­шений между Востоком и Западом упомянутая статья соборных деяний играет большую роль. Царь Василий подписал собственноручно деяния этого Собора, при подписи обозначив существенные положения, вырабо­танные Собором.

«Василий, верный во Христе самодержец и царь ромэйский, соглашаюсь с сим святым и Вселенским Собором во всем, как относительно утверждения седьмого Все­ленского Собора, так и по отношению к признанию и утверждению Фотия, святейшего патриарха Констан­тинополя и нашего духовного отца, а равно и касатель­но осуждения всего того, что против него писано и выра­жено на словах, что и утверждаю собственноручной подписью».

Весной 880 г. папские легаты оставили Константи­нополь, им были вручены императором и патриархом письма для папы, не дошедшие до нашего времени. От­ветные письма папы помечены августом 880 г., но по ним трудно судить о том, как вообще отнесся папа к Констан­тинопольскому Собору и имел ли он точные сведения о том, что происходило на Соборе. Правда, он высказыва­ет царю благодарность за присылку военных судов, ко­торые должны оставаться у берегов Италии для защиты церковных владений, за пожалование Римской Церкви монастыря Сергия в Константинополе и за обещание возвратить папе власть над Болгарией, но, переходя к Собору, он выражается весьма осторожно: если наши ле­гаты преступили в чем данные им инструкции, мы не со­гласны утвердить таковые постановления. Сдержанная политика папы Иоанна как по отношению к делу патри­арха Фотия, так и по отношению к кирилло-мефодиевскому вопросу, достигшему, как мы видели выше, в то же самое время своего крайнего напряжения, хорошо объ­ясняется политическим положением Италии и опаснос­тью от сарацин. Папа все еще не терял надежды на воен­ную помощь со стороны Византии и на благоприятный поворот в спорном деле о Болгарии и потому, отправляя в Константинополь легата Марина, он рекомендовал ему употребить все средства для достижения этой цели. Но с Мариной в Константинополе обошлись очень круто: он лишен был свободы и содержался в заключении целый месяц. Таким образом, союз Церквей и тесная дружба, столь выразительно заявленная в речах латинских пред­ставителей на Соборе, продержались недолго. В 881 г. па­па Иоанн с амвона церкви св. Петра, держа в руках Евангелие, снова произнес отлучение на патриарха Фотия. С этого времени имя патриарха Фотия более не встречает­ся в переписке Иоанна VIII. /Оставаясь на Константино­польской кафедре до 886 г., Фотий не переставал нано­сить удар за ударом Римской Церкви как за догматичес­кие уклонения ее, так и за нововведения в обрядах. Так, он отказался признать преемника Иоанна, папу Марина (882), который, с своей стороны, отлучил его от Церкви; так, в своем сочинении о Св. Духе (13) и в переписке, напр, в письме к архиепископу Аквилеи, он открыто стал обви­нять Западную Церковь в еретичестве и отступлении от православия. Хотя капитальное значение патриарха Фо­тия как всемирно-исторического деятеля состоит в его призвании защитить самостоятельность Восточной Церкви против притязаний папства, но нельзя не заме­тить, что эта цель никогда не поглощала всецело его ши­рокого и отзывчивого на современные вопросы ума. В дальнейших главах мы встретимся еще с деятельностью Фотия на разнообразных поприщах./

 

Глава VIII

 

СЕМЕЙНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ДОМЕ ЦАРЯ ВАСИЛИЯ.

ЛЕВ VI. НИЗЛОЖЕНИЕ ПАТРИАРХА ФОТИЯ

 

Основатель новой династии, которой суждено было почти двести лет стоять во главе империи, будучи сам скромного происхождения, не привел с собой в Констан­тинополь толпы родственников и друзей и не был при вступлении на царство окружен значительной семьей. Будучи около 55 лет при вступлении на престол, он, конеч­но, имел свою семью, но об ней его ближайший историк, внук его Константин Порфирородный, сообщает весьма неудовлетворительные данные. В первый раз он был же­нат еще в молодые годы жизни в Болгарии или Македонии на девице также незнатного происхождения по имени Мария. Об ней почти ничего неизвестно в тогдашней ле­тописи. Только в 865 г., когда Василий был награжден са­ном патрикия и получил звание паракимомена, писатели приводят факт, что он развелся тогда с женой своей, кото­рую царь Михаил прилично наградил и отослал к ее род­ственникам, и с тех пор о Марии не имеется никаких изве­стий. Более известна его другая жена, Евдокия Ингерина, которая ранее была в сожительстве с царем Михаилом III и после упомянутого развода Василия сосватана была за него самим царем. Евдокия принадлежала к византийской знати, она происходила из дома Мартинаки, из которого взял себе жену будущий царь Лев VI, т. е. впоследствии причисленную к лику святых Феофанию. Вышедши за Ва­силия, Евдокия не прерывала, однако, сношений с Миха­илом III. В Константинополе держался слух, что первые сыновья от брака Василия с Евдокией, Константин и Лев, были, собственно, сыновьями Михаила. По этому же слу­чаю скандальная хроника приводит рассказ, что родная сестра Василия по имени Фекла находилась в преступной связи с царем Михаилом, а потом с одним боярином, Не-атокомитом. Итак, в 867 г. Василий имел двух сыновей. Старший сын Константин пользовался особенной любо­вью отца и ок. 870 г. был сопричислен к власти и получил титул императорский. Василий готовил в нем себе преем­ника на царство, брал его с собой в походы и вел перего­воры с императором Людовиком II о брачном союзе меж­ду Константином и дочерью западного императора Ир-менгардой. Неожиданная смерть царевича в 879 г. поразила царя Василия как страшный удар судьбы, от ко­торого он не мог оправиться до самой смерти. Есть все ос­нования предполагать, что старший сын Василия Кон­стантин происходил именно от Марии, а не от Евдокии и что в этом нужно искать объяснения особенной любви отца к старшему сыну и нерасположения к Льву, к которо­му против желания Василия должна была перейти по на­следству царская власть. Может быть, от того же брака происходили четыре дочери Василия: Анастасия, Анна, Елена и Мария, все по воле отца постриженные в монахи­ни в монастыре св. Евфимия.

Другой сын, Лев, родился незадолго до смерти Миха­ила, когда Василий был уже соимператором. Нельзя со­мневаться, что по отношению к его происхождению ле­тописцы не из злословия утверждают, что он родился от Михаила и Евдокии. Теперь становится понятной та дра­ма, которая разыгрывалась в царской семье в последние годы жизни Василия, который против своего желания должен был признать наследником Льва. Свое нераспо­ложение к нему он не скрывал, и оно выступило наружу с особенной силой по случаю выбора невесты для цареви­ча Льва (1). Как вообще в семейной истории Василия, так, в частности, в брачной жизни Льва имеется значительная доля тайны, которая осталась неразъясненной до сих пор. С одной стороны, есть указания, что царь Василий заставил царевича Льва согласиться на брак с Феофано, хотя невеста не нравилась жениху. С другой стороны, Никифор Григора, правда довольно поздний писатель, со­общает, что Феофано была выбрана из всех современных красавиц, представленных ко двору, в силу обыкновенно­го обычая выбора невест для царей и что царь Лев поль­зовался счастливым супружеством. Когда его постигло несчастие и он подвергся заключению, царица Феофано делила с ним горе и оставалась при нем все время, пока длилось заключение.

Нельзя оспаривать того, что царю Василию, по-види­мому, было желательно отстранить от власти Льва; может быть, с этой целью был объявлен соимператором и Алек­сандр, предпоследний сын его. Во всяком случае в по­следние годы жизни Василия при дворе господствовали значительные неблагоприятные для наследника престо­ла течения. Большой двор явно был враждебно настроен к малому. Весьма трудно выяснить действительное поло­жение дела и определить роль царя Льва, ограничимся передачей той версии, которая сохранилась у Никифора Григоры,

«Время проходило, но отец клеветы диавол, не выно­ся зрелища в царском дворце такого прекрасного и от­лично подобранного супружества, в котором душевные доблести соединялись с телесным совершенством, вос­пользовался одним зловредным и развращенным орга­ном, т. е. некоторым монахом, по имени Сантаварин, через которого при посредстве правдоподобных наве­тов предрасполагает мысли царя Василия против сына его Льва. Вот обстоятельства, при которых сей Санта­варин проник в царские покои. Когда неожиданная смерть постигла Константина, второго сына царя, то эта потеря чуть не свела в могилу и отца, который в желании некоторого успокоения и утоления снедавшей его тоски обращался к помощи священных мужей и про­сил их молитв, дабы ему дано было каким бы то ни было способом во сне или в сновидении поговорить с сыном. Ибо бывают часто сопровождающие душу некоторые вещие сны, которые, как бы играя человеком и услаждая его льстивыми явлениями, вызывают в спящем образы и подобия умерших и таким образом несколько оживляют дух страждущего[60].

В это именно время Сантаварин, в неизвестности проводя монашескую жизнь, получает доступ к царю Ва­силию и с притворным видом благочестия и божествен­ного вдохновения обещает показать сына его Констан­тина и дать возможность побеседовать с ним малое вре­мя. И, что в особенности важно, это будет не во сне, и царь не будет находиться в постели, а будет в бодрст-венном состоянии стоять на своих ногах и глядеть своими глазами[61]. Ибо, будучи египетского происхождения и усвоив себе учение тамошних магов, он изучил некроман­тию и искусство вызывания духов, вследствие чего при помощи некоторых заветных слов и заговорных выраже­ний он мог выводить из ада на свет духов. Ибо показыва­ются и отвечают на задаваемые им вопросы некоторые подобия умерших близких лиц, но эти являющиеся тени не суть души их, но подземные демоны. Пользуясь на сей раз таковым же коварством, этот обманщик, подобно тому как известная волшебница показала Саулу образ Самуила, придумывает способ, чтобы один из дружест­венных ему демонов принял образ царевича Константи­на. Увидев его и поговорив с ним и не подозревая обмана, царь питал уверенность, что видел собственного сына, и с тех пор стал считать Сантаварина божественным мужем и имел к нему великое уважение. Царь же Лев, муж мудрый и рассудивший, что сделанное Сантаварином не есть проявление божественной воли, а сатанинская вак­ханалия, начал порицать его пред царем Василием и при всяком случае публично унижать, называя его обманщи­ком и соучастником лживых демонов. С своей стороны Сантаварин, негодуя за это на Льва, подготовляет про­тив него злобную клевету и становится предателем не­повинного человека. Он внушает царю, что Лев строит ему козни, что ему надоело долголетнее правление царя и он приготовляет оружие и ковы против отца. Вследст­вие этого ни в чем не повинный Лев подвергнут темнич­ному заключению, прежде чем произведено было рассле­дование и обнаружена вина его».

«Глубокая трещина в семейной жизни основателя Ма­кедонской династии обнаруживается в разных источни­ках, но ни в одном из них не выяснена в достаточной сте­пени причина неудовольствий не только между царями Василием и Львом, но и между братьями Львом и Александром, которые соцарствовали своему отцу. Не возвращаясь к этому темному вопросу, мы должны, однако, сказать, что темничное заключение могло окончиться для Льва гораз­до худшим несчастием, ибо шла речь о применении к нему того наказания, которое делало членов царского дома не способными к царствованию, именно лишения зрения, но царь Василий вовремя остановился.

В Ватопедском монастыре, который с древних времен имел близкие сношения с царями Македонской династии, в прекрасном кодексе X в. (2) сохранились слова и беседы Льва Мудрого всего числом 35. В одной из бесед, сказан­ных в день памяти пророка Илии, оратор дает место вос­поминаниям об испытанном им несчастии и об освобож­дении от опасностей, которые ему угрожали[62]. Сколько продолжалось заключение Льва, об этом имеются различ­ные известия: или три месяца, или три года (3). Во всяком случае это не могло не остаться без влияния и на последу­ющие отношения между отцом и сыном, и на обществен­ное мнение. /Продолжаем извлечения из того же источни­ка, которым пользовались выше./

«Царица Феофано с маленькой дочерью хотя и ос­тавалась на свободе, но стала просить как милости разрешения разделить с мужем несчастие. Ей было поз­волено быть вместе с узником, которого она утешала в горе. В самом дворце несчастие Льва произвело большое потрясение: его жалели и мать его и царедворцы. Во дворце во множестве водились попугаи, привезенные из Египта и Ливии. Слыша часто повторяемое имя Льва, эти попугаи выучились произносить печальным голосом имя заключенного, так что в течение целого дня можно было слышать в залах дворца странный и трогатель­ный напев, ибо своды царских крытых портиков и жи­лых помещений отдавали воспринимаемые от птичьих напевов звуки и производили впечатление настоящей музыки. Вследствие этого и присутствующие легко были доводимы до слез, и это не только случалось с мест­ными жителями, но даже и с прибывавшими из чужих земель иноверными послами».

Приведенный эпизод из отношений в царской семье весьма живо характеризует переживаемую царем Васи­лием драму и объясняет многое даже в дальнейшей исто­рии семейных отношений Македонской династии. Су­пружеская жизнь Феофано и Льва рисуется в благоприят­ном свете у Никифора Григоры, но совершенно иначе представляется дело почти в современном памятнике, в жизни св. Евфимия (4), где Лев в разговоре со своим духов­ным отцом признается, что «он испытал от жены боль­шие неприятности» и «что все знают, что не по своей во­ле он женился на ней, а из страха перед царем». Кроме ца­ревича Льва у Василия было еще два сына: Александр, бывший соимператором, и Стефан, родившийся в 870 г., который предназначен был на службу Церкви: в юном возрасте был протосинкеллом, а с 886 г. сделался, 16 лет от роду, Вселенским патриархом.

Уже из сказанного можно вывести заключение, что семейные отношения не могли благоприятствовать пра­вильной постановке воспитания царских детей. Сам царь Василий при всех выдающихся природных способнос­тях и изумительной энергии был человеком малообразо­ванным, царица же Евдокия по своему характеру не мог­ла создать уютного семейного очага. И тем любопытней то обстоятельство, что основатель династии, вошедши в культурную обстановку в Константинополе, оценил пре­имущества образования и нашел нужным дать своим де­тям лучшее по тому времени образование. Есть прекрас­ное место в жизнеописании Василия, хорошо поясняю­щее нашу мысль (5). Говоря о великолепной росписи и мозаиках в построенной царем Новой церкви при Боль­шом дворце, жизнеописатель рисует следующую компо­зицию, изображенную на стене.

«Следует другая восхитительная картина, пред­ставляющая изображенного мелкими золотыми ка­мешками творца этого произведения, императора с супругой его Евдокией в царских облачениях и в венцах. Де­ти же их, как блестящие звезды, окружают свод, все одеты в царские одежды и украшены венцами. Из них мужески пола держат в руках свитки, обозначающие божественные заповеди, коим следовать они научены своим воспитанием, а женска пола имеют книги, со­держащие божественный закон. Художник, по всей ве­роятности, хотел показать, что не только мальчики, но и девочки учились священным книгам и не остались чужды божественной мудрости, хотя родитель их не был вследствие жизненных перипетий сам с детства склонен к наукам, но озаботился всем своим детям дать участие в образовании. Именно эту мысль худож­ник хотел выяснить для зрителя без слов, при помощи одной графики».

В самом деле, царь Василий замечательно быстро применился к условиям культурного общества. В этом отношении обращает внимание его строительная дея­тельность. Многие храмы он возобновил, многие укра­сил и поддержал новыми сооружениями, особенно он любил живопись и мозаику в храмах. Но главным строи­тельным делом Василия были церкви: во имя архистра­тига Михаила, пророка Илии, Богородицы и св. Николая и Новая. Эта последняя составляла огромное предпри­ятие, которое долго было предметом удивления совре­менников и ближайшего потомства. Постройка начата в 876 г., а освящение церкви было 1 мая 880 г. В жизнеопи­сании Василия выражено, что искусство и богатство, го­рячая вера и благородная воля соединились, чтобы со­здать это чудо. Новая построена на месте прежней пло­щади τζυκανιστηριον[63], она была с 5 куполами. К ней вел атрий, украшенный двумя фонтанами или фиалами. Этот атрий был окружен портиками, идущими от нарфика и соединенными с галереями. Кругом церкви были устрое­ны террасы, на которых разведен сад, давший месту на­звание Нового Эдема. Церковь соединена была внутренними ходами с дворцом. Главным отличием церкви были внешние и внутренние декорации. Это была настоящая «прекрасная невеста, украшенная жемчугом, золотом и серебром, разноцветным мрамором, мозаиками и шел­ковыми тканями, приближавшаяся к своему бессмертно­му Жениху, Христу». Потолки галерей были украшены фресками, представлявшими подвиги мучеников, стены же были облицованы мрамором. Внутренность вполне соответствовала внешности. Позолоте внешних куполов отвечала разноцветная мозаика икон. В центральном ку­поле был Пантократор, окруженный ангелами. Стены представляли попеременно полихромный мрамор и мо-заические изображения. Здесь были представлены хоры апостолов, мучеников, пророков и патриархов. Иконо­стас был украшен мрамором и драгоценными камнями, в алтаре точно так же все блистало золотом и разноцвет­ными мраморами. Над св. престолом возвышалась сень (ciborium) на колоннах, престол был сделан из вещества более дорогого, чем золото. В центральной апсиде кра­совалась Богоматерь, простиравшая руки и дававшая ца­рю победы над врагами. Пол был настоящим произведе­нием искусства. Он был составлен из мраморных плит разных цветов, представлявших животных и разные де­корации. Бордюром были мозаичные изображения ор­наментального характера.

Большие переделки были предприняты Василием в храме свв. Апостолов, как это описывает Константин Родий; храм был украшен мозаиками, внизу коих стены были облицованы мрамором, и увенчан 5 куполами. В своде был изображен Христос, окруженный Богомате­рью и апостолами. На стенах были иапцата, или картины, изображающие земную жизнь Христа. Единственным сохранившимся памятником постройки Василия долж­на быть названа церковь в Скрину. в двухчасовом рас­стоянии от Ливадии, она построена в 873—874 гг. протоспафарием Львом. Строительная деятельность Васи­лия не исчерпывалась церковным искусством. В самом дворце ему принадлежат большие предприятия, которыми он заканчивал работы Феофила. Василию принад­лежит Кенургий, или дворец, в котором обыкновенно он жил, находившийся рядом с хрисотриклином. Он со­стоял из нескольких залов, из них особенно подробно описаны у Константина зал и спальня. Весьма любопыт­но отметить, что стены зала были украшены историче­скими сюжетами, здесь был представлен Василий, окру­женный военными людьми, которые ему передавали за­воеванные им города.

Что в его семье, т. е. в первом поколении от безграмот­ного крестьянина, мог развиться не только литературный вкус, но и замечательная литературная производитель­ность, какая характеризует царевича Льва, в этом следует видеть счастливое сочетание весьма благоприятных усло­вий, какие создавала тогдашняя среда. «Царское величест­во украшается не оружием только, но законами и наука­ми», и основатель Македонской династии, а равно его сын и особенно внук достойно иллюстрировали это положе­ние своими законодательными и литературными пред­приятиями, составляющими лучший венок в украшении Македонского дома.

«Стоило посмотреть собрания преподобных мужей и зрелища мудрых риторов и всяческие проявления словес­ной доблести, все это сосредоточивалось здесь отовсюду и делало из царского дворца новую сократовскую и плато­новскую стою, академию и лицей. Вследствие этого полу­чили тогда большое приращение и благолепие церкви Бо­жий. Ибо не только сам царь (разумеется Лев) украсил сво­ими словами и песнопениями многие праздники, но поощрял многих из тогдашних ученых людей на подоб­ный же труд. Из последних был один[64], который, с одной стороны, перелагал жития на красноречивый язык, с дру­гой — составил множество житий подвижников и борцов за добродетель».

Трудно допустить, что Василий вполне примирился со своим сыном и после возвращения ему свободы и официального положения. Самые последние годы жиз­ни царя были вновь омрачены придворной интригой, которая до некоторой степени связана была с именем Льва. Тем более необходимо выяснить это обстоятельст­во, что в историографии того времени встречаем следы существовавшего мнения, что в придворной интриге принимал участие и патриарх Фотий. Именно, в письме Стилиана, епископа Неокесарийского, от 887 г., отправ­ленном на имя папы Стефана V, высказано обвинение6 против Фотия, что он рассорил царя с сыном с целью ус­транить его от наследования престолом и захватить власть в свои руки. Правда, Стилиан принадлежал к не­примиримым врагам Фотия, и его свидетельство нужно принимать с большой осторожностью, но оно не стоит совершенно одиноко и находит для себя подтверждение в других фактах и указаниях. Ко времени, последовавше­му за освобождением Льва из заключения, летопись от­носит несколько значительных событий, которые могут рассматриваться как политические заговоры. Так, важ­ный сановник, занимавший место доместика схол, и из­вестный стратиг Андрей был заподозрен в привержен­ности к партии Льва (7) и лишен власти. Настоящий заго­вор созрел перед смертью Василия в придворных и военных кругах. На этот раз доместик иканатов — гвар­дейского константинопольского полка — по имени Ио­анн Куркуа, к которому примкнули 66 заговорщиков, принадлежавших к членам сената и администрации, имел целью свергнуть Василия и поставить на его место Льва. Заговор был, однако, своевременно открыт, и ви­новные подверглись жестоким наказаниям.

Нужно признать, что положение наследника престо­ла, за которого были и общественное мнение и админис­тративные сферы Константинополя, оказалось весьма за­труднительным по отношению к отцу. Имея в виду, что одним из первых мероприятий Льва по смерти царя Ва­силия был суд над Фотием и лишение его патриаршей кафедры, можно высказать догадку, что Фотий не был меж­ду сторонниками царя Льва, и это тем более важно отме­тить, что литературным и богословским образованием Лев был обязан именно Фотию. Можно, конечно, допус­тить догадку, что для честолюбивых планов Фотия лучше было иметь в перспективе малолетнего царя Александра и регентство, чем царствование Льва, который имел уже около себя другую партию, составившуюся в конце цар­ствования Василия и мечтавшую о влиянии на дела и о первенствующем в империи положении. Но выставляе­мым здесь предположениям мы можем придавать лишь значение вероятности.

В 886 г., не больше как через год после рассказанных событий, царь Василий участвовал в охоте. Погнавшись за большим оленем, он отделился от сопровождавшей его свиты и имел несчастие быть поднятым на рога зве­ря. В этом состоянии он оставался значительное время и с трудом был разыскан в лесу царскими людьми. Его на­шли висящим на рогах оленя, и с большим трудом один из воинов обрубил мечом пояс, за который олень заце­пился своим рогом. Через несколько времени после это­го приключения, сопровождавшегося страшным испу­гом и гастрической болезнью, Василий умер в начале сентября 886 г.

При оценке характера и правительственной дея­тельности преемника Василия Льва (886—911) необхо­димо принять в соображение ненормальные условия, ка­кие создались в семействе царя Василия. / Старший сын и соимператор не был любим отцом, и для сына было весьма трудно сохранить доверие и расположение отца, который желал бы передать наследство не Льву, а друго­му сыну. / Вместе с вступлением на престол Льва во главе империи становится весьма начитанный в богословской и церковной литературе государь, больше знакомый с книгой и лучше себя чувствовавший в домашней обста­новке, чем на арене политических и в особенности воен­ных дел. Почти целое столетие в лице Льва и его сына Константина Порфирородного империя управляема была кабинетными людьми, прекрасно судившими о воен­ных делах, о дипломатии и тактике, но практически ма­ло знакомыми с искусством управлять людьми. Хотя еще в 870 г. Лев сопричислен был к императорской власти, как потом и младший его по возрасту брат Александр, но фактически это не давало ни тому ни другому более прав, чем сколько благоугодно было предоставить им царю Василию. По-видимому, та же система проводилась и при Льве по отношению к сопричисленному к власти царю Александру, который пользовался рангом, но не имел влияния на дела.

Несмотря на отсутствие качеств правителя государст­вом и полководца, царь Лев тем не менее вполне вошел в историческую обстановку, какая создалась вокруг него; бу­дучи кабинетным ученым, духовным писателем и церков­ным оратором, он предоставил внешние события и внут­реннюю жизнь государства естественной эволюции, вследствие которой период Македонской династии разви­вался без особенных потрясений внутри, но имел много неожиданных и потрясающих коллизий извне, которые были бы в состоянии нанести непоправимый ущерб импе­рии, если бы она не могла опираться на окрепшие устои внутренних учреждений.

Нелегко при указанных свойствах характера нового царя понять его решительность и инициативу, проявлен­ные в деле патриарха Фотия. Только что приняв власть (1 сентября 886 г.), царь Лев энергично приступил к ре­шению вопроса о смещении Фотия и замене его на пат­риаршей кафедре своим братом Стефаном. Мысль о воз­ведении царевича Стефана, родившегося в 870 г., в выс­ший церковный сан, конечно, принадлежала еще Василию, который с этой целью обрек его в отроческом возрасте на служение Церкви, и, без сомнения, с его со­гласия патриархом Фотием юный Стефан был посвящен в диаконы и назначен патриаршим протосинкеллом. При смерти отца Стефану было только 16 лет, тем не менее в придворных и церковных кругах не встретилось препят­ствия к возведению его в патриархи.

Если принять во внимание громадный церковный ав­торитет патриарха Фотия и сильную партию в патриарха­те его учеников и ставленников, то мысль об его насильст­венном низвержении должна бы представляться вполне невозможной и опасной для нового государя. Но при этом нельзя не взвесить и того обстоятельства, что Фотий не мог не иметь особенной близости к царю Льву и как вос­питатель детей Василия. Ввиду указанных обстоятельств следует предполагать особенные мотивы, побудившие Льва к мысли отстранить от управления Церковью преста­релого патриарха. Хотя идея обладания двумя высочайши­ми на земле преимуществами — царством и священством — не могла не льстить церковно настроенному воображе­нию царя, но едва ли в этом следует видеть основной мо­тив, каким он руководился. Мы должны прийти к другому предположению, что второе падение Фотия было вызвано теми же мотивами, что и первое. Прежде, при Василии I, нужно было пожертвовать Фотием ради сближения с Рим­ской Церковью, на этот раз необходимо оказалось новой жертвой войти в расположение папы. В истории Византии до такой степени переплетаются политические дела с цер­ковными, что часто нельзя бывает отделить церковную по­литику от политической истории. И историку Византии так часто следует отвлекаться в сторону чисто церковной истории и так много давать места епископским спорам и несогласиям, что он находит здесь уместным, подражая одному древнему церковному историку, предпослать сле­дующее обращение к читателю.

«Обращаюсь к тем, — говорится у церковного ис­торика Сократа (V в.), — кому случится пользоваться настоящим сочинением, пусть не посетуют на меня, что, предполагая составить церковную историю, я привношу в нее изложение фактов современной воен­ной истории, дабы дать истинное освещение истори­ческим событиям. На это есть много причин: первая, чтобы выяснить факты; вторая, чтобы не наскучить читателю, не давая ему отдыха от епископских раздо­ров и козней. Самая же главная — чтобы привести к со- знанию, каким образом политические смуты отража­ются, как бы по некоторой симпатии, и в церковной ис­тории. Если внимательно присмотреться, то нельзя не заметить, что общественные смуты идут рука об руку с церковными».

Чтобы выяснить положение церковных дел ко вре­мени вступления на престол Льва, нам необходимо воз­вратиться к тому, что последовало за Константинополь­ским Собором 879 — 880 гг. Как выше было объяснено, этот Собор происходил при такой обстановке, которая позволила патриарху Фотию восстановить авторитет Вселенского патриарха и вполне обеспечить независи­мость Восточной Церкви. / Вопрос о возвращении Бол­гарии под власть Римского епископа не был даже поднят и обсуждаем с той точки зрения, как того желал папа Ио­анн VIII; все распоряжения и акты пап Николая и Адриа­на и постановления Собора 869 г. были отринуты и уничтожены деяниями нового Собора, которому на Вос­токе придают значение вселенского. Легко понять, что на Западе не могли помириться с этим новым и реши­тельным шагом патриарха Фотия, хотя проследить в по­дробностях ближайшие затем сношения мы и лишены возможности. / По-видимому, папа сначала не отдавал себе ясного отчета в том, что действительно происходи­ло на Соборе. Он довольно уклончиво выражался в пись­ме на имя Фотия от 13 августа 880 г., что в случае если бы его легаты не исполнили его приказаний на Соборе, то он считал бы подобные постановления незаконными и неприемлемыми. В письме на имя царя Василия заклю­чаются некоторые новые данные, которыми следует здесь воспользоваться, чтобы представить в надлежащем свете причину уступчивости папы (8). / Указав на заслуги наместника св. Петра в деле примирения Церквей и, в ча­стности, в деле Фотия, папа очень определенно указыва­ет как уже полученные, так и ожидаемые милости со сто­роны царя, которыми и следует объяснять его уступчи­вость и отмеченную выше уклончивость. / Прежде всего оказывается, что царь Василий отправил флот на защиту владений Римского престола и этот флот как раз в зани­мающее нас время находился в распоряжении папы[65], за­тем папе был пожалован константинопольский монас­тырь Сергия и Вакха, обладавший большими доходами и пользовавшийся особенным почитанием; наконец, папа не терял надежды на улажение болгарского вопроса и благодарил царя за выраженное якобы обещание воз­вратить Болгарию Риму. Вообще папа не скрывал в этом письме, что Римская Церковь находится в отчаянном по­ложении и что она очень нуждается в могущественной поддержке византийского императора. Выше мы видели, что с приведенными письмами отправлен был в Кон­стантинополь кардинал Марин, / занявший Римский престол после Иоанна VIII. Но его ожидал весьма суро­вый прием: легат папы / был подвергнут заключению, в котором оставался целый месяц. С другой стороны, и в Риме пришел конец миролюбивым настроениям: в 881 г. папа Иоанн с особенной торжественностью произнес отлучение против патриарха Фотия и тем снова нару­шил соглашение Церквей и дал на будущее время пищу дальнейшему развитию споров из-за дела Фотия. С тех пор официальных актов Римской Церкви с именем Фо­тия не встречается до самого падения его в 886 г. С дру­гой стороны, наиболее резкие нападки Фотия на Рим­скую Церковь с богословской точки зрения должны от­носиться к этому времени[66].

Преемник Иоанна, вступивший на папский трон в конце 882 г. папа Марин, начал свое правление возобнов­лением анафемы против Фотия, а этот с своей стороны отказался признать каноническую правильность в его из­брании. Царь Василий под влиянием своего патриарха написал в Рим очень резкое письмо, на которое отвечал уже преемник Марина папа Стефан VI. Но когда легат па­пы прибыл в Константинополь в 886 г., он не нашел уже в живых Василия и должен был передать письмо Льву VI. Таким образом, в обстоятельствах, вызвавших лишение Фотия патриаршей кафедры, получает первостепенное значение деловой материал, который сообщен был царю Льву сношениями его с Римом, а равно положение цер­ковных партий в Константинополе, примыкавших к большому или к малому двору. Стефан VI, занявший Рим­ский престол в половине 885 г., положил конец уклончи­вой политике Римских епископов по отношению к ви­зантийскому Востоку. Припомним, что это был тот са­мый папа, который наложил властную руку на дело св. Мефодия в Моравии и Паннонии, запретив употребление славянского языка в богослужении. По отношению к им­перии Стефану необходимо было разрешить вопрос о Болгарии, которым Рим, без сомнения, больше интересо­вался, чем другими возникшими со времени Фотия пово­дами к раздорам. Положение дела хорошо обрисовывает­ся в двух актах: в письме папы к царю и в донесении епи­скопа Неокесарийского Стилиана Римскому папе, — из этих актов и попытаемся извлечь нужные данные (9).

В письме к царю Василию папа сильными красками, напоминающими эпоху борьбы за инвеституру, обрисо­вывает права и привилегии священного и апостольского на земле достоинства и императорской власти. Императо­ру Богом вручена власть над земными делами, Римскому епископу — над духовными.

«Выслушай благосклонно, — говорит папа, — следу­ющее. Тебе поручена забота о том, чтобы оружием посекать безбожных и грубых тиранов, творить правый суд среди подданных, создавать законы и управлять войсками на суше и на море. Вот главные задачи импе­раторской власти. Наши же задачи — попечение о ду­ховной пастве — тем возвышенней, чем больше разли­чия между земным и небесным». Переходя к реальным фактам, папа пишет: «Кто осквернил твои богопослушные уши наветами против святейшего Марина, тот позволил себе употребить свой гнусный язык про­тив Господа нашего И. Христа, все направляющего по своей воле. Кто же это имел дерзновение хулить непо­рочного жениха и священника и мать всех Церквей? Скажи, кто тебя обманул, что ты вселенского перво­священника терзаешь бранными словами и насмешка­ми и злословишь святую Римскую Церковь, которой ты обязан глубоким почитанием. В чем прегрешила святая Римская Церковь, что развращенные люди настроили тебя изощрять против нее свой язык? Не онали посыла­ла в Константинополь легатов во время твоего царст­вования; не прилагала ли она особенное попечение о Константинопольском Соборе? Спросишь, к кому посы­лала Римская Церковь легатов? К частному человеку Фотию; ибо если бы был у тебя настоящий патриарх, то наша Церковь чаще бы с ним сносилась. Но, увы! та­кой знаменитый и богохранимый город не имеет епис­копа и украшается только царским присутствием. Если бы только не сдерживала нас любовь к тебе и не побуждала сносить нанесенное нашей Церкви оскорб­ление, то мы бы оказались вынужденными принять против преступного Фотия более суровые меры наказа­ния, чем это допущено нашими предместниками, за его нечестивые и недостойные против нас речи. Марин при его величайшем благочестии хотел дословно испол­нить и защитить определения святейшего папы Нико­лая, вследствие чего подвергся у вас величайшему пори­цанию. И поелику он не согласился принять чужое мне­ние и не захотел признать недействительными соборные акты, то подвергся на 30 дней заключению в темнице».

В заключение, выразив удовольствие по поводу назна­чения на церковную службу царского сына Стефана, папа просит вооружить и снабдить необходимым запасом мор­ские суда, чтобы они находились у итальянских берегов и оберегали Римскую область от сарацинских набегов.

Если преемник Василия, которому было вручено это письмо, имел уже основания быть недовольным Фотием, то, конечно, столь резко выраженное порицание Кон­стантинопольскому патриарху и непризнание за ним ни священства, ни епископства должно было дать в руки ца­ря Льва весьма сильное оружие против Фотия. Между ду­ховенством Константинопольского патриархата было много лиц, питавших к Фотию давнюю вражду, таковы приверженцы бывшего патриарха Игнатия. Один из них, епископ Неокесарии Стилиан, оставил для потомства весьма любопытный документ, именно, доклад папе Сте­фану VI о деле Фотия, составленный сейчас же по вступле­нии на престол Льва Мудрого. Этот документ, хотя и вну­шенный злобой к павшему уже врагу, так как Фотий тогда уже был в заточении, представляет, однако, большой исто­рический интерес, восполняя наши сведения об обстоя­тельствах низложения Фотия новыми фактами, лишь не­сколько преувеличенно рассказанными и односторонне освещенными. Поэтому сообщим некоторые данные из письма Стилиана.

Речь о неустройствах в Константинопольской Церк­ви автор начинает с иконоборческого периода, который ставит в ближайшее соотношение с делом патриарха Фо­тия. По его словам, схизматики, или несогласные с патри­архом Игнатием, в свое время воспользовались содейст­вием Фотия и достигли свержения с патриаршего пре­стола Игнатия. Вся история патриарха Фотия, начиная с посвящения его митрополитом Григорием Асвестой и отделения от него значительной партии вместе с авто­ром настоящего письма, изложена весьма подробно, в со­гласии с известными из других источников данными. Яс­но и определенно ставится вопрос о подкупе папских ле­гатов, посланных для участия в деятельности Собора: Родоальда и Захарии. Папе Николаю I раскрыл глаза на все это дело донос монаха Феогноста, который в мир­ском платье тайно ушел из Константинополя. Переходя к периоду второго патриаршества Фотия, когда папские легаты Петр, Павел и Евгений, обманутые и подкуплен­ные, признали Фотия, именем папы, законным патриар­хом Константинополя, Стилиан говорит, что этот последний, ободренный безнаказанностью, принял на себя и политические дела и таким образом покушался предво­схитить себе самую царскую власть[67]. Сославшись далее на известные из других источников связи Фотия с магом и чародеем Сантаварином, принадлежавшим по отцу к манихейской секте и посвященным в священнический сан самим Фотием, автор приводит далее легенду о том, как Фотий постепенно завладевает расположением царя при помощи царского спальничего Никиты Клеусы, ко­торый подкладывал в пищу и питье царя даваемые Санта­варином снадобья. Завладев во второй раз патриаршим престолом, Фотий приблизил к царю Сантаварина и воз­вел его в епископы города Евхаиты, обогатив эту кафедру богатыми владениями и монастырями, которые были от­няты от других епископий.

«Сей Сантаварин вместе с Фотием умыслили злой со­вет против ныне царствующего Льва, настроив против него царя Василия, отца его, как против злоумышленника и противника отеческой воли. Ибо, когда царь впал в не­излечимую болезнь и был близок к смерти, заговорщики держали на уме, что в случае его смерти они отстранят от царства его сына и или сами завладеют властью, или вручат оную угодному им лицу. Но Промысл Божий не до­пустил совершиться их злому намерению. Ибо хотя царь Василий поэтому держал своего сына Льва на положении частного лица[68] и заключил его под стражу, тем не менее по смерти отца он вступил на царский престол. ЦаръЛев немедленно лишает власти Фотия за его преступные и беззаконные действия, меня же, не имевшего с ним обще­ния и ради этого испытавшего много огорчений, возвра­тил к прежнему положению».

В заключение письма выдвигается канонический во­прос по отношению к громадному числу духовенства в патриархате, принявшего посвящение от Фотия. Если он не признан в сане, если его принимать за частного чело­века и даже схизматика, то, конечно, следует признавать недействительными и все его рукоположения и таким образом изгнать из клира всех его ставленников. Стилиан ходатайствует о том, чтобы принята была мера сост­радания к духовным лицам, получившим от Фотия по­священие.

Сообщаемая в приведенном документе версия о по­водах к низвержению Фотия слишком выдает свою искус­ственность. Что Фотий не мог держаться в стороне от не­доразумений между большим и малым двором, что он должен был выступать посредником между отцом и сы­ном, это соответствует его положению и роли и под­тверждается летописями. Но план захватить политичес­кую власть с устранением от нее Льва представляется вну­шенным злобой и ненавистью и не имеет для себя подтверждения. Конечно, эта легенда составилась в про­винции, в среде части духовенства, недовольного патри­архом Фотием, и легко могла быть принята на веру в Ри­ме, где не имели оснований проверять ее. Скорей можно согласиться с тем, что патриарх Фотий в последние годы жизни Василия должен был явно стать на сторону отца, когда между приверженцами молодого царя возникла мысль о насильственном в пользу его перевороте (10). Та­ким образом, ход событий можно представлять в таком освещении, что царь Лев весьма рад был отделаться от слишком авторитетного патриарха и вместе с тем прове­сти фамильный план о передаче патриаршей кафедры царевичу Стефану. Насколько для последней цели важно было заручиться согласием Римского престола, настоль­ко низвержение Фотия было желательно для папы и обес­печивало с его стороны всяческие уступки и снисхожде­ние по церковным делам.

Весьма вероятно, что полученное от папы Стефана письмо, в котором Фотию приписывались всяческие пре­ступления и интриги, расстроившие отношения между Восточной и Западной Церковью, в котором, далее, он ставился на одну линию с мирянином и признавался схизматиком и отчаянным злодеем, над которым висит меч страшного церковного наказания, — что это письмо весьма кстати развязывало царю руки, давая ему благо­приятный предлог и личину законности в принятых про­тив Фотия мерах. Низложение патриарха последовало без соблюдения установленных каноническими прави­лами форм. Не видно, чтобы его дело обсуждалось на Со­боре, чтобы он был предан суду; он уступил без борьбы и не пытался оправдываться; местом его ссылки был один из монастырей города в Псаматии. Первым затем делом царя было возвращение утраченных мест тем членам церковного клира, которые причислялись к партии Иг­натия и не имели общения с Фотием. Им предстояла зада­ча разрешить вопрос о каноническом значении избра­ния в патриархи юного 16-летнего Стефана, принявшего пострижение от Фотия. Дело о ставленниках Фотия, как видно из письма Стилиана, должно было пойти на окон­чательное разрешение Римского престола, но папа Сте­фан потребовал новых разъяснений, так как в Констан­тинопольской Церкви были противоречивые мнения на­счет духовного сана, какой можно признавать за Фотием. Сношения по этому вопросу продолжались до смерти па­пы Стефана (891). Между тем в Константинополе удале­ние Фотия от дел сопровождалось возбуждением среди его приверженцев и недовольством. Чтобы дать объясне­ние резким против патриарха действиям, правительство выдвинуло предлог — политическую его измену. Но на­значенное следствие, произведенное доместиком Андре­ем, магистром Стефаном и логофетом дрома Агиополитом, не дало никакого материала для обвинения. Тем не менее подозреваемый вместе с Фотием архиепископ Евхаитский Сантаварин был подвергнут телесному наказа­нию и ослеплению и сослан в заточение, а Фотию опре­делено было жить в предместье Гиерии, что против Кон­стантинополя. Дальнейшая судьба его совершенно неизвестна. Время его смерти, по некоторым догадкам, можно относить к 891 г.

 

Глава IX

 

ВОЙНЫ С АРАБАМИ НА ВОСТОЧНОЙ ГРАНИЦЕ

И НА МОРЕ. СОЛУНЬ. МОРСКИЕ ПОХОДЫ ИМЕРИЯ

 

Македонская династия преимущественное внимание сосредоточивала на Западе; главный центр тяжести и для Василия I, как и для его преемников, лежал в западных провинциях. Это столько же объясняется состоянием арабского вопроса на Востоке, как и итальянскими дела­ми и национальным и религиозным движением среди славян Балканского полуострова. Восточный калифат представлял в это время арену для честолюбивых домога­тельств разных искателей приключений, под влиянием коих калифы быстро сменяли один другого. Областные правители пользовались этим для личного возвышения и часто достигали самостоятельности. Так, в Египте утвер­дилась в это время династия Тулунидов, получившая гро­мадное значение в истории североафриканских облас­тей, равно как в предприятиях арабов на Средиземном море и по его сирийским побережьям. Но с раздроблени­ем Багдадского калифата на мелкие самостоятельные группы мусульмане в конце IX в. не представляли уже грозной опасности для восточных пределов империи. По отношению к Востоку царь Василий, кроме того, мог обеспечить свое положение союзами и соглашениями с местными народными элементами, для которых распро­странение мусульманского могущества представляло не меньшую, чем для греков, опасность. Прежде всего Васи­лий признал справедливым и полезным исправить боль­шую политическую ошибку царицы Феодоры, которая в целях религиозной пропаганды и для торжества идеи православия усиленными преследованиями и кровавыми гонениями вынудила приверженцев павликианского учения — сектантов Армении и сев.-вост. областей империи — покинуть отечество и перебраться в пограничную арабскую область, где, будучи заслоном между империей и калифатом, они обратились в верных союзников мусульман против империи. Павликиане под предводитель­ством Карбея и его преемника Хрисохира нанесли гре­кам много вреда и долго держали малоазиатские фемы в постоянном страхе. Центром их политического и воен­ного могущества была крепость Тефрика у верховьев Ев­фрата близ фемы Колония. Когда в битве с имперскими войсками в 863 г. погиб предводитель павликиан, то принявший после него власть Хрисохир еще с большей сме­лостью начал делать набеги на империю (1), доходя до Никомидии и Никеи и подвергнув опустошению фракисийскую фему, где, между прочим, нанес оскорбление религиозным чувствам греков, осквернив храм Иоанна Богослова. Для царя Василия представлялось настоятель­ной необходимостью установить мирные отношения с павликианами и обеспечить империю от их набегов. С этой целью в 869 г. отправлено было из Константинопо­ля в Тефрику посольство во главе с Петром Сицилийским, которому было поручено договориться с павликианами насчет мира и вручить им дорогие дары. Пробыв около девяти месяцев в пути, Петр в 870 г. возвратился к царю и принес весьма неутешительные вести, хотя и успел хоро­шо ознакомиться с учением павликиан и написать их ис­торию (2). Между прочим, он доносил о том, что павликиане находятся в сношениях с болгарами и стремятся обра­тить их к своему учению, а это слишком близко касалось существенных интересов империи. Но хуже всего было то, что Хрисохир заявил притязания на малоазиатские провинции и похвалялся тем, что скоро лишит царя Ва­силия его владений. Таким образом, с весны 870 г. откры­лась война с павликианами, причем сам Василий стал во главе многочисленного войска, отправившегося на Теф­рику. Но поход не был удачен, Василий был разбит и чуть не попал в плен. Разрушив несколько близлежавших кре­постей, он должен был возвратиться в Константинополь, между тем как Хрисохир стал вновь опустошать визан­тийские области и дошел до Анкиры, захватив в плен множество народа и обогатившись военной добычей (872). Тогда император послал на восточную границу своего зятя Христофора, тогдашнего доместика схол, ко­торый имел больше успеха, он одержал победу над павликианами и разрушил до основания Тефрику. Большой за­слугой Христофора нужно признать и то, что он не огра­ничился одержанной раз победой, но повел дело систематически, нанося павликианам удар за ударом на всей занятой ими территории и разрушая их города, из коих упоминаются Таранта и Локана. Дальнейшей зада­чей византийского предводителя было захватить Хрисохира, которому удалось спастись бегством при взятии Тефрики византийцами. В этом отношении оказали ему со­действие стратиги ближайших фем — Армениака и Харсиана, с помощью которых доместик Христофор ок­ружил преследуемого им Хрисохира в равнине Зоголоин близ Сиваса (Севастия). Несмотря на отчаянную защиту и геройство преданного Хрисохиру человека по имени Диаконицы, в этом ночном деле близ Сиваса павликиане по­теряли свои военные силы, а их предводитель был обез­главлен. Царь Василий, внимательно следивший за ходом военных дел на восточной границе, был чрезвычайно до­волен полученными известиями, поспешил из Малой Азии на европейский берег Мраморного моря и совер­шил по случаю победы триумфальный въезд в Констан­тинополь. Этот въезд описан в придворном журнале и со­хранился в сочинении внука Василия, царя Константина Порфирородного (3).

Победа над павликианами не должна быть рассмат­риваема как событие внутренней политики. Напротив, это был значительный успех во внешней политике, близ­ко затронувший интересы мусульманского элемента. В те­чение IX в. арабы продвинулись далеко на запад, прежние границы с Персией — Дара и Нисиби — давно уже были забыты и отошли к мусульманским владениям. Теперь гра­ница между византийскими и арабскими пределами, часто, впрочем, нарушаемая и поддающаяся то в одну, то в другую сторону, шла по горам Тавра на юге до фемы Ликанда, затем проходила в восточном направлении и, ос­тавляя во власти мусульман Малатию, или Мелитену, на­правлялась к юго-восточному берегу Черного моря по границе Армении. Несомненно, арабам принадлежали здесь многие исконные византийские области, постепен­но подвергавшиеся колонизации турецкими племенами. Малатия-Мелитена, составлявшая наиболее вдавшийся в византийские провинции укрепленный мусульманский город, бывший столицей самостоятельного эмира, кото­рый оказывал поддержку павликианам, была теперь пер­вой и естественной целью византийского правительства после срытия Тефрики и уничтожения павликианских го­родов. И тем настоятельней было не медлить осуществле­нием этой цели, что часть павликиан перебралась из ви­зантийских областей в арабские и нашла защиту у мусуль­ман. Таким образом, на весну 873 г. решен был новый поход на Восток, имевший целью мусульманский погра­ничный город Малатию, до которого теперь доходила граница между греками и арабами.

Прежде чем приступить к осаде Малатии, царь Васи­лий, сам принявший на себя главное начальство над вой­ском, решился овладеть другими пограничными крепостя­ми и, смотря по надобности, сровнять их с землей или ук­репить их. Таковы были Запетра и Самосат на Евфрате, часто упоминаемые в истории войн империи с персами и арабами. При взятии Запетры в руки победителей доста­лась богатая добыча и освобождено было много христиан, томившихся в плену; без особенных затруднений взят был и Самосат, большой город на Евфрате. После этих воен­ных успехов царь подступил к Малатии, которую, впрочем, предстояло брать осадой. Здесь ожидали царя большие не­приятности: прежде чем началась правильная осада горо­да, арабский вождь Ахмед ибн-Мохаммед ал-Кабус нанес грекам поражение и убил одного из главных воевод Васи­лия, патрикия Насра (4). Испытав неудачу в этом предприя­тии против Малатии, царь Василий опустошением занятой прежде павликианами области вознаградил себя за по­несенное поражение и при возвращении в столицу назна­чил себе триумфальный въезд.

Граница между арабами и византийцами, как сказано выше, шла по горам Тавра. Здесь возникло несколько ук­реплений, имеющих назначением защищать дорогу че­рез Киликийское ущелье из Тианы в Таре. Особенное зна­чение получило здесь укрепление Лулу, построенное гре­ками, но отнятое у них арабами и вновь сильно укрепленное (5). Защита этого важного пограничного ук­репления вверена была славянам, давно уже поселенным в Малой Азии, которые с переходом местности под власть арабов сохранили за собой права и обязанности, соединенные с охраной этой важной позиции, находясь в непосредственной зависимости от эмира Тарса. Нужно думать, что славянская колония пользовалась известны­ми привилегиями и денежными субсидиями от арабского пограничного правителя, который не всегда исполнял свои обязательства и лишал славянских граничар идуще­го им содержания. С своей стороны царь Василий обеща­нием славянам новых привилегий и денежных выдач ста­рался привлечь их на сторону Византии и побудить к сда­че крепости. Но так как названная крепость имела чрезвычайно важное значение, то калиф Мутамид нашел необходимым сменить прежнего правителя Тарса, кото­рый возбудил своими действиями недовольство славян, и назначить на его место Ахмеда ибн-Тулуну, основателя правящей династии в Египте. Вместе с этим Египет и Си­рия подпали под власть египетских Тулунидов и состав­ляли до 905 г. одно княжество. Но временный успех ви­зантийской политики в горах Тавра сопровождался даль­нейшим движением против мусульман. Вслед за Лулу на сторону Византии переходит другое пограничное укреп­ление, Мелдос, или Милос. Можно думать, что военное предприятие против арабов не ограничивалось указан­ными местами, но шло по всей границе. Так, находим ука­зание на одновременные с этим действия византийских отрядов в прежней области павликиан, близ Тефрики, где был взят город Катаватала и др. Эти успехи, относящиеся к 877 г., доставили грекам некоторое преобладание на восточной границе и позволили Василию решительней выступить против арабов в ближайшие годы. В 878 г. бы­ло сделано арабами нападение на Южную Каппадокию (фема Анатолика). Хотя страна была опустошена и много людей было взято в плен, но греки напали на неприятеля, обремененного добычей, и нанесли ему полное пораже­ние. Сам предводитель захвачен был в плен и послан в Константинополь, а из всего 4-тысячного отряда спас­лось не более 600 человек. В 879 г. византийские пред­приятия распространяются еще далее. Жизнеописатель Василия говорит по этому поводу:

«Но его не столько радовали приобретенные через другихуспехи, напротив, он сожалел, что не собственны­ми трудами и опасностями воздвигает трофеи. Поэто­му, взяв с собой старшего сына своего Константина, что­бы его, как благородного львенка, приучить к убийству врагов и дабы он под его руководством усвоил законы во­енной тактики и привык без страха встречать опаснос­ти, отправился с ним в сирийский поход» (6).

Остановившись на некоторое время в городе Кеса­рии, у горы Аргея, он отправил часть войска вперед, а сам остался во главе всех собранных сил и приступил к ре­шительным действиям против арабов. На этот раз Васи­лий имел значительный успех, ему сдалось несколько крепостей, а эмиры Аназарба и Мелитены искали спасе­ния в бегстве. Наместник Ахмед ибн-Тулуна, по имени Сима, имевший пребывание в одной из пограничных крепостей, может быть в Лулу, потерпел поражение и сдался грекам. Предводитель одного из византийских отрядов, Андрей, наиболее отличившийся в этом походе, награжден был саном патрикия и должностью домести­ка схол. По возвращении из этого счастливого похода царь Василий был свидетелем в Константинополе собы­тий, сопровождавших восстановление патриарха Фотия. Но личного участия в деяниях Собора 879—880 гг. он не принимал, между прочим, и потому, что неожиданно по- терял своего сына Константина, с которым совершал по­ход на Восток. Эта потеря причинила царю много огор­чений, которые лишили его обычного душевного равно­весия и энергии. Тем не менее малая война на Востоке, по-видимому, не прекращалась, будучи перенесена не­сколько на север, в Месопотамию, и Василию еще раз пришлось лично предпринять поход в те места. Главное внимание привлекала к себе Малатия: пока она находи­лась в руках арабов, империя не могла быть спокойна. Стратегическое положение этого города прекрасно ука­зано у арабского писателя Кодамы (7). Это единственная крепость, которая вдается клином в неприятельскую страну; тогда как другие укрепления отделяются горны­ми проходами или ущельями, одна Мелитена располо­жена прямо в неприятельской области. Итак, летом 882 г. Василий снова предпринял поход к Малатии с целью ли­шить арабов весьма выгодного положения, занятого ими по отношению к империи[69]. Но и на этот раз предприя­тие не имело удачи, потому что на помощь Малатии яви­лись арабы из ближайших укреплений, главным образом Мараша, или Германикии. Чтобы лишить таким образом Малатию подкреплений со стороны ближайших мест, занятых арабами, Василий сделал опыт обходного дви­жения, для чего нужно было оставить обычную военную дорогу и прокладывать новый путь по горным местам. Перейдя реку Сарос, царь Василий занял Кукуз, откуда по дороге, которую нужно было проводить через дремучие леса и где лежали города Каллиполь и Падасия, напра­вился к Германикии, но город оказался достаточно защи­щенным и требовал правильной осады. Не будучи в со­стоянии предпринять осаду, Василий подошел к Адате, но точно так же и здесь арабы защищены были город­скими стенами и не давали открытого боя. Ввиду при­ближения зимнего времени царь должен был прекра­тить поход и возвратиться в столицу. В Кесарии, близ горы Аргейской, до него дошло известие о некоторых успехах, одержанных предводителями отдельных отрядов у Лулу и Колонии. Это подало предлог при возвращении в Константинополь совершить триумф, как будто действительно поход сопровождался победами.

Что это было далеко не так, показали ближайшие со­бытия. Все предыдущие походы не достигали определенных результатов и не давали ожидаемого спокойствия на  восточной границе. Почти каждый год весной арабы делали наезды на византийские области и уводили в плен толпы мирного населения. Так случилось и в 883 г., когда эмир пограничных сирийских областей Халаф ал-Фергани сделал неожиданное нападение на имперские обла­сти и одержал блестящую победу над византийскими по­граничными войсками. По этому случаю придворные константинопольские круги стали обвинять стратига пограничных войск патрикия Андрея, не имевшего при дворе связей, как славянина по происхождению, что он не стоял на высоте понимания своих задач и интересов империи: одни ставили ему в вину, что он не отнял у ара­бов Тарса, другие же клеветали на него перед царем, что он поддерживает партию царевича Льва и изменяет Ва­силию (8). Вследствие составившейся в столице интриги Андрей был лишен военного командования, и на его ме­сто был назначен малоизвестный Стиппиот, который с большим войском в 100 тысяч в сентябре 883 г. напра­вился к Тарсу, где в то время сосредоточивались силы си­рийских арабов. Но Стиппиот имел против себя опытно­го вождя в лице евнуха Язамана, который 14 сентября ночью напал на византийский стан и нанес грекам страшное поражение. Были убиты в этом ночном деле сам Стиппиот и стратиги фем Каппадокии и Анатолики, весь лагерь и богатая добыча достались победителю. Это было последнее военное дело на Востоке в царствование Василия. Легко можно заключить из рассмотренных со­бытий, что восточные дела далеко не были благоприят­ны для империи. Хотя арабы при Василии не двинулись за пределы установленной границы, но эта граница была уже на византийской территории и не обеспечивала империю против кавалерийских наездов арабских отря­дов. Настала крайняя необходимость озаботиться поды­сканием местных средств, которые можно было бы вы­ставить против арабов. Что Василий и в этом отношении отдавал себе полный отчет, доказывается завязавшимися при нем сношениями с армянами. В конце своей жизни (885) царь Василий отправил основателю династии Багратидов Ашоту царскую корону, заключив с ним друже­ственный договор и относясь к нему с изысканной лю­безностью, как к возлюбленному сыну (9).

Если в западной части Средиземного моря империя имела еще твердые опорные места и стоянки в Греции, Южной Италии и частию в Сицилии и таким образом могла поддерживать до известной степени свое полити­ческое влияние, то в восточной его части, почти вполне окруженной мусульманскими владениями, византий­ские морские суда почти совсем были вытеснены араб­скими. Самым чувствительным ударом здесь было завое­вание острова Крита испанскими арабами при царе Ми­хаиле II (825). Империя несколько раз делала тщетные попытки возвратить себе этот остров, но он оставался под властью мусульман до 961 г. Владея морскими суда­ми, критские арабы наводили ужас на приморские владе­ния империи и наносили громадный вред морским сно­шениям и торговле. В 862 г. критские арабы дошли до Македонии, здесь они пристали к острову Афону и огра­били Ватопедский монастырь; в 872 г. они проникли в Адриатическое море и опустошили берега Далмации; да­же острова Эгейского моря, где империя постоянно име­ла морские силы, не были в безопасности от арабских пиратов с Крита. Афонская гора опустела под страхом новых нападений арабов. Хотя знаменитый в царствова­ние Василия адмирал Никита Орифа нанес арабам боль­шое поражение при Херсонисе фракийском, но это по­будило их лишь перенести свои действия на более отда­ленные области. Скоро затем (ок. 880 г.) от арабских корсаров пострадали западные части Пелопонниса и ближайшие острова. Мефона, Пилос, Патры и Коринф подверглись хищению и грабежам, когда на помощь явился тот же Орифа с флотом. В Саронийском заливе, отделенный от неприятельского флота небольшим перешейком (Истм), византийский адмирал привел в исполнение смелый план, достойный сказочного героя. Он перевел свои корабли через коринфский перешеек по сухому пути и явился перед неприятелями, которые ни­как не ожидали его так скоро, и притом с этой стороны. Критские арабы потерпели на этот раз полное поражение и обязались платить дань царю Василию (10). От крит­ского эмира был в зависимости остров Кипр, который, находясь поблизости к сирийским владениям мусуль­ман, естественно служил посредником между критскими и сирийскими арабами и делал для Византии почти не­возможным всякое движение в этом направлении. Весь­ма вероятно, что поход эмира города Тарса с 30 больши­ми кораблями к берегам Греции, относящийся прибли­зительно к 880 г., стоит в связи с рассказанным выше походом. Но как Никита Орифа дал внушительный урок критским арабам, так стратиг Пелопонниса Иниат хоро­шо приготовился встретить эмира Османа и при помо­щи известного греческого огня уничтожил его флот.

Наряду с указанными фактами нужно рассматривать попытку Византии овладеть Кипром. Этот остров нахо­дился с VII в. под властью арабов, но пользовался исклю­чительными привилегиями. Им, собственно, владели арабы и греки сообща: местное население поделено бы­ло между теми и другими и платило поземельный налог поровну грекам и арабам. Можно сказать, что на Кипре вследствие такого порядка отношений установилось очень мирное сожительство пришельцев с местными элементами. Со времени завоевания Крита испанскими арабами в 825 г. положение на Средиземном море силь­но изменилось в пользу арабов, которые в постепенном расширении своего влияния обратили внимание на важ­ное значение Кипра. Но и царь Василий не менее того оценивал военное значение этого острова и, пользуясьсимпатиями местного греческого населения, успел овла­деть Кипром и ввести на нем византийское фемное уст­ройство. Стратегом на Кипре назначен был армянин Алексей, который и держал Кипр в течение семи лет". Но затем арабы снова завладели островом и владели им до времени знаменитого Никифора Фоки. Что касается хронологии этих событий, то здесь можно делать лишь приблизительные догадки. Точкой отправления должно быть письмо патриарха Фотия к правителю Кипра Ставракию, написанное не раньше 878 г., когда Фотий вто­рично сделался патриархом. Несомненно, что в это вре­мя остров находился еще под властью империи, ибо Фо­тий обращается к Ставракию как к лицу, состоящему на службе империи (12).

Для иллюстрации отношений между христианами и мусульманами, равно как, в частности, для истории Кипра, имеется несколько весьма любопытных черт в письме пат­риарха Николая Мистика к эмиру Крита (13). Хотя Вселен­ский патриарх слишком много лестного говорит о самом эмире и о мусульманстве, но это следует объяснять рито­рическими требованиями и до известной степени прини­мать условно.

«Две власти, — пишет патриарх, — сарацинская и римская, превосходят всякую земную власть и блиста­ют, как два великих светила на тверди небесной. И уже по одному этому нам нужно относиться друг к другу об­щительно и братски и не чуждаться и не лишать себя того единения, которое совершается путем письменных сношений, по той причине, что нас разделяют образ жизни, нравы и религия». Переходя затем к положению острова, находившегося во власти эмира, патриарх про­должает: «С тех пор, как киприоты заключили с сараци­нами мир и стали данниками вашего могущества, до на­стоящего времени они жили под охраной договоров, и ни­кто из ваших предков, правивших сарацинским народом, не нарушал договоров и не причинял киприотам никакого зла; но принимавшие попеременно власть в добром и справедливом расположении к отеческим постановлениям относительно управления подвластными народами и во внимание к тому, что скреплено письменными акта­ми, свято хранили и соблюдали постановления предков, не вводя никаких новшеств».

Не касаясь пока тех частей этого письма, которые ри­суют положение острова в начале X в., ограничимся сде­ланными выдержками, которые достаточно выясняют тот род совместной жизни, в который входили христиане и мусульмане и который объясняет союзы и нередко об­щность предприятий мусульман и христиан против хрис­тианских стран и городов. То, что наблюдается на Кипре, происходило и на Западе, в Южной Италии и Сицилии, и на Востоке. Понять успехи распространения мусульман­ской власти было бы невозможно, если бы не предпола­гать у арабов уменья примирять подчиненные народы со своим господством.

Для христианской империи на Востоке мусульман­ский вопрос — независимо от того, были ли представите­лями мусульманства арабы, или сельджуки, или османские турки, — всегда оставался очередным, требовавшим сосре­доточения в этом направлении всех материальных сил. Бывали периоды ослабления арабского напора, когда воз­никали смуты в самом калифате, но неизменным оставал­ся дух насильственного распространения ислама и завое­вательное движение против христиан. В конце IX и к нача­лу X в. обнаруживается в калифате и подвластных ему владениях новая сила, которая стремилась разрушить сдерживавшие мусульман преграды и положить конец христианской империи. Ввиду того что сын царя Василия далеко не обладал военными дарованиями и что при нем чрезвычайно неблагоприятно для Византии сложились обстоятельства на Балканском полуострове вследствие войны с болгарами и появления с ордой угров страшной военной силы, мусульманам удалось в нескольких местах получить значительный успех над христианами и поста­вить Византию в самое критическое положение.

Византийская империя с течением времени сделалась доступной для своего самого серьезного противника совсех сторон: мусульманский мир мог одновременно угро­жать ей и с суши и с моря, для его враждебных действий от­крыта была восточная, и южная, и западная границы. И что всего печальней, владея островами Критом, Кипром и Си­цилией, мусульмане держали под постоянной угрозой Гре­цию, острова Эгейского моря и Архипелага и, наконец, прибрежные области. При этих условиях была постоянная опасность, что империя с ее столичным городом окажется совершенно отрезанной от своих заморских владений и от провинций, из которых она черпала свои материаль­ные средства. В X в. как будто возобновлялись те же усло­вия, какие имели место в VIII в. Чтобы представить в надле­жащем свете отношения империи к мусульманам, мы должны прежде всего расчленить рассмотрение этого во­проса по двум главным линиям, по которым шли нападе­ния мусульман.

Главное гнездо арабского движения из Сирии было в Тарсе, близ которого не дальше как в 883 г. имперское войско потерпело страшное поражение от евнуха Язамана, назначенного эмиром в пограничной с Византией об­ласти. Летние набеги начинаются снова с 886 г., и от них страдает как фема Анатолика, так и Харсианская (14). Но в 891 г. здесь намечается новый план движения, рассчитан­ный на прочное завоевание. Арабы направляются по юж­ному берегу Малой Азии, очевидно пользуясь морскими судами, которые доставили большую известность Язаману. Хотя он умер в этом походе, но бывшие после него правители сирийской пограничной области при деятель­ной помощи египетских Тулунидов повторяли походы в южные области Малой Азии. Когда в 896 г. назначен был обычный обмен пленными на реке Ламус, то число полу­чивших свободу мусульман оказалось 2504 души, нужно думать, что столько же было освобождено и христиан. Ря­дом с известиями о сухопутных военных делах сохрани­лись известия и о действиях арабского флота. Так, в 898 г. евнух Рагиб встретился с греческим флотом у берегов Малой Азии и почти уничтожил его. Весьма вероятно, что этим поражением следует объяснять громадный перевес на море в ближайшие затем годы, какой имели мусульма­не над греками. Нельзя не придавать значение тому об­стоятельству, что мусульмане последовательно шли малоазийским побережьем, поддерживая с моря сухопутные отряды; все ведет к предположению, что империя не име­ла здесь в это время достаточных морских сил. В первые годы X в. арабы были полными господами в восточной части Средиземного моря и могли позволить себе те сме­лые предприятия, о которых предстоит нам говорить. Главнейшая роль принадлежала в этих событиях мор­ским силам критских арабов, которые действовали по со­глашению с правителями Сирии.

Прежде всего в 890 г. арабы сделали смелый набег на фему Анатолику и осадили крепость Мисфию близ ны­нешнего озера Бей-Шехер, или Карали. Так как этот по­ход слишком удалял арабов от их базы в Сирии, то визан­тийский стратиг Никифор Фока, получивший уже боль­шую известность своими заслугами в Южной Италии и ввиду крайне опасного положения дел на Востоке назна­ченный во главе малоазиатских фем, сделал обходное движение от Тианы к Адане чрез Киликийское ущелье и завладел большой добычей и пленниками, опустошив окрестности Аданы. Тогда мусульманский отряд, ушед­ший далеко в фему Анатолику и стоявший под Мисфией, поспешно снял осаду и удалился к горным проходам в надежде встретить Никифора. Но византийский полко­водец избрал другой путь для отступления и возвратился через Кесарию, избежав таким образом приготовляв­шейся ему засады. Один из его подвигов в этом походе указан как образец военного искусства в «Тактике» Льва Мудрого (15).

Можно думать, что присутствие Никифора Фоки на театре военных столкновений с сирийскими арабами не­сколько приостановило дальнейшие их успехи на суше. Немало благоприятствовало империи и то, что калиф Му-тадид, подозревая, и не без основания, измену в Тарсе, при­казал заключить в темницу правителя пограничной облас­ти Афшина и истребить стоявшие в гавани корабли, на которых арабы совершали свои походы на приморские об­ласти империи.

Но грозное значение мусульманского вопроса пред­ставляется в настоящем освещении с точки зрения мор­ских набегов, против которых столь прославленный ви­зантийский флот не был в состоянии принять надлежа­щих мер. В IX в. Средиземное море далеко уже не было внутренним морем империи, имперский флот не имел свободного плавания во всех направлениях, в особенно­сти в восточной части, где критские корсары и сирий­ские эмиры почти безраздельно господствовали над вод­ными сообщениями. Нужно принять во внимание, что во­обще состояние морского дела в Византии стоит в связи с переходом власти над бассейном Средиземного моря в руки арабов. Запущенное в первый период империи мор­ское военное дело обращает на себя внимание со второй половины VII в., когда император Константин II (642— 668) сознал всю опасность для империи со стороны раз­вивающегося арабского флота. Утверждение арабов в Аф­рике (647) и первые попытки их занять положение в Си­цилии выдвинуло для империи настоятельную задачу завести флот. Ясно было, что если арабы получат точку опоры в Сицилии и Южной Италии, то Греция окажется вполне доступна их нападениям, Адриатика и далматин­ское побережье ускользнут из непосредственного влия­ния Византии. С начала VIII в. открываются нападения арабов на Сицилию. Основатель Исаврийской династии, по-видимому, не придавал серьезного значения флоту, вследствие чего в IX в. империя должна была поступиться в пользу арабов Критом и Сицилией. В западной части Средиземного моря Византия еще удерживала до извест­ной степени господство на море, к этому побуждал ее по­литический интерес — южноитальянские владения и противодействие Западной империи, здесь она опира­лась, кроме того, на помощь флота Венеции. Царь Васи­лий I, поставивший своей главной задачей борьбу с му­сульманами, не мог не заботиться об усилении морских сил, но мы лишены возможности составить понятие о морском флоте в царствование основателя династии. (Нельзя теперь сомневаться в том, что имперский флот не ограничивался судами, поставляемыми морскими фемами: Кивиррэотами, Эгейской и Самосом. Стратиги фем Сицилии и Эллады имели в своем распоряжении местньй флот; должно думать, что центральное правительство располагало специальными судами, стоявшими близ Константинополя. Что в распоряжении правительства были достаточные резервы, доказывается тем, что в 853 г. была составлена эскадра в 300 судов для военного похода в Египет. Так как устройство фем в Кефалонии, Драче и Никополе относится к концу IX в., то можно думать, что вместе с этим положено основание для флота в западных частях Средиземного моря. Действие морских судов от­мечается во второй половине IX в. в Сицилии. Когда ара­бы осадили Рагузу, к ней был послан адмирал Никита Орифа, заставивший неприятеля снять осаду. Вообще продолжительная деятельность этого адмирала, отличав­шегося значительными успехами на море, сама по себе говорит об императорском флоте, независимо от отря­дов фемных судов. В этом же смысле следует объяснять договор двух императоров, Людовика II и Василия, по ко­торому последний обязывался содержать в Италии 200 кораблей[70]. Все эти данные свидетельствуют о том, что Ви­зантия имела и в IX в. морские силы, но что они не были достаточны для одновременных действий на разных во­енных театрах.

Переходя затем к изложению событий, последовав­ших в первые годы X в., мы можем повторить современ­ное известие, что «теперь нет острова, нет города и такой страны, где бы неприятели не производили опустоше­ний» (16). Самое опасное заключалось в том, что непри­ятель господствовал в Архипелаге и пытался стать твер­дой ногой при самом входе в Дарданеллы. Южная Македония и фема Эллада, несмотря на приморское положе­ние обеих областей, сделались беззащитными и станови­лись легкой добычей смелого неприятеля. Живыми крас­ками описывается бедственное положение Южной Гре­ции в жизнеописании св. Петра, епископа Аргивского, слава которого доходила и до арабов (17). Критские пираты, ведя разбойническую жизнь, говорится в житии, делали высадки на островах и нападали ночью на города и селе­ния, расположенные на берегу, и грабили жителей; тех, кто сопротивлялся, без пощады убивали, а тех, кто без борьбы сдавался, уводили в плен. Житие св. Петра, так же как Димитрия Солунского, имеет большое значение в ис­тории занимающих нас отношений, ибо и в последнем некоторая часть чудес должна иметь отношение к IX в. В первые годы X в. критский и сирийский флот арабов дей­ствовал по взаимному соглашению, почему имел значи­тельный перевес на всей доступной ему водной области. Самыми крупными событиями, характеризующими это время, должны быть названы: высадка на Лемносе, сопро­вождавшаяся большим опустошением и многочислен­ным полоном; движение в Пагасейский залив и взятие значительного торгового города Димитриады и, нако­нец, осада и разграбление второго по важности, торгово­му значению и крепким стенам византийского города, богоспасаемой Солуни.

Весьма важная роль выпала в этих событиях на долю Льва Триполита, уроженца города Атталии, принявшего мусульманство и сделавшегося, как это часто бывало с ренегатами, ревностным приверженцем нового веро­учения и заклятым врагом прежних единоверцев — хри­стиан. Одним из первых предприятий Льва было нападе­ние на отечественный его город Атталию в июне 904 г. Это нападение так хорошо было соображено, что город, лежавший у морской гавани и имевший торговое и воен­ное значение, сдался арабам прежде, чем правительство успело подать ему помощь. Приняв во внимание, что Атталия составляла одну из важнейших морских стоянок и что от нее был близкий переход к Дарданеллам, можем понять, как смел был сделанный Триполитом шаг и как основательна была ходившая тогда молва, что он похва­ляется взять самый Константинополь. Чтобы предупре­дить это движение и успокоить столицу, царь послал часть царского флота, очевидно стоявшего близ столи­цы, под начальством друнгария Евстафия, который, од­нако, не решился идти против Триполита и предоставил ему спокойно войти в Геллеспонт и приблизиться к Аби­досу, который был ключом всех морских укреплений и заключал в себе главное таможенное управление импе­рии. Когда и этот город оказался в руках мусульман, по­хвальба Льва Триполита становилась почти реальным фактом, так как его флот шел вперед и находился при входе в Мраморное море. При такой обстановке в пер­вый раз выдвигается имя протасикрита Имерия, кото­рый получил приказ принять меры к отражению непри­ятельского флота. Трудно понять, однако, намерения ви­зантийского адмирала: он прошел Мраморное море и Геллеспонт, не встретив врага, и сделал движение на вос­ток, по направлению берегов Малой Азии, между тем как неприятель оставался на севере, близ Македонии. Не го­воря уже о том, что Имерий оставлял таким образом без­защитным вход в Геллеспонт, он давал возможность Льву Триполиту избирать любой пункт для нападения в Маке­донии и на островах Архипелага. Арабский вождь пре­красно воспользовался обстоятельствами, дававшими ему полную свободу, и вступил в Салоникский залив, где находился большой, густонаселенный и богатый город Фессалоника, оказавшийся в это время лишенным над­лежащей защиты.

/Выше была уже речь о положении города и об его важном значении в торговом и финансовом отношении (18), что придавало ему большую славу и ставило его на первое место после Константинополя./ Как показывают сохра­нившиеся в Солуни до настоящего времени важные архео­логические памятники, между которыми церковь св. Ди­митрия с недавно открытыми превосходными мозаиками, часть коих относится к VIII — IX вв., занимает одно из пер- вых мест, умственная жизнь, искусство и литература стоя­ли здесь на высоком уровне и делали Солунь густонаселен­ным и просвещенным городом, имевшим в занимающее нас время до 200 000 жителей. И тем не менее Солунь не была подготовлена к неприятельской осаде, как это легко понять из прекрасного описания последовавших событий, принадлежащего современнику и солунскому жителю Ио­анну Камениате, произведением которого здесь и вос­пользуемся (19).

«Выше мы объяснили, — говорит писатель, — как ве­лик и широк по объему был город. С суши он был окружен крепкой и толстой постройки стеной, которая была снабжена передовыми укреплениями, башнями и зубца­ми, так что с этой стороны для жителей не было при­чины к опасениям. Но южная сторона, обращенная к морю, находится на равнинном месте илишена средств обороны. Следует думать, что строитель этой крепос­ти, не предполагая возможности нападения со стороны моря, оставил без внимания южную часть города, обра­щенную кморю. По преданию, сохранившемуся до наше­го времени, город не был защищен с этой стороны с са­мых отдаленных времен и только из страха по случаю нашествия Ксеркса сделан был небольшой высоты вал, который остался и до сих пор, и никому не приходило в голову, что с этой стороны может угрожать опас­ность. Ибо хотя часто и очень сильные войны выдержи­вал город со стороны варваров и соседних славян, кото­рые употребляли всяческие наступательные средства и в бесчисленном множестве, как песок, устремлялись на него, тем не менее сухопутное нападение легко было от­ражаемо и опасность предотвращаема была вследст­вие сухопутных укреплений и всегдашней помощи, ока­зываемой городу всеславным мучеником Димитрием. По вышесказанным причинам не было для города поводов к, опасениям. Ибо с тех пор, как славяне приняли святое крещение и сопричислилисъ к христианскому народу, прекратились смуты и меч потерял свою убийственную энергию, а в окрестных странах был мир и тишина.

Когда мы находились в таком состоянии, прибыл к нам быстроходный вестник от Льва, благочестивого царя, предупреждающий о походе варваров, т. е. противных агарян, и повелевающий со всею поспешностью воору­жаться. От него мы узнали, что к царю явились пере­бежчики из самих варваров и выдали намерение вождей их. План неприятелей был ударить всей силой на Солунъ, так как их уверяли многие захва