Перейти к навигации

КНИГА ШЕСТАЯ. РАЗВИТИЕ СОЦИАЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ИСТОЧНИКИ И РАСПРЕДЕЛЕНИЕ БОГАТСТВ:

УМСТВЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ, КАПИТАЛ И ТРУД

§ 1. Умственные способности. Их роль в современном мировом развитии. Они главным образом создают богатства, которыми пользуются все трудящиеся. Работа ремесленника приносит пользу только ему одному, работа изобретателя предоставляет выгоды всем трудящимся. Способности небольшого числа избранных производят больше богатств, чем работа всего остального народонаселения. Социалистам ненавистны умственные способности. На чем, с их точки зрения., основана эта ненависть.

§ 2. Капитал. Его роль. Услуги, оказываемые капиталистом работникам понижением фабричной стоимости товаров. Современное раздробление капитала среди значительного числа лиц. Прогрессивное дробление общественного состояния. Что произошло бы при равномерном распределении общественного состояния между всеми трудящимися. Прогрессивное сокращение доходов акционеров всех промышленных предприятий и постоянное повышение заработка рабочих. Прибыли акционеров все более клонятся к исчезновению. Современное положение недвижимой собственности. Почему крупная земельная собственность не является уже источником обогащения и все больше раздробляется. Это наблюдается как во Франции, так и в Англии.

§ 3. Труд. Современные отношения между капиталом и трудом. Никогда еще положение рабочих не было таким цветущим, как теперь. Постоянное возрастание заработной платы. Она часто превышает доход свободных профессий. Только положение рабочих постоянно улучшается.

§ 4. Отношение между капиталом и трудом. Хозяева и рабочие. Возрастающая враждебность рабочих к капиталу. Полнейшее непонимание управляет ныне отношениями между рабочими и хозяевами. Недостаточные психологические знания хозяев при сношениях с рабочими. Хозяин в современной крупной промышленности. Хозяева и рабочие образуют теперь два всегда враждующих лагеря.

 

Современные научные и технические открытия вызывают в человеческих обществах глубокую эволюцию. Мы уже указывали на это во многих отделах нашего труда. Нам остается точно определить в настоящей и следующих главах самые существенные характерные черты этой эволюции.

Главнейшие современные социальные преобразования вытекают из вопроса о распределении богатств. Прежде чем исследовать, каким образом богатство может распределяться, необходимо знать, как оно образуется. Это мы и рассмотрим прежде всего.

Социалисты почти только и признают два источника богатства: капитал и труд. Все их возражения направлены на слишком большую, по их мнению, долю выгод, присваиваемых себе капиталом. Не будучи в состоянии отрицать необходимости капитала в современной промышленности, они, по крайней мере, мечтают об уничтожении капиталистов.

Между тем, кроме капитала и труда существует еще третий источник богатства: умственные способности. Социалисты обыкновенно придают им лишь небольшое значение. Действие этого фактора, однако, имеет преобладающее значение, и потому мы начнем наше расследование именно с него.

§ 1. УМСТВЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ

При первых проблесках цивилизации роль умственных способностей была немного выше, чем роль ручного труда. С развитием наук и промышленности эта роль взяла такой перевес, что значение ее нельзя не признать первостепенным. Труд темного чернорабочего приносит пользу почти только ему одному, между тем как плоды умственных способностей обогащают все человечество. В речи, произнесенной в палате депутатов, один социалист утверждал, что «нет людей, которые могли бы при реальных данных человеческого существования быть человечески равносильными ста тысячам людей». Напротив, очевидно, что такие люди есть: менее чем за одно столетие можно назвать, начиная со Стивенсона и кончая Пастером, целый ряд замечательных изобретателей, стоящих каждый в отдельности гораздо более ста тысяч людей и не только в силу теоретического значения изобретений, созревших в их умах, но также ввиду богатств, которые эти изобретения распространили по всему миру, и благодеяний, которые извлекли из них все трудящиеся. Если в день Страшного Суда дела будут взвешиваться по их действительной стоимости, то какой громадный вес будут иметь творения этих могучих гениев? Их открытиям обязана своим происхождением большая часть существующего в мире капитала. Английский экономист Маллок оценивает часть, которая должна быть отнесена на счет способностей небольшого числа выдающихся людей, в одну треть современных доходов Англии. Это небольшое число избранных одно производит гораздо больше, чем все остальное народонаселение. Историю цивилизации в действительности составляет только история великих людей, следовавших друг за другом в течение веков. Народы, не обладавшие такими людьми, не имели ни цивилизации, ни истории.

Даже не касаясь великих изобретений вроде паровоза и др., можно было бы назвать сотни изобретений, принесших пользу всем трудящимся. Некоторые изобретения, например, выплавка стали из чугуна по способу Бессемера, произвели переворот в промышленности и дали работу миллионам рабочих. До того цена одной тонны стали составляла 1.500 фр. и потребление ее не превышало 50.000 тонн. После упомянутого изобретения цена ее упала до 150 фр. и потребление увеличилось в двадцать раз. Сталь заменила дерево при постройке кораблей и камень при возведении больших зданий. Можно предвидеть, какие препятствия встретили бы аналогичные изобретения при социалистическом режиме, имея в виду оппозицию, которую они иногда вызывают со стороны организованных в корпорации ученых. Когда Бессемер познакомил со своим открытием в 1856 году Британскую ассоциацию преуспеяния в науках, оно было признано настолько неинтересным, что изобретателю отказали поместить записки о нем в отчетах Ассоциации.

Социалисты всех оттенков отказываются признать всю важность умственного превосходства. Маркс подразумевает под работой лишь ручной труд и отодвигает на второй план значение изобретательности, способностей, умение управлять делом, которые, однако, преобразовали мир.

Эта ненависть социалистов к умственным способностям довольно основательна, так как именно эти способности будут вечным препятствием, о которое будут разбиваться идеи социалистов о всеобщем равенстве. Предположим, что мерой, аналогичной отмене Нантского эдикта, которой социалисты, будь они у власти, очень скоро воспользовались бы, все выдающиеся умы Европы — ученые, артисты, промышленники, изобретатели, цвет рабочих и т. д. были бы изгнаны из цивилизованных стран и принуждены искать убежища на каком-нибудь необитаемом острове. Допустим еще, что они ушли бы туда без гроша. И все-таки, вне сомнения, этот остров, каким бы бедным мы его себе ни представляли, скоро сделался бы первой страной в мире по культуре и богатству. Богатство это вскоре позволило бы его владельцам содержать сильную наемную армию и вполне обеспечить свою безопасность.

§ 2. КАПИТАЛ

Капитал обнимает собой все предметы, представляющие известную продажную ценность: товары, орудия производства, дома, земли и т. п. Деньги — только заменяющие их знаки, торговая единица, помогающая оценке и обмену различных предметов.

Для социалистов труд является единственным источником и мерилом ценности. Капитал — лишь часть неоплаченного труда, украденная у рабочего.

Было бы бесполезно терять время на споры по поводу таких воззрений, столько раз опровергнутых. Капитал представляет собой накопившуюся сумму физического и, в особенности, умственного труда. Именно капитал вывел человека из рабства древних времен и в особенности из порабощения его природой, и составляет теперь основной оплот всякой цивилизации. Облавы и преследования заставили бы капитал бежать или скрываться и тем самым убили бы промышленность, которую он перестал бы поддерживать, а затем, как неизбежное последствие, уничтожился бы и всякий заработок. Это прописные истины, не требующие никаких доказательств.

Польза капитала в крупной промышленности до того очевидна, что, хотя все социалисты и высказываются за уничтожение капиталистов, они почти не говорят уже об уничтожении самого капитала. Крупный капиталист оказывает громадные услуги публике понижением фабричных и рыночных цен предметов. Крупный промышленник, крупный представитель ввоза, большой магазин могут довольствоваться 5–6% дохода и продавать, следовательно, продукты гораздо дешевле мелкого промышленника и мелкого торговца, принужденных увеличивать цену своих товаров на 40–50%, чтобы покрыть свои расходы и просуществовать.

Такие повышения цен бывают иногда еще значительнее. Из одного документа, помещенного в нескольких газетах, можно понять, что стоимость предметов первой необходимости иногда учетверяется посредниками. Ограничимся одним примером: огородник, посылающий в Париж партию салата в 150 кг, получает неполных 10 фр. из 45 фр., составляющих приблизительно продажную цену публике на рынке. «Можно сказать, — замечает автор статьи, — что при покупке на парижских рынках съестных припасов местные потребители платят 5 фр. за продукты, которые производители департамента продают по 1 фр.». Легко понять, какую выгону получила бы публика, если бы крупные капиталисты могли захватить в свои руки торговлю съестными припасами, как они это сделали с торговлей готовым платьем.

В настоящее время прирост богатства и число участников в обладании им значительно увеличились. Можно судить об этом по следующим цифрам, взятым из одного труда, доложенного Статистическому Обществу и опубликованного в правительственной газете 27 июня 1896 года. Они дают очень интересные и, по-видимому, точные сведения, по крайней мере в общих чертах, как большинство цифр, приводимых статистиками.

Номинальный капитал французских рент, составлявший в 1800 году 713 миллионов, достиг в 1830 г. 4.426 миллионов, в 1852 г. — 5.516 миллионов и в 1896 г. — 26 миллиардов фр.

Число подписчиков на ренты, составлявшее в 1830 г. 195.000 человек, составило в 1895 г. 5 миллионов. Стало быть, сравнительно с 1814 годом, число лиц, живущих доходами, увеличилось в 25 раз.

Не следует, однако, забывать, что эти цифры лишены безусловного значения, так как одно и то же лицо может иметь и даже, по необходимости, имеет несколько листов процентных бумаг. Согласно выписке, которую я получил из министерства финансов, число подписок именных и на предъявителя составляло в конце 1896 г. 4.522.449, а не 5.000.000, как заявлено в докладе, про который я только что говорил. Конечно, несмотря на выводы упомянутого статистика, неизвестно, между сколькими лицами эти листы были распределены.

Число участников промышленных предприятий также все увеличивается. Акции поземельного кредита, принадлежавшие в 1888 г. 22.000 лиц, в настоящее время принадлежат 40.000 лиц.

Такое же раздробление усматривается и по отношению к акциям и облигациям железнодорожных обществ: они распределены между двумя миллионами лиц.

Мы скоро увидим, что то же явление наблюдается по отношению к недвижимому имуществу. Почти две трети Франции — в руках 6 миллионов владельцев. Леруа-Болье приходит к такому окончательному заключению: «Три четверти накопленного богатства и, по всей вероятности, около четырех пятых национального дохода — в руках рабочих, крестьян, мелких буржуа и мелких капиталистов». Зато крупные состояния встречаются все реже. Статистики определяют самое большее двумя процентами число семей, имеющих 7.500 фр. дохода. Из 500.000 ежегодных наследств только 2.600 превышают капитал в 20.000 фр.

Таким образом, капитал все более и более стремится к раздроблению между значительным числом лиц, и это потому, что он постоянно растет. Экономические законы хотя и действуют в данном случае согласно мечтам социалистов, но способы раздробления капитала очень отличаются от тех, какие восхваляются ими, так как наблюдаемое явление происходит не от уничтожения капиталов, а от изобилия их.

Можно, однако, спросить, что произошло бы при равномерном распределении между всеми всего существующего богатства известной страны и что выиграли бы от этого трудящиеся классы? На этот вопрос легко ответить.

Предположим, что по желанию некоторых социалистов, разделили бы 220 миллиардов, составляющих все состояние Франции, между 38-ю миллионами ее жителей. Допустим также, что представилось бы возможным реализовать это состояние в денежных знаках (что невозможно, так как существует всего лишь 7–8 миллиардов золота или серебра[113]), остальная же часть заключается в домах, заводах, землях и всевозможных предметах. Допустим еще, что при объявлении о предстоящем разделе цена движимого имущества не упадет до нуля в продолжение суток. При допущении всех этих несообразностей, каждый субъект получил бы капитал приблизительно в 5.500 фр., приносящий 165 фр. дохода. Нужно плохо знать человеческую природу, чтобы не быть уверенным в том, что неспособность и мотовство с одной стороны и бережливость, энергия и способности — с другой не сделают быстро свое дело и не восстановят неравенства состояний. Если вместо общего раздела ограничились бы разделом только крупных состояний и, например, конфисковали бы все доходы свыше 25.000 фр., чтобы распределить их между прочими категориями граждан, то доход этих последних увеличился бы лишь на 4,5%. Лицо, получающее теперь 1.000 фр. вознаграждения за годовой труд, имело бы тогда 1.045 фр. Из-за такой незначительной прибавки торговля и многие отрасли промышленности, которые дают возможность существовать миллионам лиц, были бы совершенно уничтожены. Разорение трудящихся стало бы, следовательно, общим, и судьба их была бы гораздо хуже, чем теперь.

Правда, в этом заключается одна только материальная сторона вопроса. Он имеет еще психологическую сторону, которой не следует пренебрегать. Вот чем возмущают и вызывают столько жалоб слишком крупные состояния: во-первых, их происхождение, зачастую основанное на настоящих финансовых грабежах, во-вторых, громадное могущество, которое они предоставляют своим владельцам, позволяя им покупать решительно все, до звания членов самих ученых академий включительно, и в-третьих, скандальный образ жизни, который ведут наследники созидателей этих состояний.

Очевидно, что промышленник, обогатившийся продажей по дешевой цене продуктов, стоивших до него дорого, или создавший новую отрасль промышленности (например, превращение чугуна в сталь), нового способа отопления и т. п., обогащаясь, оказывает и услугу обществу. Дело обстоит совершенно иначе, когда финансисты получают огромные комиссионные, создавая свое состояние единственно посредством размещения в публике целой серии займов неблагонадежных государств или акций недобросовестных обществ. Их колоссальные состояния являются лишь суммой безнаказанных краж, и все страны должны найти когда-нибудь способ (будь то огромные пошлины на наследство или специальные налоги) воспрепятствования созданию государства в государстве. Эта необходимость заботила уже многих великих мыслителей. Вот как высказывается по этому поводу Джон Стюарт Милль: «Право завещания — одна из привилегий собственности, которая может быть выгодно урегулирована в интересах общественной пользы; лучший способ помешать сосредоточению больших состояний в руках лиц, не добывших их своим трудом, состоит в установлении предела для приобретений по завещанию или по праву наследства».

Одновременно с раздроблением капиталов, что должно бы вызывать восторженное одобрение всех искренних социалистов, наблюдается еще сокращение доходов с капиталов, вложенных во все промышленные предприятия, между тем как заработок рабочих, напротив, постоянно повышается.

Арзэ, инспектор рудников в Бельгии, выяснил, что в течение тридцати лет при незначительном изменении расходов на эксплуатацию, составлявших около 38%, прибыли акционеров постепенно уменьшились более чем на половину, между тем как доходы рабочих значительно увеличились.

Исчислено, что в случае предоставления рабочим некоторых предприятий всех прибылей, каждый из них получил бы в среднем лишних 86 фр. в год. Впрочем, это продолжалось бы недолго. При таком предположении предприятие, предоставленное неминуемо управлению самих рабочих, скоро оказалось бы в затруднительном положении, и в конце концов рабочие стали бы наживать гораздо меньше, чем при нынешнем положении дел.

То же явление, т. е. увеличение заработной платы за счет процентов с капитала, наблюдается всюду. По словам Даниэля Золя[114], земледельческая плата поднялась на 11% в то время, как поземельный капитал понизился на 25%. В Англии, согласно заявлению Лаволлэ (Lavollйe), за тридцать лет доход рабочих классов увеличился на 59%, а доходы зажиточных классов упали на 30%.

Заработная плата рабочего, несомненно, будет все повышаться, пока не останется в наличности только необходимый минимум для вознаграждения не капитала, затраченного на предприятие, а просто администрации, необходимой для управления им. Таков, по крайней мере, закон в настоящий момент, но он не может остаться в силе в будущем. Затраченные в прежних предприятиях капиталы не могут избежать грозящего им исчезновения; но в будущем капиталы сумеют лучше защищаться. При рассмотрении синдикатов промышленного производства мы увидим, как они теперь организуют свою защиту.

Современный работник находится в фазе, которая не повторится, когда он может диктовать свои законы и безнаказанно истощать источник доходов. Во всех старых акционерных предприятиях: тран­спортирования кладей, трамвайных, железнодорожных, фабричных, рудокопных и др. рабочие синдикаты уверены, что постепенно дойдут до требования всех прибылей и остановятся лишь в тот определенный момент, когда дивиденд акционера сведется к нулю и когда от прибылей останется как раз столько, сколько нужно уплачивать дирекции и администрации предприятия. Известно из множества примеров, с какой изумительной безропотностью переносит акционер со стороны государства или частных компаний сначала сокращение, а затем и полное исчезновение своих доходов. Бараны не подставляют с большей кротостью свою шею мяснику.

Упомянутое явление постепенного уменьшения дохода акционеров, клонящегося к совершенному его исчезновению, замечается теперь в большом размере у латинских народов. Вследствие безучастного равнодушия и позорной слабости администраторов разных обществ все требования лиц, соединенных в синдикаты, немедленно удовлетворяются. Конечно, все это может осуществляться лишь за счет прибылей акционеров. Естественно, требования членов этих союзов вскоре возобновляются, и те же трусливые администраторы, ничего лично не теряющие, продолжают уступать, от чего происходит новое сокращение дивиденда, а значит и уменьшение стоимости акций. Такой ряд операций может продолжаться до тех пор, пока акции, потерявшие дивиденд, уже не будут представлять никакой ценности. Благодаря этому остроумному способу обирания, многие из наших промышленных предприятий приносят все менее и менее дохода и через несколько лет не будут приносить ровно ничего. Действительные владельцы предприятия будут постепенно и совершенно исключены, что и составляет мечту коллективизма. Трудно сказать, каким образом можно будет тогда привлекать акционеров к основанию новых предприятий. Уже теперь замечается вполне справедливое недоверие и стремление переводить капиталы в другие страны, где они менее подвержены опасности. Бегство капиталов, а также способных людей, было бы первым последствием полного торжества социалистов.

Оба явления, отмеченные нами относительно движимого имущества — постепенно возрастающее раздробление капитала и сокращение его доходности вследствие прогрессивного увеличения доли, приходящейся на рабочих, — равным образом усматриваются и в отношении недвижимого имущества. По докладу Е. Тиссерана, перепись за последнее десятилетие показывает, что во Франции эксплуатируется под земледелие 49,5 миллионов гектаров. Они распадаются на 5.672.000 хозяйств; только 2,5% из них заняты крупным земледелием, т. е. обладают площадью, превышающей 40 гектаров. Но эти 2,5% хозяйств заключают в себе 45% всей земли. Поэтому если мелкие хозяйства и получили очень большой численный перевес, то одновременно замечается, что около половины всей земли принадлежит только упомянутым 2,5% общего числа хозяйств.

Таким образом, крупные владения все-таки еще представляют во Франции около половины всей территории; но ясно, что они не смогут долго продержаться именно в силу постоянно сокращающейся доли, оставляемой капиталу во всех предприятиях. Причины предстоящего исчезновения крупных владений легко объясняются.

Земледелием занимается около 8,5 миллионов людей[115], из коих более половины являются собственниками обрабатываемой земли, а остальные существуют заработками. Если же сравнить земледельческую статистику с 1856 по 1886 г. (последняя опубликована с некоторыми подробностями), то окажется, что число земледельцев немного уменьшилось, а число собственников, занимающихся земледелием, напротив, увеличилось. Кажущаяся убыль земледельцев, которая так волнует некоторых писателей, — не более как простой результат возрастающего распространения мелкого землевладения.

Это увеличение числа земельных собственников составляет явление совершенно параллельное увеличению числа владельцев движимых ценностей.

Если число собственников, занимающихся собственноручно земледелием, возрастает, то ясно, что число фермеров, арендаторов и наемных работников должно сократиться. Оно должно тем более уменьшиться, особенно по отношению к последним, что дорогой ручной труд все более и более вытесняется земледельческими машинами. Также способствовало этому и развитие культуры кормовых трав, увеличившейся с 1862 г. на одну четверть и требующей гораздо меньшего числа работников. Следовательно, если деревня несколько опустела, то это лишь потому, что ей требуется меньше рабочих рук. Но недостатка в них никогда не было. Рабочих рук слишком достаточно. Вот в головах иногда действительно ощущается маленький недостаток.

Очевидно, мелкое землевладение не может быть очень производительным, однако оно кормит тех, кто им занимается. Они, конечно, получают меньше, работая на себя, чем если бы они работали на других; но большая разница — работать на себя или на хозяина.

Положение крупных помещиков делается, как во Франции, так и в Англии, все ненадежнее, и вот почему, как я говорил выше, они должны исчезнуть. Их земли обречены на раздробление в ближайшем будущем. Будучи неспособными лично обрабатывать свои земли, и видя, что они приносят все меньше дохода вследствие конкуренции иностранного зерна и увеличивающихся требований работников, они принуждены постепенно отказываться от обработки, требующей иногда гораздо больших издержек, чем получаемые от нее доходы[116]. В конце концов им придется продать свои земли частями мелким собственникам, лично занимающимся хозяйством. Эти последние, не несущие никаких издержек и затрачивающие незначительную сумму на погашение капитала, будут, ввиду дешевизны приобретения имений, жить в довольстве доходом от земли, на которой крупным владельцам жилось очень плохо. Большие поместья будут скоро предметом бесполезной роскоши. Они — еще признак, но отнюдь не источник богатства.

Явления, только что указанные мною, наблюдаются повсюду и особенно в странах, изобилующих крупными владениями, например, в Англии. Они происходят, как я уже сказал, от возрастающих требований рабочего населения, совпадающих с уменьшением цен на продукты почвы вследствие иностранной конкуренции, вызванной народами, у которых земля не ценится, как в Америке, или у которых не ценится ручной труд, как в Индии. Именно эта конкуренция в течение немногих лет понизила цену нашего хлеба на 25%, несмотря на покровительственные пошлины, падающие, конечно, на всех потребителей хлеба.

В Англии, стране свободы, где нет законов, которые охраняли бы от иностранной конкуренции, кризис свирепствует во всей своей силе. Английские порты завалены иностранным зерном, а также привозным мясом. Корабли-ледники постоянно поддерживают сношения между Сиднеем, Мельбурном и Лондоном. Они доставляют баранов и быков, разрезанных на части, по цене в 10 или 15 сант. за фунт, не говоря уже о масле, привозимом некоторыми из этих кораблей по 600.000 кг за один рейс. Хотя местные помещики сбавили арендную плату более чем на 30%, они почти ничего не наживают. В замечательном исследовании де Манда-Грансэ упоминается, что он рассматривал отчетные книги помещиков, земли которых приносили несколько лет тому назад от 500 до 800 тыс. фр. дохода, а теперь приносят лишь от 10 до 12 тыс. фр., вследствие неплатежа за аренду. Отстранять неисправных арендаторов нет смысла по той простой причине, что нельзя найти согласных платить. Арендаторы хотя и не платят, но все-таки приносят пользу, поддерживая почву и не давая ей заглохнуть. Таким образом, английские помещики будут принуждены, как и французские, о которых я говорил выше, раздробить свои земли и продать их за бесценок мелким земледельцам. Последние будут тогда получать от земли пользу, так как они будут ее сами возделывать, а покупная цена земли будет незначительна.

Мне кажется, не следует очень сожалеть о том, что крупные помещики скоро будут всюду жертвами развития экономических законов. Для будущего общества большой интерес в том, чтобы собственность раздробилась до такой степени, чтобы каждый владел лишь тем, что он может сам обрабатывать. Результатом такого положения вещей явилась бы очень прочная политическая устойчивость. В таком обществе социализм не имел бы никакой надежды на успех.

Все сказанное нами по поводу распределения капитала подтверждается также и в отношении распределения земли. Действием экономических законов крупные земельные владения обречены на гибель. Прежде, чем социалисты окончат свои споры о них, сам предмет этих споров исчезнет в силу ничем непоколебимого действия естественных законов, действующих то согласно с нашими учениями, то совершенно наперекор им, но всегда нисколько не заботясь о них.

§ 3. ТРУД

Приведенные нами цифры показали возрастающую прогрессию прибылей труда и не менее возрастающую убыль доходности капитала. В силу своей несомненной необходимости, капитал мог в течение долгого времени производительно навязывать трудящимся свои условия, но теперь роли в значительной степени переменились. Отношения капитала к труду, бывшие прежде отношениями хозяина и слуг, клонятся теперь к обратному. Успех гуманитарных идей, увеличивающееся равнодушие управляющих предприятиями к интересам акционеров, им незнакомым, и в особенности громадное распространение синдикатов мало помалу низвели капитал к такой второстепенной роли.

Несмотря на громкие протесты социалистов, совершенно очевидно, что положение рабочих никогда еще не было таким цветущим, как в настоящее время. Принимая во внимание экономические законы, управляющие миром, представляется весьма вероятным, что трудящиеся переживают золотой век, которого они больше не увидят. Никогда еще предъявляемые ими требования не уважались так, как теперь, никогда еще капитал не оказывал так мало притеснений и не выказывал такой малой требовательности.

Как справедливо замечает английский экономист Маллок, доход современных рабочих классов значительно превышает доходы, какими пользовались остальные классы 60 лет тому назад. Они в действительности располагают гораздо большими средствами, чем располагали бы, если бы тогда перешло в их руки, согласно мечтам некоторых социалистов, все общественное состояние.

Согласно заключению де Фовиля, во Франции вознаграждения рабочих с 1813 года более чем удвоились, между тем как деньги потеряли лишь треть своей ценности.

В Париже около 60% рабочих имеют ежедневный заработок от 5 до 8 фр., и согласно цифрам, опубликованным в «l’Office du tra­vail», вознаграждение, получаемое лучшими рабочими, еще гораздо выше. Ежедневный заработок монтеров колеблется между 7 фр. 50 сант. и 9 фр. 50 сант., токарей — между 9–10 фр. Гранильщики драгоценных камней получают до 15 фр. в день; рабочие электрических станций — от 6 до 10 фр., медно-литейщики — от 8 фр. 50 сант. до 12 фр. 50 сант., железопрокатчики — от 9 фр. до 10 фр. 75 сант.; обыкновенные подмастерья получают 10 фр. в день, а более способные — до 800 фр. в месяц. Это такие вознаграждения, каких достигают офицеры, судьи, инженеры, чиновники часто только после долгих лет службы. Можно, значит, повторить вместе с «Леруа-Болье: «Занимающийся ручным трудом получает больше всего выгод от нашей современной цивилизации. Вокруг него все положения ухудшаются, его же собственное повышается».

 

При чтении речей, произнесенных в парламенте, можно подумать, что только рабочий класс достоин внимания общества. И действительно, им занимаются больше всего. Крестьяне, которые гораздо многочисленнее, я полагаю, настолько же должны были бы интересовать общество, пользуются весьма мало его вниманием. Для рабочих учреждены пенсионные кассы, общества помощи и страхования от несчастных случаев, дешевые квартиры, кооперативные общества, уменьшены налоги и т. д. Общественные и частные власти без конца извиняются в том, что не все еще сделали в этом направлении. Управляющие промышленными предприятиями тоже следуют этому движению и рабочего окружают теперь самыми разнообразными заботами.

§ 4. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ КАПИТАЛОМ И ТРУДОМ.

ХОЗЯЕВА И РАБОЧИЕ

Несмотря на такое удовлетворительное положение современного работника, можно сказать, что никогда еще отношения между хозяевами и рабочими, т. е. между капиталом и трудом, не были более натянуты. Рабочий по мере удовлетворения его желаний становится все более и более требовательным. Враждебность его к хозяину растет по мере роста получаемых преимуществ. Он приобретает привычку видеть в лице хозяина только врага; понятно, что и хозяин, со своей стороны, склонен считать своих сотрудников лишь противниками, которых он должен остерегаться, и отвращение к которым он в конце концов не может более скрывать.

Признавая вполне чрезмерную требовательность и несомненную неправоту рабочих, не следует, однако, отрицать и ошибок хозяев. Управление рабочим людом — дело щекотливой и утонченной психологии, требующее внимательного изучения человека. Современный хозяин, ведя дело издали с безымянной толпой, почти совсем ее не знает. Обладая некоторым искусством, можно было бы часто восстанавливать согласие, что доказывает процветание некоторых заводов, где хозяева и рабочие составляют в полном смысле слова одну семью.

Не видя даже своих рабочих, современный хозяин обыкновенно руководит ими при посредстве управляющих, вообще малоискусных. Поэтому он и встречает со стороны рабочих лишь вражду и отвращение, несмотря на все устраиваемые для них общества помощи, пенсионные кассы и т. п., а также на увеличение заработной платы.

97% горнопромышленных обществ выдают пенсии своим рабочим и, как указывает Леруа-Болье, более половины прибылей этих обществ расходуется на учреждения для помощи рудокопам. Все директора промышленных компаний пошли по этому же пути, что им, конечно, крайне легко, так как все расходы от такой филантропии падают на акционеров — людей, которых, как всем известно, можно стричь и безнаказанно обирать. Железнодорожная компания Париж-Лион тратит ежегодно 12 млн. фр. на разного рода благотворительные учреждения; компания восточных железных дорог раздает ежегодно своим служащим 11 млн. фр. (57% дивиденда акционеров) независимо, конечно, от 55 млн. фр. жалованья, распределяемого между его 36.000 служащих. Все железнодорожные общества поступают точно так же, другими словами, проявляют одинаковую щедрость за счет своих акционеров.

Оковы анонимной и, по необходимости, строгой дисциплины заменили прежнюю личную связь. Хозяин иногда заставляет бояться себя, но уже не умеет заслужить любовь и уважение и лишен престижа. Не доверяя своим рабочим, он не предоставляет им никакой инициативы и хочет всегда вмешиваться в их дела (я, разумеется, говорю о народах латинской расы). Он учредит кассы вспомоществования, кооперативные общества и т. п., но никогда не позволит самим рабочим управлять ими. Последние поэтому считают такие учреждения средствами порабощения, спекуляцией и, в лучшем случае, презрительной благотворительностью, Они находят, что их эксплуатируют или унижают, и поэтому раздражены. Нужно иметь очень слабое представление о психологии толпы, чтобы ожидать благодарности за коллективные благодеяния. Чаще всего они порождают лишь неблагодарность и презрение к слабости того, кто так легко уступает всяким требованиям. Тут как раз можно сказать, что способ давать имеет больше значения, чем то, что дают. Синдикаты рабочих, которые, благодаря своей анонимности, могут проявлять и действительно проявляют тиранию гораздо более жестокую, чем тирания самого неумолимого хозяина, благоговейно почитаются. Они обладают престижем, и рабочий всегда им повинуется даже тогда, когда это повиновение сопряжено для него с лишением заработка.

Любопытно, как этот факт подтвердился во время знаменитой забастовки в Кармо. Директор завода испытал на себе, во что обходятся неразумная филантропия и слабость. Он платил своим рабочим больше других и завел экономические лапки, где рабочие могли приобретать необходимые продукты продовольствия в розницу по оптовым ценам. Достигнутые результаты ясно выражены в следующей выдержке из одной беседы с упомянутым директором, помещенной в газете «Journal» от 13 августа 1895 г.: «Рабочие получали в Кармо всегда больше, чем во всех других местах. Устанавливая более высокую плату, я надеялся, что могу быть уверенными спокойствии. Таким образом, я им выдавал ежегодно на 100.000 фр. больше, чем они получили бы на другом стекольном заводе. И к чему привела эта громадная жертва? Она создала мне те неприятности, каких я хотел во что бы то ни стало избежать». Если бы директор обладал менее элементарной психологией, он предвидел бы, что такие уступки должны были неизбежно вызвать новые требования. В первобытном состоянии все существа всегда презирали доброту и слабость, чувства очень друг к другу близкие, и которые у них не пользовались никаким престижем.

Хозяин современного большого промышленного предприятия все более и более склоняется превратиться в подчиненного на жаловании какой-нибудь компании и, следовательно, не имеет никакого повода к тому, чтобы интересоваться личным составам служащих и рабочих. Он, впрочем, не умеет с ними и говорить. Хозяин маленького дела, который сам был рабочим, часто бывает гораздо строже, но он отлично знает, как нужно обращаться со своими рабочими и умеет щадить их самолюбие. Заведующие современными заводами — в большинстве случаев молодые инженеры, только что выпущенные из какого-нибудь нашего высшего учебного заведения, с большим багажом теоретических знаний, но вовсе не знающие жизни и людей. Совершенно не знакомые, насколько это возможно себе представить, с делом, которое они ведут, они, между тем, не допускают, чтобы какая-нибудь практика людей и вещей могла бы быть выше их отвлеченной науки. Они тем более не будут на высоте своей задачи, что питают глубокое пренебрежение к тому классу людей, из среды которого они довольно часто происходят[117]. Никто так не презирает крестьянина, как сын крестьянина, и рабочего — как сын рабочего, когда им удалось возвыситься над своим сословием. Это одна из психологических истин, в которых неприятно сознаваться, как, впрочем, в большинстве психологических истин, но которую все-таки нужно засвидетельствовать.

Гораздо более образованный, чем действительно умный, молодой инженер совсем не в состоянии представить себе (да, впрочем, он этого никогда и не пытается делать) образ мышления и взгляды людей, управлять которыми он призван. Сверх того, он не заботится о том, какие способы воздействия на них наиболее правильны. Всему этому не обучают в школе, и потому все это для него не существует. Вся его психология ограничивается двумя-тремя готовыми понятиями, неоднократно слышанными от окружающих о грубости рабочего, его нетрезвой жизни, необходимости держать его в строгости и т. д. Взгляды и мысли рабочего представляются ему лишь в искаженной отрывочной форме; он всегда будет ошибочно и бестолково касаться столь чувствительного механизма человеческой машины. В зависимости от темперамента он будет слабым или деспотичным, но всегда будет лишен действительного авторитета и престижа.

Представление, которое буржуа составляет себе о рабочем, также не отличается верностью. Рабочий, по его мнению, грубое существо и пьяница. Неспособный на сбережения, он без счета тратит в винной лавке свой заработок, вместо того, чтобы благоразумно проводить вечера дома. Разве он не должен быть доволен своей судьбой и не зарабатывает гораздо больше, чем заслуживает? Ему устраивают библиотеки и беседы, возводят дома с дешевыми квартирами. Чего же ему еще нужно? Разве он способен вести собственные дела? Его надо сдерживать железной рукой, и если устраивать что-нибудь для него, то это нужно делать помимо него, и обращаться с ним следует, как с догом, которому времени от времени бросают кость, если он слишком много ворчит. Можно ли рассчитывать усовершенствовать существо, столь мало способное к совершенствованию? К тому же, разве не принял мир уже давно свою окончательную форму в области политической экономии, морали и даже религии, и что значат все эти стремления к переменам? Ничто, очевидно, не может быть проще такой психологии.

Именно ничем не устранимое взаимное непонимание, существующее между хозяевами и рабочими, делает ныне отношения между ними столь натянутыми. Бессильные, как тот, так и другой, усвоить себе мысли, нужды и наклонности противной стороны, они истолковывают то, чего не знают, согласно со своим собственным складом ума.

Представление, которое составил себе пролетарий о буржуа, т. е. о субъекте, не работающем своими руками, так же неправильно, как и понятие хозяина о рабочем, на которое я только что указал. Для рабочего хозяин — существо жестокое и жадное, заставляющее работать людей только для собственной наживы, сытое, пьяное и предающееся всяким оргиям. Его роскошь, как бы скромно она ни выражалась и хотя бы заключалась лишь в более чистой одежде и в более благоустроенной обстановке, представляется чудовищной и ненужной. Его кабинетные труды — только чистейшие глупости, праздные затеи. У буржуа столько денег, что он не знает, что с ними делать, между тем как рабочий их не имеет. Ничто не могло бы так легко прекратить эту несправедливость, как обнародование нескольких хороших указов, чтобы общество было преобразовано сразу. Заставить богатых вернуть народу его собственность было бы лишь простым исправлением вопиющих несправедливостей.

Если бы пролетарий мог усомниться в правильности своей слабой логики, то не оказалось бы недостатка в краснобаях, более подобострастных к нему, чем придворные к восточным деспотам, и готовых напоминать ему без конца об его воображаемых правах. Должно быть, наследственность очень прочно укрепила известные понятия в бессознательных областях народной души, если социалисты, работая с давних пор, еще не успели восторжествовать.

Хозяева и пролетарии образуют теперь, по крайней мере у латинских народов, два враждебных лагеря, и так как обе стороны чувствуют себя неспособными преодолеть собственными средствами затруднения, возникающие при их ежедневных сношениях, то они неизменно взывают к вмешательству правительства, показывая таким образом лишний раз неискоренимую потребность нашей расы быть под руководством и свою неспособность понимать общество иначе, как в виде кастовой иерархии под могущественным. контролем одного лица. Свободная конкуренция, добровольные товарищества, личная инициатива — понятия, недоступные для нашего национального ума. Постоянный его идеал — получение жалованья под защитой начальства. Этот идеал, без сомнения, низводит пользу, приносимую личностью, к минимуму, но зато он и требует минимума характера и деятельности. И, таким образом, мы снова возвращаемся все к тому же основному положению, что судьбой народа управляет его характер, а не его учреждения.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОБЩЕСТВЕННАЯ СОЛИДАРНОСТЬ

§ 1. Общественная солидарность и благотворительность. Основная разница между солидарностью и благотворительностью. Благотворительность — понятие противообщественное и вредное. Самые полезные проявления солидарности не имеют в основе ни благотворительности, ни альтруизма. Они зиждутся на объединении однородных интересов. Стремление к солидарности есть одно из важнейших стремлений современного общественного развития. Коренные причины этих стремлений. Солидарность заменяет бессильный личный эгоизм могущественным коллективным эгоизмом, из которого каждый извлекает пользу. Солидарность в настоящее время — лучшее оружие слабых.

§ 2. Современные формы солидарности. Она возможна только между лицами, имеющими непосредственные однородные интересы. Кооперативные общества. Их развитие у англосаксов. Почему они не прививаются у латинских народов. Акционерные общества. Их сила и польза. Необходимость проведения их в низшие классы. Общества с участием в прибылях; их невыгодные стороны. Каким образом рабочие могли бы с помощью акционерных обществ сделаться хозяевами заводов, на которых они работают.

§ 3. Синдикаты рабочих. Их польза, сила и неудобства. Они — необходимое следствие современного развития. Неизбежное исчезновение прежних семейных отношений между рабочими и хозяевами.

§ 4. Промышленные предприятия с общинным управлением. Муниципальный социализм. Социализация городских управлений в странах не социалистических. Распространение общинного управления в Англии и Германии. Условия успеха этого вида управления. Его неуспех у латинских народов.

§ 1. ОБЩЕСТВЕННАЯ СОЛИДАРНОСТЬ И

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ

Борьба, на существование которой среди обществ мы указали, ставит лицом к лицу противников с крайне неравными силами. Сейчас мы увидим, как вследствие того, что более слабые объединили свои силы, неравенство в этой борьбе уменьшилось.

Для многих выражение «общественная солидарность» всегда до некоторой степени связано с понятием о благотворительности. Между тем, смысл их совершенно различный. Современные общества заметно стремятся к объединению интересов, все более и более удаляясь от благотворительности. Весьма даже вероятно, что в будущем обществе благотворительность будет считаться проявлением низшего порядка, диким, только с виду будто бы проникнутым любовью к ближнему, но в сущности очень эгоистичным и вообще крайне вредным.

Под солидарностью подразумевается просто объединение, но никак не благотворительность или альтруизм. Благотворительность антисоциальна и вредна; альтруизм отличается искусственностью и бессилием. Рассматривая наиболее полезные создания солидарнос­ти — страховые общества, общества взаимопомощи, пенсионные, кооперативные и др., замечаем, что они никогда не имеют в основе ни благотворительности, ни альтруизма, а только сочетание интересов людей, чаще всего не знающих друг друга. Заболевающий или состарившийся имеет право на пенсию, сообразную с размером ежегодного взноса. Он это получает по праву, а не из милости, точно так же, как застраховавшийся на случай пожара имеет право, если это бедствие постигнет его, на получение суммы, на которую он застраховал свое имущество. Он пользуется правом, которое он купил, а не милосердием.

Необходимо твердо усвоить эту разницу, чтобы понять пропасть, разделяющую товарищества, основанные на финансовых расчетах, согласных с теорией вероятности, от учреждений благотворительных, имеющих основанием сомнительную готовность помогать и ненадежный альтруизм небольшого числа лиц. Благотворительные дела не имеют никакого серьезного социального значения, и вот почему вполне справедливо многие социалисты согласны в этом отношении с величайшими мыслителями, совершенно отрицая их. Понятно, что можно только приветствовать устроенные государством за счет общества больницы и учреждения для вспомоществования, необходимые в случаях безотлагательной в них надобности, но благотворительные учреждения, взятые во всей своей совокупности, на практике приносят гораздо больше вреда, чем пользы. При отсутствии невозможного надзора они чаще всего служат для поддержания целых категорий индивидуумов, злоупотребляющих состраданием только для того, чтобы жить в праздности. Самые очевидные результаты благотворительных учреждений — это отвлечение от работы многих бедняков, находящих, что средства, доставляемые милосердием, обильнее добываемых трудом, и увеличение в громадных размерах профессионального нищенства.

Несметное число учреждений такой мнимой помощи безработным, необеспеченным вдовам, покинутым маленьким китайцам и т. п. хороши только для доставления занятий пожилым дамам без дела или праздным светским людям, дешевым способом желающим спасти душу (без особых затрат) и очень довольным возможностью заполнить свое свободное время хотя бы исполнением где-нибудь обязанностей председателей, докладчиков, секретарей, членов совета, казначеев и т.п. Таким образом они создают себе иллюзию, что были хоть сколько-нибудь полезными здесь, на земле, но жестоко в этом ошибаются.

Стремление к солидарности, т. е. к объединению однородных интересов, столь заметное во всем, быть может, представляет собой самое определенное из новых социальных течений и по всей вероятности одно из тех, которые окажут наибольшее влияние на наше развитие. В настоящее время слово «солидарность» сделалось употребительнее прежних слов о равенстве и братстве и стремится заменить их. Но оно отнюдь не синоним последних. Так как конечную цель союзов, создающихся во имя известных интересов, составляет борьба с другими интересами, то очевидно, что солидарность — только особая форма всемирной борьбы существ или классов. Взятая в том виде, как ее теперь понимают, солидарность низводит наши былые мечты о всеобщем братстве к ассоциациям, ограниченным очень тесными рамками.

Это стремление к солидарности путём ассоциации, которое с каждым днем обрисовывается ярче, имеет разнообразные причины. Самая главная из них — ослабление личной инициативы и воли, точно так же, как и часто наблюдаемая беспомощность их при условиях, созданных современным экономическим развитием. Потребность действовать единолично все более и более исчезает. Едва ли только не через посредство ассоциаций, т. е. с помощью союзов, могут теперь проявляться индивидуальные усилия.

Современных людей понуждает к ассоциации еще одна, более глубокая причина. Потеряв своих богов, замечая исчезновение домашнего очага и не имея более надежды в будущем, они все более чувствуют потребность в поддержке. Ассоциация заменяет собой бессильный личный эгоизм могущественным общим эгоизмом, из которого каждый извлекает пользу. За неимением группировок, основанных на религиозной почве, на узах родства, на общности политических интересов и на других связях, влияние которых все ослабляется, солидарность интересов может связывать людей достаточно крепко.

Этот вид солидарности — почти единственный способ, дающий возможность слабым, т. е. огромному большинству, бороться с сильными и не терпеть от них слишком больших притеснений.

Во всеобщей борьбе, законы которой мы отметили выше, более слабый всегда является совершенно безоружным против более сильного, а более сильный никогда не задумается раздавить его. Феодальные бароны, а также бароны финансовые и промышленные, до сих пор никогда особенно не щадили тех, кого случай отдавал в их руки.

Такому повсеместному угнетению сильными слабых, с которым ни религии, ни своды законов не могли до сих пор бороться чем-либо другим, кроме пустых слов, современный человек противопоставляет начало ассоциации, объединяющей всех членов одной и той же группы. Солидарность — почти единственное оружие слабых для того, чтобы несколько сгладить и смягчить последствия социального неравенства.

Солидарность далеко не противоречит законам природы, а напротив, может опираться на них. Наука почти не верит в свободу или, по крайней мере, не допускает ее существования в своей области, так как она всюду указывает на явления, управляемые законом строгой связи между ними (детерминизм). Еще менее она верит в равенство, так как биология видит в неравенстве существ основное условие их развития. Что касается братства, то она тоже не может его признать, так как беспощадная борьба — постоянное явление с начала геологических времен. Солидарность, напротив, не опровергается никакими наблюдениями. Некоторые животные, в особенности самые низшие, т. е. слабейшие, существуют только благодаря тесной солидарности, которая одна лишь делает возможной их самозащиту от врагов.

Объединение однородных интересов у разных членов человеческих обществ, несомненно, очень древнего происхождения — оно восходит до первых времен нашей истории, но всегда в известной степени подвергалось ограничению и задерживалось. В тесной области религиозных и экономических интересов оно было едва терпимо. Революция считала полезным делом уничтожение корпораций. Никакая мера не могла быть более гибельной для демократических начал, которые она по-видимому защищала. Теперь эти уничтоженные корпорации всюду возрождаются под новыми названиями и в новых формах. При современном развитии промышленности, значительно усилившим разделение труда, возрождение это было неизбежно.

§ 2. СОВРЕМЕННЫЕ ФОРМЫ СОЛИДАРНОСТИ

Указав точно основное различие между учреждениями солидарности, основанными на объединении интересов, и теми, которые опираются на благотворительность, бросим беглый взгляд на разные существующие в настоящее время формы солидарности.

Прежде всего очевидно, что вовсе не по необходимости солидарность вызывается одним только фактом совместной работы, успех которой зависит от общих усилий; очень часто наблюдается даже противное. Директор, рабочие и акционеры какого-либо предприятия теоретически одинаково заинтересованы в процветании дела, от которого зависит их существование или благосостояние. В действительности же эта вынужденная солидарность лишь прикрывает противоположные интересы, и вовсе не чувства взаимной доброжелательности воодушевляют противоположные стороны. Рабочий желает повышения платы и, следовательно, уменьшения доли акционера, а последний, представителем которого является директор, заинтересован, напротив, в уменьшении вознаграждения рабочего Для увеличения своих прибылей. Поэтому солидарности, которая теоретически должна была бы быть между рабочими, директорами и акционерами, вовсе не существует.

Настоящая солидарность возможна только между лицами, имеющими непосредственные, однородные интересы. Именно такие интересы удалось объединить современным синдикатам, которыми мы скоро займемся.

Однако же имеются некоторые виды ассоциаций, которые могут объединять интересы, по существу, противоположные, например, кооперативные общества. Они объединяют противоположные интересы производителей и потребителей, предоставляя им обоюдные выгоды. Производитель охотно удовлетворяется более умеренной прибылью с каждого предмета, если ему гарантирован их большой сбыт, обеспеченный ассоциацией большого числа покупателей.

В больших английских кооперативных обществах объединяются только одинаковые интересы, так как там потребитель в то же время и производитель. Эти общества достигли того, что действительно фабрикуют почти все, что они потребляют, и владеют фермами, производящими хлеб, мясо, молоко, овощи и т. д. Они представляют ту очень большую выгоду, что их члены, из числа самых слабых и неспособных, пользуются умелостью наиболее способных, находящихся во главе предприятий, которые не могли бы без них процветать. Латинские народы еще не дошли до этого.

Я уже раньше показал, что, управляя лично своими различными ассоциациями и особенно кооперативными обществами, англосаксонские рабочие научились вести собственные дела. Французский рабочий слишком пропитан латинскими понятиями своей расы, чтобы быть способным на такую инициативу и на учреждение обществ, которые помогли бы ему улучшить свою участь. Если же, благодаря некоторым способным вожакам, он все-таки основывает что-либо подобное, то немедленно сдает управление посредственным уполномоченным, не внушающим доверия и неспособным ими руководить.

У латинских народов кооперативные общества обставляются, кроме того, мелочными и сложными административными формальностями, свойственными нашему национальному темпераменту, и влачат жалкое существование. Они приходят в упадок тем скорее, что рабочий латинской расы, почти лишенный предусмотрительности, предпочитает покупать изо дня в день в розницу у мелких торговцев, с которыми он болтает, и которые охотно открывают ему дорого оплачиваемый кредит, вместо того, чтобы обращаться в большие оптовые склады, где приходится платить наличными и где не могут отпускать товар по мелочам.

Между тем, избавление от посредников устройством кооперативных обществ составило бы для французского рабочего большой материальный расчет. Исчислено, что во Франции суммы, переплачиваемые посредникам, стоящим между производителями и потребителями, превышают ежегодно семь миллиардов, т. е. они почти в два раза больше взимаемых с нас налогов. Требования посредника гораздо обременительнее требований капитала, но рабочий этого не замечает и потому переносит их безропотно.

Самую распространенную из современных форм ассоциаций и в то же время самую безличную представляют акционерные общества. По прекрасному выражению Леруа-Болье, они составляют «господствующую черту экономической организации современного общества... Они простираются на все: на промышленность, финансы, торговлю, даже на земледелие и на колониальные предприятия. Уже почти у всех народов они являются обычным орудием для выполнения механического производства и эксплуатации природных богатств... Анонимное общество точно призвано сделаться властелином вселенной, поистине, это наследник падших аристократий и прежней феодальной системы. Владычество над миром принадлежит ему, так как приходит час, когда весь мир будет обращен в акционерные общества. Такие общества, — говорит названный писатель, — продукт не богатства, а демократического строя и раздробления капиталов между большим числом рук».

Действительно, акционерная организация — единственно возможная форма ассоциации небольших капиталов. По-видимому, эта форма имеет своим основанием коллективизм, но только по-видимому, так как она в действительности допускает свободу участия в предприятии и выхода из него, и притом размер прибылей строго пропорционален затраченной энергии, т. е. сумме сбережений каждого участника. В тот день, когда рабочий с помощью акционерной системы сделался хотя бы анонимным, но заинтересованным совладельцем завода, на котором он работает, совершился бы огромный прогресс. Быть может, именно посредством этой плодотворной формы ассоциаций и произойдет освобождение рабочих классов в экономическом отношении, если только оно возможно, и несколько сгладятся естественные и социальные неравенства.

До сих пор акционерные общества не проникали еще в народные массы. Единственная форма ассоциации, подходящая несколько (правда, очень мало) к этой форме эксплуатации, это та, при которой имеет место участие в прибылях. Несколько обществ, основанных на таком принципе, достигли хороших результатов. Если эти общества не очень многочисленны, то это отчасти оттого, что правильная их организация требует исключительных и, следовательно, всегда очень редких способностей.

Из ассоциаций последнего типа можно назвать: малярное предприятие, основанное в 1829 году Леклером, продолжаемое фирмой Редули и Ко в Париже, завод Гиза в Энском департаменте, завод Лекена в Бельгии и др. Первое предприятие приносит своим участникам — всем рабочим этого дома — 25% прибыли и выдает через известное число лет пенсию в 1.500 фр. В настоящее время таких пенсий начисляется 120.

Фамилистер Гиза — род общины, в которой ассоциация капитала с трудом достигла превосходных результатов. В 1894 году общий оборот превысил 5 миллионов фр. и дал 738.000 фр. чистого дохода.

Во Франции и за границей насчитывают ныне более 300 подобных учреждений, где введено участие в прибылях.

В Англии самое знаменитое из таких предприятий — это общество «Справедливых пионеров в Рочдэле», основанное в 1844 году 28-ю участниками-рабочими с очень скромным капиталом. Оно насчитывало в 1891 году 12.000 участников с капиталом в 9 миллионов фр. Обороты его ежегодно достигают 7.400.000 фр., принося 1.300.000 фр. прибыли.

Ассоциации этого рода имели такой же успех в Бельгии, например «le Woruit» в Генте. В Германии также насчитывается много таких же вполне процветающих ассоциаций. Также за последние годы основано несколько их и в Северной Италии, но там, как и во Франции, большая часть из них от недостатков в управлении должна будет исчезнуть. Они организованы совершенно на латинский лад, т. е. так, что судьба предприятия зависит исключительно от лица, поставленного во главе, так как члены ассоциации не обладают ни способностью, ни намерением принимать деятельное участие в управлении общим делом, подобно англосаксонским рабочим.

Главным камнем преткновения таких обществ является то обстоятельство, что участие в прибылях заставляет также участвовать и в убытках, очень частых и неизбежных в промышленности. Пока дело приносит доходы, участники прекрасно уживаются, но лишь только оно является убыточным, согласие обычно быстро пропадает. В Америке несколько лет тому назад был случай, поразительно доказывающий справедливость этого. Поджоги, разрушившие большие мастерские Компании Пульмана, затем грабежи и дикие разгромы указывают, чему подвергаются эти большие предприятия, когда успех им изменяет.

Компания Пульмана создала обширные мастерские, в которых работало 6.000 человек; для них и для их семей был создан красивый город, насчитывавший 13.000 жителей, пользовавшихся во всем современным комфортом: большим парком, театром, библиотекой и т. п. Дома могли быть приобретаемы только рабочими, становившимися собственниками посредством ежегодного незначительного взноса.

Пока дела процветали, царствовало довольство и благосостояние. В продолжение нескольких лет рабочие внесли в сберегательные кассы около 4 млн. фр. Но как только заказы замедлились (по случаю плохих оборотов железнодорожных обществ, клиентов завода), Компания Пульмана, чтобы не работать в убыток при полном комплекте рабочих, не отказывая ни одному из них, была вынуждена уменьшить заработную плату с 11 на 7,5 фр. в день. Это обстоятельство вызвало настоящую революцию. Мастерские были разграблены и сожжены, рабочие устроили забастовку, распространившуюся на железные дороги и повлекшую за собой такие насилия, что президент республики Кливленд должен был объявить военное положение. Только с помощью картечи могли справиться с мятежниками.

Мне очень мало верится в прочную будущность этих обществ с участием в прибылях; они слишком отдают рабочего во власть хозяина и связывают его с ним на слишком долгий срок. Хозяин, кроме того, не имеет никакого действительного интереса в участии рабочих в его прибылях, так как он отлично знает, что они всегда откажутся от участия в убытках и возмутятся, как только эта убыточность выяснится. Только из чисто филантропических побуждений или из страха хозяин соглашается разделить свои прибыли с рабочими, и никто не может его к этому принудить. Можно основать что-нибудь прочное на интересе, представляющем собой фактор надежный и неизменный, но не на филантропии или страхе, т. е. чувствах изменчивых и всегда кратковременных. Филантропия, вместе с тем, настолько близка к жалости, что не вызывает никакой благодарности в тех, кем она занимается. Полагаю, что при виде своих пылающих заводов Пульман должен был приобрести те полезные сведения в практической психологии о значении филантропии, какие не приобретаются из книг, и незнание которых зачастую обходится очень дорого.

Единственно возможная форма участия в прибылях, безусловно охраняющая интересы хозяина и рабочего, а также сохраняющая за ними независимость друг от друга, это форма акционерного общества, которая привлекает одновременно к участию и в убытках и в прибылях, т. е. представляет собой единственную справедливую и, следовательно, приемлемую комбинацию. Акция, выпущенная по цене в 25 фр., как некоторые английские акции, доступна каждому, и я удивляюсь, почему еще не основано заводов, акционерами которых были бы исключительно рабочие. Когда трудящийся люд был бы таким образом превращен в капиталистов, заинтересованных в успехе предприятий, их нынешние требования потеряли бы всякий смысл, так как они работали бы исключительно для себя. Рабочему, желающему по какой-либо причине перейти, на другой завод, нужно было бы, как обыкновенному акционеру, лишь продать свои акции, вернув себе, таким образом, свободу действий. Единственное затруднение заключалось бы только в выборе лиц, способных управлять заводами, но опыт скоро научил бы рабочих оценивать способных людей и удерживать их у себя соответствующим вознаграждением.

Уже давно я дал некоторые указания по этому предмету в одной из моих книг. Эта книга попала в руки одному бельгийскому инженеру, ведущему обширные промышленные предприятия; он был поражен практической пользой моей идеи и сообщил мне о своем желании провести ее в жизнь. Я горячо желаю ему успеха. Крупное препятствие, очевидно, кроится в привлечении неимущих рабочих к подписке на образование капитала, необходимого для организации какого-нибудь дела, например, завода. Для первого опыта я не усматриваю другого способа к осуществлению такого плана, как продажа целого или части какого-нибудь уже действующего завода своим рабочим подобно тому, как продают завод акционерам, но при условиях, позволяющих рабочим постепенно сделаться его собственниками. Представим себе, например, заводовладельца, желающего обратить свой завод в акции для продажи своим рабочим. Предположим еще, что он постоянно платил им по 5 фр. в день. Допустим, что впредь он им будет платить только 43/4 или 41/2, фр., и что разница будет удерживаться в пользу каждого рабочего до тех пор, пока итог удерживаемых ежедневно незначительных сумм образует стоимость акции в 25 фр. Эта акция, приносящая дивиденд, помещается в общественную кассу на имя ее владельца, с правом пользования купонами по его желанию, но без права продажи самой акции в течение известного числа лет, чтобы устранить соблазн избавиться от нее. Продолжая эту операцию, рабочий в скором времени явился бы обладателем более или менее значительного числа акций, доходы с которых быстро покрыли бы вышеупомянутое уменьшение его заработка и обеспечили бы его старость. Он сделался бы тогда капиталистом, живущим доходами, без всякого участия государства.

Нравственный результат, достигнутый таким образом, был бы для рабочего еще важнее материальной выгоды. Он с полным правом стал бы считать завод своей собственностью и интересоваться его успехом. Присутствуя на акционерных собраниях, он научился бы сначала понимать, а потом и обсуждать дела. Он скоро уяснил бы себе роль капитала и взаимную связь между экономическими законами. Сделавшись сам также капиталистом, он перестал бы быть простым поденщиком. В конце концов он вышел бы из своей узкой сферы и расширил бы свой ограниченный кругозор. Союз капитала с трудом постепенно заменил бы антагонизм, существующий теперь между ними. Интересы, находящиеся ныне в борьбе, слились бы между собой. Человек дела и разума, сумеющий собственным примером первым осуществить эту идею, мог бы быть признан одним из благодетелей человечества.

Мы не можем здесь рассмотреть все виды солидарности. Если мы не изучили одного из самых важных видов ее, — синдикатов, — то только потому, что этому виду мы сейчас посвятим особый параграф. Однако существует еще одна форма солидарности, о которой мы должны упомянуть. Она представляет собой союз лиц, объединенных на короткое или продолжительное время для того, чтобы добиться какой-нибудь реформы или защищать известные интересы.

Этот вид ассоциации, сравнительно новый у латинских народов, существует уже давно у народов, долгое время пользующихся свободой и умеющих ею распоряжаться, например, англосаксов.

«Если здесь, — говорит Тэн об Англии, — кому-нибудь пришла хорошая мысль, он сообщает ее своим друзьям; многие из них находят ее хорошей. Все вместе доставляют необходимые средства, распространяют эту идею, привлекают к ней симпатии и подписки. Симпатии и подписки все прибывают, распространение в публике увеличивается. Снежный шар постепенно растет, стучится в дверь парламента, приотворяет, а потом и распахивает или вышибает ее. Вот механизм реформ, вот как самостоятельно устраивают свои дела, и нужно сказать, что всюду в Англии имеются комья снега, готовые обратиться в такие шары».

Именно при посредстве таких ассоциаций, как «Лига свободного обмена», основанная Кобденом[118], англичане достигли самых полезных реформ. Парламент подчиняется их воле, как только становится ясным, что они выражают народное желание.

Несомненно, что никто, каким бы влиятельным его ни считали, единолично не может достигнуть того, чего достигает ассоциация, представляющая многочисленные коллективные интересы. Бонвало в интересном сообщении указал, чего может достигнуть группа лиц, имеющих одинаковые интересы.

«Touring-Club», насчитывающий более 70.000 членов, в настоящее время составляет силу. Он не только снабдил циклистов[119] путевыми картами, дорожниками, уменьшенными ценами в гостиницах, спасательными станциями, но и расшевелил ужасную администрацию путей сообщения и заставил устроить циклические дороги. Он смирил грозные железнодорожные компании; он превратил грубых таможенных чиновников в вежливых людей и сделал, таким образом, переезд через границу приятным».

Картина — блестящая, но очень прикрашенная. «Touring-Club» основался без затруднений, потому что каждый из его членов, при крайне незначительном взносе, рассчитывал получить поддержку могущественной ассоциации, необходимость в которой могла представиться ему ежедневно, и которая своими услугами должна была возвратить ему сделанный взнос сторицей. Я мог, однако, удостовериться, что в действительности этого почти нет. Организация этой ассоциации очень скоро приняла латинский характер.

§ 3. СИНДИКАТЫ РАБОЧИХ

Синдикаты имеют целью группировать под общим управлением лиц с тождественными интересами и чаще всего принадлежащих к одной и той же профессии. Число и могущество их ежедневно возрастают. Они зародились в силу условий, созданных современным развитием промышленности.

Именно рабочие классы сумели лучше всех извлечь пользу из синдикатов, и достигнутые ими результаты заслуживают самого внимательного изучения. Действительно, не всеобщая подача голосов, но, главным образом, синдикаты дали рабочим их нынешнее могущество. Эти синдикаты сделались оружием малых, слабых, которые могут отныне договариваться на равной ноге с самыми богатыми и влиятельными денежными и промышленными тузами. Благодаря этим ассоциациям, отношения между хозяевами и рабочими, нанимателями и служащими начинают совершенно изменяться. Хозяин уже не является для них тем неограниченным властелином, всеопекающим отцом, который ведет дело бесконтрольно, управляет массами трудящегося люда по своему усмотрению, устанавливает условия работы, разрешает вопросы о сохранении здоровья, о гигиене и т. д. Навстречу воле хозяина, его фантазиям, слабостям или заблуждениям выдвигается теперь синдикат, представляющий из себя, благодаря численности и единству воли, силу, почти равную его собственной. Сила, без сомнения, деспотическая для его соучастников, но она свелась бы на нет, если бы перестала быть таковой.

Латинские синдикаты требуют от своих членов безусловного повиновения, и благодаря своей безымянности могут обращаться с ними круче любого тирана. Вспомним историю с рабочим-литейщиком, которого синдикат плавильщиков меди подверг бойкоту за то, что он отказался оставить службу на заводе, бывшем под бойкотом у самого синдиката. Не находя нигде работы, так как заводчики, принявшие его к себе на службу, подвергли бы свои мастерские запрещению, он был вынужден, чтобы не умереть с голоду, искать удовлетворения судом. Благодаря многолетней настойчивости, он добился решения, заставившего синдикат уплатить ему 5.000 фр. Выходит, что рабочий может отделаться от одной тирании лишь при условии подпасть под другую, но, по крайней мере, эта последняя может оказать ему некоторые услуги. Общественные власти крайне страшатся синдикатов и считаются с ними, как с действительной силой. Внимание всего мира обращено на них. Когда угрожала общая забастовка французских рудокопов, газеты следили за совещаниями полдюжины рабочих депутатов, заседавших в винной лавке, с таким же интересом, как если бы дело шло о государственном совете, решающем вопрос о войне или мире. Министры принимали представителей синдиката, как принимали бы они послов иностранной державы, и почтительно обсуждали их самые невероятные требования.

Эти синдикаты являются, по-видимому, необходимым следствием современной эволюции, поэтому они так быстро и распространяются. В настоящее время даже вне рабочей среды нет корпорации (бакалейщики, угольщики, метельщики и др.), которая не объединялась бы в синдикат. Естественно, что и хозяева, со своей стороны, вступают в синдикаты для самозащиты; но во Франции хозяйских синдикатов 1.400 со 114.000 участников, тогда как рабочих синдикатов 2.000, и число членов их превышает 400.000. Существуют синдикаты, например, железнодорожных служащих, насчитывающие по 80.000 членов. Это могущественные армии, которые беспрекословно повинуются своим начальникам, и с которыми, безусловно, нужно считаться. Они составляют силу, часто слепую, но всегда грозную, оказывающую трудящимся услуги во всех случаях, хотя бы только для поднятия их нравственного уровня или превращения боязливых наемников в людей, имеющих право на уважение и с которыми нужно обращаться, как с равными.

Так как латинские народы, к несчастью, одарены очень властолюбивыми наклонностями, то у них синдикаты рабочих проявляют такой же деспотизм, каким отличались прежде их хозяева. Участь последних в настоящее время стала далеко незавидной. Следующие строки из речи бывшего министра Барту дают понятие об их положении.

«Находясь постоянно под угрозой законов, охраняющих свободу синдикатов, постоянно рискуя подвергнуться грубым проявлениям законной власти и тюремному заключению; не имея больше действительного авторитета над рабочими, обремененные расходами по кассам прогулов, несчастных случаев, вспомогательным на случай болезни и старости; лишенные возможности относить эти расходы на счет рабочих ввиду громадности, могущей вызвать возмущения народа; обижаемые еще прогрессивным налогом на капитал, приобретенный ценой всех этих трудностей и всех этих унижений; оставаясь хозяевами лишь по названию с тем, чтобы испытывать несчетные случайности и подвергаться всякому риску — обескураженные хозяева, стоящие во главе промышленных предприятий, откажутся, отрекутся или, по крайней мере, будут работать без увлечения и без энергии, уклоняясь от своих занятий; как сборщики податей последних веков Римской империи».

Такие жалобы раздаются не только во Франции. Даже в Англии, где роль рабочих синдикатов в течение долгого времени считалась полезной, начинают признавать их слишком деспотичными как по отношению к хозяину, так и к рабочему. Особенно боятся их политического значения, которое может сделаться значительным ввиду того, что члены этих синдикатов образуют в настоящее время четверть всего состава избирателей.

Сила, стоящая выше всех установлений, а именно необходимость, несомненно, смягчит столь натянутые и полные горечи в настоящее время отношения. Рабочий, относящийся теперь к хозяину враждебно, поймет в конце концов, что интересы хозяев заводов и работающих на них однородны, и что как первые, так и последние повинуются общим господам: покупателям и экономическим законам, единственным действительным регуляторам заработной платы.

Во всяком случае, прежние семейные или самовластные отношения между хозяевами и рабочими, господами и слугами теперь окончательно исчезли. Мы можем сожалеть об этом, как мы сожалеем об умерших, отлично зная, что больше их не увидим. В будущей мировой эволюции все будет управляться лишь экономическими интересами. Чтобы охранять и защищать себя, человек уже не будет обращаться к благотворительности и милосердию, но исключительно к солидарности. Милосердие и благотворительность — это мертвые и лишенные обаяния пережитки прошлого, умирающего на наших глазах. Будущее уже не будет их знать.

§ 4. ПРОМЫШЛЕННЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ С ОБЩИННЫМ УПРАВЛЕНИЕМ. МУНИЦИПАЛЬНЫЙ СОЦИАЛИЗМ

Современный век — век тесно сплоченных сообществ. Цивилизация — вещь слишком сложная и слишком трудная, чтобы громадное большинство людей могло легко в ней разобраться. Им необходима помощь, поддержка. Мы наблюдаем, как все больше создается разных учреждений, вызываемых этой настоятельной потребностью.

Для однородных нужд известной ограниченной группы, заключающей в себе лиц одной профессии, существуют синдикаты. Для различающихся между собой нужд, имеющих все-таки коллективный характер, например, для гигиенических условий города, существовали во все времена местные управления, но никогда еще не пытались они брать на себя такие многочисленные и разнообразные обязанности, как то наблюдается в некоторых странах в настоящее время. Круг их ведения расширяется с каждым днем.

Движение это особенно развивается в Англии, стране, как известно, очень мало склонной к социализму. Городские управления приняли теперь там на себя, исключительно, впрочем, в экономических соображениях, целый ряд предприятий: освещение, перевозку и т. д. Они часто имеют успех просто потому, что во главе их стоят способные люди с практической складкой, что встречается далеко не у всех народов.

По словам Бурдо, «полнейшее переустройство города в самый короткий срок было произведено в Глазго. Город обязал домовладельцев снести все дома, признанные вредными для здоровья; рабочие кварталы были преобразованы. Воздвиглись громадные корпуса общественных построек, которые сдаются в наем самим городским управлением по умеренным ценам. Город устроил бани, прачечные, скотобойни, художественные галереи, музей, библиотеки, богадельни, промышленные школы и т. д., и все это благодаря доходам, получаемым городом от взятых им в руки разных успешно работающих предприятий общественного пользования: трамваев, водоснабжения, газового и электрического освещения.. Стоимость газового освещения была значительно понижена».

Вот несомненный социализм, если хотят дать этому слову неопределенно широкое толкование, но тогда следовало бы называть социалистическими также все кооперативные и даже акционерные общества. Между тем известно, что Англия, практикующая этот вид общинного социализма, почти не посылала социалистов в парламент.

Немецкие города идут по следам английских городских управлений; там также способные люди не редкость, и потому они тоже преуспевают в своих предприятиях, хотя и не в такой степени, как в Англии.

«Города Империи, свободные от партийного духа, организовали профессиональные школы, библиотеки, страховые кассы, бесплатные конторы для предоставления мест; они изыскивают средства против безработицы. Вопрос о городских аптеках, стоявший на очереди, решен в Кельне. Многочисленные города работают над увеличением земельной собственности общины. Жилища для рабочих составляют предмет забот всех классов общества. В Баденском Великом Герцогстве, в Страсбурге, в Гамбурге городские управления отдают в наем целые дома для рабочего населения... Как в Англии, города стремятся к тому, чтобы общественные предприятия не эксплуатировались акционерными обществами.

С 1847 года Берлинское городское управление получило право основать газовый завод; с 1876 года оно вполне распоряжается общественными работами и добивается еще большей автономии.

Все это движение происходит помимо социалистов».

Во Франции этот вид муниципального социализма потерпел неудачу почти повсюду, потому что в небольшом числе городов, где его пытались применить, он вводился только неспособными политиканами, принадлежавшими большей частью к самым низшим классам общества. Были города, некогда славившиеся ученостью, например, Дижон, порабощенные болтовней нескольких вожаков, которые избирали социалистический городской совет, где фигурировали два сапожника, кузнец, виноторговцы, несколько странствующих приказчиков, садовники, чернорабочий и т. п. Во время последних выборов там избрали в мэры простого железнодорожного артельщика. В Рубе точно так же организовалось социалистическое городское управление, долго предававшееся самым странным фантазиям; состояло оно большей частью из кабатчиков и разносчиков газет. Начали они с учреждения должностей на 75.000 фр. для своих родственников. Избиратели Рубе, сообразившие наконец, что для управления большим городом необходимы все-таки некоторые познания, кончили тем, что отделались от своего социалистического городского совета.

Что препятствует социалистическим муниципалитетам причинять Франции слишком большое зло, так это ограничение разных фантазий центральной властью, на утверждение которой должны представляться в большей своей части постановления муниципальных советов до приведения их в исполнение. Примеры Дижона, Рубе, Бреста и проч. прямо указывают, насколько децентрализация, столь превосходная в теории, была бы неосуществима у латинских народов. Конечно, эта централизация тяжела, стеснительна и разорительна, но она, тем не менее, необходима, так как без нее мы немедленно погрузились бы в ужасную анархию.

Эти опыты революционного коллективизма в малых размерах чрезвычайно поучительны, и, в назидание обществу, можно лишь пожелать, чтобы они участились, хотя бы с риском разорить несколько городов. Опыт — один из редких способов доказательства, доступных толпе. Опыты муниципального социализма дают довольно ясное понятие о возможных результатах коллективизма, если бы ему удалось завладеть большой страной.

«Социалистический опыт, — говорит газета «Temps», — чуть-чуть не погубил навсегда процветание коммуны в Рубе. Административные попытки коллективистов и их финансовые фантазий открывали эру беспорядка, хищения и разорения.

Рубе испытал революционное иго. Он стряхнул его. Но не безнаказанно большой город испытывает тиранию и своенравие коллективизма. Опыт стоит дорого, а потому надо радоваться, когда он непродолжителен и не оставляет за собой непоправимого разорения. Нравоучение из всей этой истории заключается в том, что последнее слово принадлежит всегда здравому смыслу, с условием, однако, не переставать бороться за него. Только настойчивостью и энергией Рубе был отвоеван у революционеров. Хороший пример для подражания!»

Конечно, пример для подражания. К сожалению, нужны недюжинные люди для одержания такой победы. Личности достаточно смелые, чтобы идти против народных течений, а не боязливо следовать за ними, становятся все реже. Такие мужественные защитники социального строя достойны нашего удивления и заслуживают памятников. Простой начальник мастерской сумел создать в Рубе движение, результатом которого, против всех ожиданий, явилось поражение социалистического городского совета и депутата, считавшегося одним из главарей партии коллективизма.

Если опыты социалистического городского управления, иногда довольно удачные в Англии и Америке, имеют так мало успеха во Франции и Италии, то просто потому, что, как я уже заметил, непременное условие этого успеха состоит в том, чтобы во главе управления стояли очень способные люди. Самые увлекательные политические мнения не могут заменить самых скромных практических способностей. Если бы рабочие классы умели самоуправляться, руководить предприятиями, устанавливать законы и правила, они вовсе не нуждались бы в буржуазии, без которой не могут теперь обойтись. Если только рабочий обладает достаточными способностями, он при одном этом условии уже близок к переходу в буржуазию. В Англии и Америке он видимо приближается к такому сословию, в Германии он еще довольно далек от него, у латинских же народов рабочему до этого сословия еще очень далеко.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПРОМЫШЛЕННЫЕ СИНДИКАТЫ

§ 1. Распространение закона группировки однородных интересов. Этот закон применяется также в крупной промышленности. Промышленные синдикаты. Они распространяются теперь в странах, наиболее различающихся между собой.

§ 2. Американские тресты. Они представляют собой синдикаты промышленной монополии. Их основные характерные черты. Однородные заводы скупаются трестом, а не вступают в синдикаты. Неограниченное могущество главарей трестов. Они устанавливают сдельную плату и размеры производства. Как образуются тресты. Их финансовые операции. Почему заводы принуждены вступать в тресты. Число трестов в Америке. Каким образом они служат интересам публики. Полнейшее бессилие американских законов против трестов. Несмотря на их хищнический характер и пренебрежение к законности, тресты положили начало промышленному и торговому первенству Соединенных Штатов.

§ 3. Синдикаты промышленного производства в Германии. Их отличие от американских трестов. Заводы, занимающиеся одной и той же отраслью промышленности, вступают в синдикат, а не скупаются. Цель синдикатов — устранение конкуренции между однородными отраслями производства и поддержание продажных цен. Только синдикат имеет право сноситься с клиентами, определять размеры производства и назначать продажные цены. Немецкие синдикаты поддерживаются правительством.

§ 4. Синдикаты промышленного производства во Франции. Отсутствие солидарности у латинских народов всегда препятствовало объединению промышленников в синдикаты. Законы совершенно не поддерживают эти синдикаты. Незначительное число промышленных синдикатов во Франции. Они не имеют никакого влияния на продажные цены.

§ 5. Будущность синдикатов промышленного производства. Они являются результатом современного развития, но не доказано, что они могут долго бороться с конкуренцией, которую они хотят устранить. Немецкие синдикаты, основанные для устранения конкуренции, в настоящее время являются жертвой иностранной конкуренции. Невозможно предвидеть исход современного экономического развития. Оно все более и более ускользает от влияния законов и правил.

§ 1. РАСПРОСТРАНЕНИЕ ЗАКОНА ГРУППИРОВКИ

ОДНОРОДНЫХ ИНТЕРЕСОВ

Мы уже не раз видели в этом труде, что синдикаты и ассоциации, одним словом, группировки однородных интересов, составляют одно из характерных явлений настоящего времени. Хозяева, рабочие, служащие все более и более объединяются. Нам остается изучить одну новую, недавно народившуюся форму синдиката, значение которой стремится сделаться преобладающим.

Уменьшение доходности капиталов вследствие постепенного увеличения заработной платы, а также и конкуренции между производителями, заставило крупных промышленников составлять монопольные синдикаты, предназначенные для устранения конкуренции, уменьшения заводской стоимости изделий и поддержания продажных цен. Их быстрое развитие в самых различных странах, несомненно, указывает на то, что они отвечают известной экономической эволюции.

Возникли они в Америке. Их развитие быстро приняло там гигантские размеры. Они также развились в Германии, но в несколько иной форме. Мы займемся их изучением, главным образом, в этих двух странах.

§ 2. АМЕРИКАНСКИЕ ТРЕСТЫ

Американские промышленные синдикаты называются обыкновенно трестами, хотя они и отказались пользоваться этим наименованием.

Трест представляет собой промышленный монопольный синдикат производителей, заводы которых соединились не в виде общества или компании, а посредством покупки одним или несколькими капиталистами, являющимися в синдикате полновластными хозяевами. Эта монополизация производства похожа на скупку товара, хотя несколько отличается от нее. Скупка — явление коммерческое, а не промышленное, и длительность его, по необходимости, очень непродолжительна. Скупщик покупает для того, чтобы, уменьшив обращение на рынке известного товара, которого сам не фабрикует и чаще всего даже и не видит, иметь возможность продать его дороже. Промышленный синдикат скупает производство, а не товар. Интерес, который представляло бы для него замедление производства продукта с целью сделать его более редким и тем возвысить его ценность, сдерживается в известных пределах неудобствами дезорганизации его мастерских и увеличения общих расходов на производство, расходов, уменьшающихся сообразно с увеличением его размеров.

Синдикаты, образуемые с целью монополизации производства, стремятся не только к уменьшению этих общих расходов, но особенно к уничтожению конкуренции между однородными учреждениями, и, следовательно, стараются препятствовать понижению продажных цен за известные пределы.

Тресты могли добиться громадного могущества, которым они обла­дают в Америке, только потому, что каждый из них управляется одним лицом, пользующимся неограниченной властью. Соединенные заводы не только просто объединены в синдикаты, как это практикует­ся в Германии, но скуплены одним капиталистом на средства, которые он может собрать при помощи разных финансовых комбинаций. Неизменное правило, соблюдаемое при создании этих синдикатов в Соединенных Штатах, заключается в том, чтобы они были в одних руках. Американцы охотно признают в политике преимущество представительного управления, но в области промышленности и торговли они отдают предпочтение полному самодержавию.

В силу этого принципа различные американские тресты почти всегда управляются одним хозяином. Например, нефтяной трест, образовавшийся из соединения целого ряда нефтеочистительных заводов, имеет во главе одно лицо. Стальной трест, который объединяет почти все металлургические заводы Америки и владеет более значительным флотом, чем многие европейские государства, также находится в руках одного хозяина. Эти властители направляют дело по своему усмотрению, не допуская никакого контроля, увольняя управляющих заводами, которых они находят неподходящими, определяя размер производства, вознаграждение рабочим и продажные цены. Они стараются как можно теснее специализировать работу каждой фабрики для уменьшения расходов по производству и увеличения таким образом доходов. Благодаря таможенным пошлинам, поддерживаемым законодателями, находящимися обычно на их жаловании, им нечего бояться какой-либо иностранной конкуренции.

Тресты возникают всегда одним и тем же порядком. Финансист, поддерживаемый синдикатом капиталистов или без этой поддержки, скупает все заводы, занимающиеся выделкой известного продукта, чтобы таким образом достигнуть полной монополизации всего производства.

Естественно, нужно быть очень крупным капиталистом, чтобы предпринимать подобные операции, в особенности когда они достигают таких огромных размеров, как покупка всех американских металлургических заводов за сумму в 5 миллиардов фр., как это сделал недавно один финансист[120].

Впрочем, создатели этих колоссальных предприятий вовсе не имеют надобности владеть миллиардами, которые представляют их ценность. Им даже не приходится истратить копейки, если они пользуются достаточным престижем. Заставить выдать себе ценностей на 5 миллиардов без всяких затрат очень просто, если можно занять эту сумму. Единственный заимодавец, могущий доставить такую сумму, конечно, публика. Выпускают акции, которые раскупаются публикой, и вырученными деньгами расплачиваются с прежними владельцами заводов.

На практике операция эта довольно сложна и сопровождается проделками, удивительно ловко придуманными, но по своей безнравственности, по-видимому, значительно превосходящими подвиги разбойников, грабивших в старину на больших дорогах. Идеалом основателей трестов всегда было получение денег с публики, не давая ей ничего в обмен, и зачастую этот идеал вполне достигался. Успех их образа действий объясняется только тем, что большая часть трестов возникла почти одновременно. Акции каждого треста бывают двух совершенно различных категорий: акции с известными преимуществами и обыкновенные. Первая из них приносит из доходов предприятия, до распределения прибылей, столько-то (обыкновенно 7) процентов их номинальной стоимости. Они никогда не предлагаются публике; представляя стоимость заводов, вошедших в трест, они выдаются в уплату их бывшим владельцам. Что же касается обыкновенных акций, единственно выпускаемых в обращение, то они предоставляют право лишь на остаток от прибылей, если таковой окажется, но до сих пор основатели трестов устраивали так, что таких остатков не оказывалось. Де Рузье, у которого я заимствую эти подробности, замечает, что нельзя указать треста, который выдавал бы дивиденды на акции, обращающиеся в публике. Не принося никакого дивиденда, эти акции, естественно, страшно упали. Выпущенные по цене в 500 фр., они теперь большей частью котируются ниже 150 фр. Владельцы трестов нисколько на это не жалуются. Когда цена акций подходит достаточно близко к нулю, они их скупают и могут тогда выдавать на них крупные дивиденды, которые им ничего не стоят, потому что эти дивиденды получают они же сами. Акции, естественно, поднимаются в цене, что дает возможность основывать потом новые тресты при помощи таких же приемов и отчасти избавляться от неприятных криков со стороны дочиста обобранных акционеров.

Возникает вопрос, какой интерес для разных заводов соглашаться на эти операции и вступать в трест, где они совершенно теряют свою самостоятельность? Они вступают в него главным образом потому, что пример предприятий, пробовавших сопротивляться, показывает, что всякий отказ в согласии служит сигналом к беспощадной войне, в которой, безусловно, будешь побежден. Основатели трестов, имеющие в своих руках большинство железных дорог, назначением разорительных перевозных тарифов немедленно ставят упорствующее предприятие в невозможность перевозить свои товары. Если же предприятие находится в условиях, позволяющих ему, несмотря на это, отправлять свои товары, оно все-таки не избежит своей участи — трест будет продавать с убытком, пока не разорит конкурента. В большинстве случаев предпочитают продать заведение, чем дать себя разорить в конец.

В 1899 году в Америке было 353 треста с капиталом в 29 миллиардов фр. Как я уже сказал, тресты устанавливают, безусловно, в пользу их совладельцев цены на все предметы потребления: зерновой хлеб, хлопок, металлы и др., причем, благодаря почти запретительным таможенным пошлинам, не боятся никакой иностранной конкуренции. Они начинают обыкновенно с уменьшения заработной платы и увеличения продажных цен. «Standard oil Trust» уволил сразу 1.500 рабочих и уменьшил на 15% плату остальным. «Tin plate Trust» в один год удвоил цену жести. При вывозе своих товаров за границу тресты, напротив, уменьшают цены с целью вызвать разорение иностранных предприятий.

О соблюдении интересов публики не было речи во всем предыдущем, и читатель, я полагаю, и не воображает, чтобы этот интерес мог входить в расчет хоть на одно мгновение при таких операциях. Участие, которое проявляют основатели трестов к публике, походит приблизительно на то, какое выказывает грабитель своей жертве или мясник баранам на бойне.

И однако, в силу одних естественных законов, которым и тресты, несмотря на их могущество, не могут не подчиняться, публика все-таки извлекает несомненные выгоды из существования этих синдикатов. Вследствие объединения заводов в одних руках, общие издержки производства сокращаются, специализация увеличивается и заводские цены значительно уменьшаются. Трест, установивший монополию, конечно, старается поднять цены, но так как всегда выясняется, что, продавая дешевле, продашь гораздо больше, цены в конце концов понижаются, и цена на производимый трестом товар отпускается ниже прежней. стоимости. Это именно и случилось с медным трестом «Amalgamated Copper Сie». Он сперва пробовал поднять цены на медь, но потом, получая мало барыша, скоро их сбавил.

Это, по крайней мере, одно из объяснений понижения цены на медь, которая в январе 1902 года упала до 47 фунтов стерлингов, между тем как за несколько месяцев до того была 75 фунтов. Весьма возможно, что настоящая причина удешевления скрывалась, как предполагали, в желании американского медного треста в конец разорить европейские синдикаты (которые старались удержать повышение цен на этот металл) для того, чтобы иметь возможность скупить за бесценок их заводы.

Американские рабочие, правда, пробовали бороться с трестами, но они были слишком слабы, чтобы очень долго им противиться. Тресты, впрочем, приносят им ту пользу, что уменьшают число случаев приостановки работ и безработицы и особенно приучают их к необходимости объединяться более тесно, чем объединялись они до сих пор. Когда все рабочие, услугами которых пользуется трест, будут во власти главы своего союза и будут располагать денежными сбережениями, позволяющими им выдерживать более продолжительную борьбу, они в любой момент будут в состоянии остановить все производство и добиться увеличения платы. Очевидно, что так как трест богаче рабочего, то он может бороться гораздо дольше, и рабочий всегда будет побежден, но так как борьба эта обходится очень дорого, то прямой интерес треста избегать ее и уменьшать плату лишь в самых исключительных случаях.

Американские тресты принимают часто такие безнравственные и варварские формы, что законодательство долго не переставало с ними бороться. После многолетних безрезультатных столкновений пришлось признать, что государство недостаточно сильно, чтобы бороться с такими грозными противниками, и оно отказалось от борьбы. В борьбе закона с трестами первый совершенно и окончательно был побежден. Нет ни того права, ни того правосудия, которые можно было бы противопоставить могуществу миллиардов. Законы молчат перед ними, как они молчали в былое время перед завоевателями.

Все владельцы трестов не без основания считают себя могущественными властелинами. Вот несколько выдержек из очень поучительной беседы сотрудника газеты «Journal» с директором стального треста во время недавнего пребывания его в Париже.

«— Да, действительно, мы могущественнее, чем когда-либо был какой-либо монарх. Зачем мы будем это отрицать? Наш трест «United States Steel and Iron Corporation», президентом которого я состою, платит ежегодно жалованье 600.000 служащих у него лиц в размере 200 миллионов долларов, т. е. миллиард франков. От наших служащих зависят непосредственно 5 или 6 миллионов и косвенно 15 миллионов человеческих существ. Наш трест владеет железными дорогами и 217 пароходами. Он достаточно силен, чтобы предписывать свою волю железнодорожным обществам, подвижным составом которых ему угодно пользоваться. Да, мы могущественны, очень могущественны!

Во время недавних забастовок я боролся с рабочими ассоциациями решительно и ожесточенно и сломил их сопротивление.

— Несмотря на то, — заметил журналист, — благодаря вашей системе, бедный гражданин уже не пользуется никакой свободной волей; он не более как вещь, ничтожная единица, поглощенная громадной общиной, попавшая в систему зубчатых колес. За ним уже не признается ни достоинства, ни прав...

Властелин разразился смехом и не торопясь дал объяснение, которое вам может показаться несколько циничным:

— Милостивый государь, я думаю, что когда, благодаря хорошему заработку, людям хорошо живется, они не особенно заботятся о своих правах. Правда, эти новые приемы все более и более ведут к уничтожению индивидуальности, но я вполне допускаю, что опасность поглощения личности массой представляет некоторые затруднения, без преодоления которых невозможно ее устранить.

Спрошенный затем о том, каковы приемы производства французской промышленности, директор треста ответил:

— Old fashioned[121]! Отсталые, рутинные. Это средние века. Говорю вам это откровенно: вы страшно отстали. Из всех европейских стран только Германия сумела ловко воспринять самые прогрессивные приемы промышленности. Немецкий промышленник — новатор и, кроме того, он не парализован, как его английские собратья, тиранией рабочих союзов».

Если хотят судить о трестах только по окончательным результатам их деятельности, не касаясь их варварских приемов, их пренебрежения ко всякой законности, способов обирания публики, то следует признать, что они достигли результата, которого и не добивались: промышленного и торгового первенства Соединенных Штатов. Это первенство выражается теперь все возрастающим вывозом американских товаров. В очень короткое время, с 1890 по 1900 г., вывоз железа возрос со 123 до 600 миллионов; вывоз земледельческих машин — с 19 до 80 миллионов, химических продуктов — с 31 до 66 миллионов, кожевенных изделий — с 62 до 136 и т. д. Общая сумма их вывоза увеличилась с 5 миллиардов в 1897 г. до 7,5 миллиардов в 1901 г. Для Англии и Германии, в особенности для первой, этот наплыв товаров был гибелен. Экономическая борьба, свидетелем которой в настоящее время является весь мир, только по виду менее кровопролитна, чем сражения. Она не менее гибельна для побежденных. Приверженцы всеобщего мира пока не подозревают этого.

§ 3. СИНДИКАТЫ ПРОМЫШЛЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА В ГЕРМАНИИ

В Германии также существуют промышленные синдикаты, но совершенно другого характера, чем только что описанные. Вместо того, чтобы учреждать монополии, образуемые соединением однородных предприятий, скупленных одним лицом, немецкие промышленные синдикаты образуются путем ассоциации нескольких предприятий, сохраняющих свою независимость в отношении управления и способов производства, но подчиняющихся, в интересах объединившихся членов, известным условиям производства и установления продажных цен так, чтобы не конкурировать между собой. Эти ассоциации, по крайней мере по виду, представляются общеполезными, и потому признаются и поддерживаются государством.

Синдикаты немецких промышленников известны под названием картелей. Все они, например, синдикаты вестфальский каменноугольный, представляющий интересы 100 рудниковых обществ, сахарный, зеркального производства и др., имеют совершенно одну и ту же организацию. Представителем синдиката является бюро, пользующееся исключительным правом установления продажных цен и сношений с покупателями. Оно продает товар в пользу членов синдиката, но по цене, назначаемой исключительно им. Таким образом, члены синдиката не могут конкурировать между собой. Если синдикат не имеет бюро, что встречается очень редко, то продажные цены, а также размер производства каждого завода, определяет стоящий во главе синдиката комитет. Особые инспектора наблюдают за точным исполнением договора. За малейшее нарушение принятых правил налагаются большие штрафы.

Уставы немецких синдикатов несколько различаются между собой, но все содержат следующие два основные положения: продажа по одинаковым ценам, во избежание конкуренции однородных предприятий, и запрещение увеличивать размер производства каждого завода в отдельности, чтобы не заваливать рынок, так как это обстоятельство, несмотря ни на какие уставы, непременно повлекло бы за собой падение цен.

Немецкие картели составляются преимущественно для сбыта совершенно одинаковых продуктов. Существуют большие картели для фабрикации паровозов, вагонов, добывания угля и т. п., и малые — для производства менее важных предметов: ходких материй, так называемого китайского атласа, материй для обтяжки зонтиков и др. Совсем нет синдикатов для продажи предметов роскоши и так называемых предметов «de fantaisie»[122], слишком разнородных и потому не подходящих под условия определения общих цен — таковы дорогие ткани, обои, кружева, художественные произведения и т. д. Чем однороднее товар, тем легче образовать синдикат. Владельцы спиртных заводов, продукты которых совершенно одинаковы, могли легко объединиться, несмотря на то, что их насчитывалось 4 тысячи. Все продукты их производства продаются одним синдикатом, имеющим 26.000 складов.

Таких синдикатов возникает все больше и больше. Число их, составлявшее в 1879 г. лишь 14, достигло в 1896 г. 260.

§ 4. СИНДИКАТЫ ПРОМЫШЛЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА ВО ФРАНЦИИ

В латинских странах вообще, и в частности, во Франции, где дух солидарности очень мало развит и где, сверх того, торгово-промыш­ленное законодательство крайне осторожно, формально и относится малосочувственно к инициативе и очень враждебно ко всему, похожему на монополию, движение промышленного объединения, которое мы наблюдаем в Америке и Германии, развилось очень мало и очень неуверенно. Мы не имеем почти других синдикатов, кроме эксплуатирующих привилегии или отрасли промышленности, требующие крупных капиталов (например, очистка нефти). Из правильно организованных синдикатов можно назвать только разве синдикат крупных сахарозаводчиков, в котором состоят всего четыре участника; затем — нефтеочистительный синдикат, имеющий 17 участников, и несколько мелких синдикатов, например, лиможский синдикат фабрикантов соломенной бумаги, синдикат фабрикантов стекла, металлургический синдикат в Лонгви, занимающийся плавкой простого чугуна. В последнем участвует 11 обществ, для которых он является единственным представителем в продаже.

Большинство этих синдикатов имеет слишком мало значения, чтобы играть какую-нибудь роль в установлении рыночных цен, в чем именно и должна бы состоять их главная цель. Благодаря отсутствию духа солидарности, замечаемому у латинских народов, наши промышленники скорее готовы примириться с прозябанием своих заводов и даже с их закрытием, чем объединиться для взаимной поддержки.

Между тем, если есть на свете страна, в которой объединение промышленников было бы необходимо, то это, конечно, Франция. Каждый день мы видим предприятия, находящиеся в опасности, например, трамвайное, изнемогающее под бременем общих расходов, которые разумное товарищество сумело бы очень сильно сократить. Точно так же дело обстоит и с нашими пароходными компаниями, которые влачат столь жалкое существование. В случае образования ассоциации, эти предприятия не только уменьшили бы свои расходы, но имели бы полную возможность бороться с рабочими союзами, постоянно устраивающими самые нелепые забастовки единственно по наущению некоторых политиканов, которым они на руку.

Не думаю, чтобы латинские народы обладали организаторским умом, достаточным для управления большими промышленными синдикатами, и им нужно опасаться (а может быть, надеяться, этого я пока еще не знаю), что американцы явятся основывать тресты в Европе. Недавно было сообщено, что они намеревались уже скупить все предприятия передвижения в Париже, как они, кажется, пытались завладеть всеми германскими линиями морского сообщения.

§ 5. БУДУЩНОСТЬ СИНДИКАТОВ ПРОМЫШЛЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА

Трудно сказать с уверенностью, долго ли продержится закон сосредоточения промышленного производства в том виде, в каком он господствует теперь в Америке и Германии. Закон этот, по крайней мере в настоящее время, оказывает известные услуги и, по-ви­димому, является необходимым последствием общего течения, увлекающего всех людей в сторону объединения однородных интересов. Но одно уже то обстоятельство, что синдикаты основываются преимущественно для избежания конкуренции и, следовательно, для борьбы с естественным законом, управляющим развитием отдельных личностей и обществ, позволяет предположить, что они просуществуют недолго в своем настоящем виде.

Действительно, они имеют очень искусственный характер, нарушают все принципы спроса и предложения и могут возникать лишь под защитой сильнейшей таможенной охраны. Поэтому экономические законы в конце концов, наверное, одолеют их. Нет серьезных оснований предполагать, что эти законы не будут управлять будущей мировой эволюцией, хотя и необходимо засвидетельствовать, что народы чем дальше, тем больше направляются в противоположную сторону. Каждый день воздвигаются более и более тяжелые таможенные препятствия и возникают новые, все более деспотические синдикаты. Усматривается поразительное разногласие между прежней экономической наукой и всеми организациями, которые развиваются на наших глазах.

Некоторые наблюдаемые в настоящее время последствия синдикатов промышленного объединения как будто показывают, что экономические законы остаются незыблемыми. Когда европейские промышленные синдикаты, благодаря своей организации, достигли продажи своих продуктов по очень выгодным ценам, то, естественно, повысили затем свое производство. Тогда наступил момент перепроизводства, намного превысившего местный спрос, и пришлось искать покупателей в других странах; но так как там тоже существуют свои охранительные таможенные пошлины, то явилась необходимость продавать по очень низким ценам, чтобы возместить по­кро­вительственные тарифы. Цены эти, выгодные для покупателя, скоро сделались недостаточно выгодными для производителей. Фабриканты начали поэтому ходатайствовать перед своими правительствами о поощрении вывоза премиями, которые могли выдаваться только за счет плательщиков налогов. Часто их ходатайства удовлетворялись, и это привело к такому поистине забавному результату: тогда как потребители оплачивают крайне дорого продукт местного производства, иностранные покупатели получают его по очень дешевой цене. Такое явление долго наблюдалось во Франции по отношению к сахару. Он стоил там очень дорого, а иностранные потребители, покупавшие его у нас, платили за него в четыре раза меньше (из-за вывозной премии, предоставленной фабрикантам). Уплата премий сводилась просто к тому, что каждый раз, когда сахарозаводчик продавал иностранному потребителю очень дешево фунт сахара, мы вознаграждали его известной суммой за труд и за уменьшение его барышей. От такой невероятной операции в выигрыше оказывались только одни иностранцы.

Германия, несмотря на свою мудрую промышленную организацию, скоро испытает на себе эти неожиданные последствия экономических законов, которые она надеялась пересилить.

Чтобы избежать иностранной конкуренции, немецкие промышленники объединились в синдикаты, и государство поддержало их таможенными законами, затрудняющими ввоз чужих товаров. Тем не менее оказывается, что несмотря на искусную организацию, таможенные препятствия сделались призрачными и не мешают промышленности Соединенных Штатов очень серьезно угрожать промышленности Германии.

Конечно, американский экспорт должен был миновать Германию, так как его товары не имели туда доступа, но тогда он обратился в страны, менее ограждаемые таможенными законами и покупавшие прежде у Германии. Вследствие дешевизны продаваемых предметов, товары покупаются там теперь американские, а не немецкие, и германский рынок завален собственными товарами, на которые он не находит покупателей. Германия не имеет возможности фабриковать так дешево, как Америка, потому что ее рабочие не так способны и искусны. Принужденная продавать свои товары в убыток, она является жертвой неизбежного закона конкуренции, против которого не могут очень долго защищать народ даже самые драконовские меры.

Исход некоторых из тех конфликтов, которые грозят возникнуть в близком будущем, будет, вероятно, весьма неожиданный. Промышленные синдикаты могут существовать в настоящее время, кажется, только под защитой таможенных пошлин. Однако похоже на то, что именно они роковым образом вызовут окончательное уничтожение этих пошлин.

Что всего яснее выступает среди явлений, возникающих и развивающихся на наших глазах, и что никак нельзя было предусмотреть, так это то положение, что роль правительств в государствах все более и более ограничивается и все более и более обусловливается экономическими законами, действующими вне сферы правительственной деятельности. Эти законы функционируют с механической правильностью, и самые насильственные меры, созданные в мечтах социалистов, были бы также бессильны видоизменить совершающийся по этим законам ход событий, как слова, обращенные к потоку, бессильны изменить его течение. Нам нужно стараться приспособиться к ним и не тратить напрасно силы на борьбу с ними. Человек, подчинявшийся прежде своим богам, уставам и законам, теперь повинуется законам экономическим, которые ничто не может смягчить, и могущество которых гораздо страшнее власти деспотов былых времен. Бесполезно было бы их проклинать, так как им приходится подчиняться. Ход человеческих судеб не изменяется регламентами.

Поделиться: 


Book | by Dr. Radut