Перейти к навигации

15. Феодальное сопротивление

15.1. Мифы и реалии опричнины

Могла ли революция не вызвать контрреволюции, или по крайней мере серьезного противодействия тех, кто терял привилегии, власть, имущества? Английская и французская антифеодальные революции вызвали отчаянное сопротивление феодальной элиты, на которое революции ответили размашистыми ударами, погубившими сотни тысяч невинных людей, причем преимущественно в нижних слоях общества. По счастью, русская антифеодальная революция была революцией "сверху", отчего и контрреволюционные выступления носили, так сказать, "верхний" характер, почти не затрагивая народной толщи.

Хотя стараниями псевдориков опричник был превращен в кровожадного монстра, выискивающего человеческую плоть, факты говорят о другом. "Не видно, чтобы правительство... считало дворовых и земских людей врагами; напротив, оно предписывало им совместные и согласные действия, - пишет С.Ф. Платонов. - Так, в 1570 г., в мае, "приказал государь о литовских рубежах говорити всем бояром, земским и из опришнины... и бояре обои, земские и из опришнины, о тех рубежах говорили" и пришли к одному общему решению... В том же 1570 и 1571 гг. на "берегу" и украйне против татар были земские и "опришнинские" отряды, и им было велено действовать вместе, "где случится сойтись" земским воеводам с опришнинскими воеводами. Все подобные факты наводят на мысль, что отношения между двумя частями своего царства Грозный строил не на принципе взаимной вражды..."

Однако взятие под стражу крупного феодала являлось по сути войсковой операций, ввиду наличия у него собственной вооруженной челяди, боевых холопов, дворян, военных слуг, порой весьма многочисленных. Этим обстоятельством, а не бесмысленной жестокостью опричников объясняются, как правило, людские потери во время таких операций.

Например, упоминаемый поляком Шлихтингом князь Горинский был перехвачен на пути в литовские пределы, вместе с ним погибло около 50 человек его дружины. Упоминаемый тем же Шлихтингом Казарин Дубровский был изобличен в злоупотреблениях при снабжении армии. Опричники застали его вовсе не в позе мирно сидящего за семейным столом, как описал поляк, а во главе пришедших к нему "на пособь" (помощь) слуг и родственников, которые оказали вооруженное сопротивление;

Драматурги, занявшиеся историей, нарочито не видят разницы между инакомыслящим в XX в. и феодалом в XVI в. Однако феодал сам был маленьким государем и при задержании вел себя, если подобрать современное сравнение, как "полевой командир".

Что касается инакомыслия, то, например, на Земском Соборе 1566 г., где обсуждались важнейшие государственные вопросы, высказывались и разные взгляды на ведение войны.

Большинство псевдориков вообще не упоминают Земского Собора 1566 г. - они, смакуя выдуманные ужасы, сплошь и рядом проскакивают мимо важнейших эпизодов царствовани Ивана IV. Таким могучим "русистам", как Р. Пайпс, земские соборы вобще неизвестны.

Земский Собор 1566 г., был созван вскоре после установления опричнины, на нем присутствовали служилые люди всех разрядов, а также торгово-промышленные люди. Царю был представлен спектр мнений, существующих в армии, а также в предпринимательском сословии. В целом, служилый люд и купцы поддержали курс царя на овладение Прибалтикой. "Государю нашему тех городов Ливонских, которых взял король во обереганье, отступитися непригоже, а пригоже Государю за те городы стояти". Торговые люди заявили, что потеря Ливонии привела бы к большим потерям для русских городов, для их торговой деятельности: "Не токмо Государевым городом Юрьеву и иным городом Ливонским Государским и Пскову тесноты будут великие, но и Великому Новугороду и иных городов торговым людям торговли затворятца".[42]

Роберт Виппер замечает, что ни одно европейское государство, в том 1566 году, не могло похвастать привлечением столько широких слоев населения к выработке решения по государственным задачам, да еще в чрезвычайных военных обстоятельствах.

Царь Иван IV никогда не пренебрегал народным мнением, более того, во всех ответственных решениях опирался на него. В том числе, в борьбе против феодальных порядков. Не лично царю, а всему московскому государству требовалось обуздание аристократических "вольностей" Это был вопрос жизни и смерти всей страны.

Увы, с конца XVII века верховная власть в России стала удаляться от народа и самостоятельно решать, что ему нужно, а что нет, полагаясь лишь на мнение элитных групп. Сама по себе парадигма царствования Ивана Грозного стала настолько чуждой для российской элиты, что, при императоре Александре I, она, можно сказать, с высочайщего повеления занялась шельмованием старомосковской государственности.

Карамзин, который у нас первый живописал "ужасы" опричнины, без особых мудрствований пересказывал слова Курбского и западных ненавистников Ивана.

Карамзин, кстати, нашел теплые слова в адрес французской революцию с ее 300 тысячами жертв: "Французская революция - одно из тех достижений, которое определяет судьбы людей на долгие века. Началась новая эпоха: я ее вижу, а Руссо предвидел." Тут прогрессивный западник победил в нем сентименталиста. А вот дремучую феодальную идеологию и кровавые дела князя-предателя Курбского прогрессор Карамзин упорно не замечает. Не видит, что и князь Курбский, и западные пропагандисты был напрямую вовлечены в бескомпромиссную информационно-психологическую войну против московского государства.

Хорошую компанию Курбскому составлял англичанин Горсей, который говорил о 700 тысячах (вот так!) уничтоженных Иваном IV "свободолюбцев" - это при населении всей Московской Руси в 7 млн. человек. Вот он духовный прародитель "свободных и независимых" британских СМИ, которые хорошо умеют пририсовывать нули к числу "жертв тирании" и умело заметают под толстый ковер свои собственные "достижения". Традиция лжи и лицемерия на британских островах - такая же прочная и вечно зеленеющая, как и британский газон.

Горсеевские "семьсот тысяч" находится на уровне утверждений польского писателя Гейденштейна, что все "московиты предаются содомии" и россказням, перепечатываемым до сих пор в западных энциклопедиях, что Иван Грозный имел тысячу наложниц, а детей от них собственноручно брал и убивал. (Так преломилась в западных фантазиях царская женитьба на Марфе Собакиной, когда невеста царю выбиралась из многих претенденток.) Некоторые многоуважаемые российские историки также отдали долг "невоздержанности" Ивана Грозного, высасывая подробности из того же пальца, что и пан Гейденштейн.

Что уж точно, по любвеобильности Иван Грозный уступал и образцу мудрости царю Соломону, и французским сеньерам, обладавшим скромным правом "первой ночи" в отношении своих крестьянок, и немецким курфюрстам, имевшим в своим маленьких владениях по 300-500 любовниц - почти каждая подданная от 20 до 60 лет попадала в их крепкие феодальные объятия. Задевая совсем уж сакральные чувства западников, замечу, что все отцы-основатели американской демократии, ныне высеченные в камне, при жизни имели целые выводки цветных детей, рассматривая любую женщину на своих плантациях, как свое движимое имущество.

Московское государство в информационной войне 16 века было не субъектом, а объектом; это была молчащая страна. Скажем, на последнем этапе ливонской войны пропагандные службы короля Батория даже обладали передвижными типографиями; в это время книгопечатания в Москве вообще не было.

Некоторые западные авторы эпохи Грозного, как, например, итальянец Тедальди или француз де Ту, пытались опровергнуть русофобские пасквили. Купец Тедальди писал о сочинении Гваньини, перелагавшего россказни Шлихтинга: "О тех фактах, что написал против Московита и поныне еще живущий веронец Гваньини, он, Тедальди, во время пребывания своего в Московии ничего не видел и не слышал, что им своевременно и было поставлено на вид названному писателю"[43]. Сообщал Тедальди и о том, что поляки не пропускают иностранных купцов и европейских мастеров в Россию, мешают русским сблизиться с Европой. А рыцарь де Ту замечает, что в сочинениях Гваньини и Одерборна "больше догадок, чем истины". Итальянец Франческо Тьеполо уважительно говорит о достижениях Ивана Грозного, об освоении русскими земледельцами степных регионов, где ранее господствовали кочевники, об открытии для международной торговли волжского пути. "О доблести его (царя) нет лучшего свидетельства, как выше упоминавшиеся подвиги, в значительной части выполненные им лично... Он... далеко превосходит своих предков, как доблестью и деятельностью". Но такие голоса были, скорее исключением, из правила.

Европейское общество XVI века легко откликалось на русофобскую пропаганду. Как вообще на любую пропаганду ненависти и разделения. Европейское общество, в котором жестокие убийства абсолютно невинных людей были повседневностью, бессовестно хотело перевести стрелки на Восток. Это и есть "очищение" по-европейски. Криками о "московитских ужасах" Европа маскировала свою кровь и грязь, готовясь к роли мирового проповедника. Пора наконец признать, что соседствущая с нами европейская цивилизация была построена на тщательно культивируемом лицемерии и расистском чувстве превосходства над другими культурами.

Прошло почти 450 лет, но и сегодня у Европы все также плохо с совестью, но всё хорошо в области лицемерия. Слово "опричнина" по-прежнему является ярлыком для русофобских фантазий, которые упорно репродуцируются как на Западе, так и в среде нашей западноцентричной интеллигенции, взять хотя бы фильм модного режиссера П.Лунгина "Иван Грозный" или повесть "День опричника" модного писателя В. Сорокина.

 

15.2. Боярский заговор 1567 г.

 

Сыскное дело по заговору 1567 г. пропало таинственным образом, также как и многие другие документы относящиеся к эпохе Ивана Грозного. Не афишировалось оно и самим царем, потому что показывало зарубежным недругам внутриполитическую нестабильность России.

Обычно псевдорики начинают рассказ о заговоре 1567 с конца, с казней, ничего сообщая о предшествующих событиях, о заговоре - таков уж непринужденный стиль этих правдолюбцев.

Однако сведения о заговоре все же сохранились - у польского хрониста М.Вельского, ливонцев Кельха и Геннинга, в рассказах двух перебежчиков, немца Генриха Штадена и польского шляхтича немецкого происхождения Войтеха (Альберта) Шлихтинга.

Если отбросить цареборческую риторику, то Штаден выдает вполне ясную информацию о целях заговора:

"Великое горе сотворили они (опричники) по всей земле! И многие из них (опричников) были тайно убиты. У земских (бояр) лопнуло терпение! Они начали совещаться, чтобы избрать великим князем князя Володимира Андреевича, на дочери которого был женат герцог Магнус; а великого князя (Ивана Грозного) с его опричниками убить и извести. Договор был уже подписан. "

Штаден рассказывает о первых лицах в земском заговоре:

"Первыми (боярами) и князьями в земщине были следующие: князь Володимир Андреевич, князь Иван Дмитриевич Бельский, Микита Романович, митрополит Филипп с его епископами - Казанским и Астраханским, Рязанским, Владимирским, Вологодским, Ростовским, (и) Суздальским, Тверским, Полоцким, Новгородским, Нижегородским, Псковским и в Лифляндии Дерптским.

Далее Штаден показывает, что и момент для свержения Ивана был выбран подходящий. 21 сентября 1567 г. царь вышел с войском для участия в большом хорошо подготовленном походе и находился уже неподалеку от литовских рубежей. А ведь большие походы на Запад случались далеко не каждый год.

"Великий князь (царь Иван) ушел с большим нарядом; он не знал ничего об этом сговоре и шел к литовской границе в Порхов. План его был таков: забрать Вильну в Литве, а если нет, так Ригу в Лифляндии..."

Таким образом, мы видим заговоре в разгар войны, в период максимального напряжения сил, накануне важнейшего похода на Литву, который мог бы кардинально изменить ход войны. (Литовско-русское простонародье и часть мелкопоместной литовско-русской шляхты были фактически союзниками царя, а Иван Васильевич был всегда крайне удачлив в своих военных походах.)

В это же время, осенью 1567 г., польский король Сигизмунд II собрал в белорусском местечке Радошковичи большую армию. Польско-литовские войска готовятся вовсе не к защите Вильны или Риги, не к борьбе с наступающими царскими войсками. Король замер в предвкушении радостных известий из Москвы и готов немедленно поддержать бояр-заговорщиков. Польско-литовская армия в Радошковичах - это сила, которые должна закрепить успех заговора при помощи интервенции (так и хочется сказать но новоязе - "гуманитарной интервенции").

Шлихтинг был информирован о сговоре польского короля с московскими боярами, но, как боец пропагандного фронта, скрыл правду. Единственная его задача была выставить царя Ивана в виде такого-сякого тирана, а бояр-заговорщиков, как невинных жертв такого-сякого тиранства. (Кстати, этот польский шляхтич, будучи военнопленным, жил в Москве совершенно вольно, опровергая басни об ужасных муках поляков и немцев, попавших в лапы московитов. )

Впрочем, на всякого мудреца довольно простоты. В своих кратких "Новостях", которые Шлихтинг составил сразу после бегства из Москвы, он напрямую называет Челяднина-Федорова злонамеренным заговорщиком. И даже в чисто-пропагандистских "Сказаниях", сочиненных позднее по указанию короля Сигизмунда II Августа, Шлихтинг проговаривается: "Если бы король не вернулся из Радошковиц и не прекратил войны, то с жизнью и властью тирана все было бы покончено, потому что все его подданные были в сильной степени преданы польскому королю"[44]. Если под "подданными" понимать бояр-заговорщиков из партии Челяднина и Старицкого, то мы видим, что интересы родовой аристократии окончательно разошлись с интересами других сословий государства (которые выразили свою позицию на состоявшемся в 1566 г. Земском соборе).

Историк Р. Скрынников, многие годы бывший главным разоблачителем "кровавой опричнины" в последнем варианте своей книги "Иван Грозный" вынужден был признать: "Будучи осведомлены об усилившихся трениях между опричниной и земщиной, литовцы попытались ускорить выступление недовольных и обратились с тайными воззваниями к главным руководителям земщины - Челяднину, Бельскому, Мстиславскому и Воротынскому. Ввиду того что Воротынский по милости царя сидел в тюрьме (он только что получил свободу), литовцы возлагали на него особые надежды. Удельный князь должен был возглавить вооруженный мятеж. Король обязался прислать ему в помощь войска и передать во владение все земли, которые будут отвоеваны у царя. Чтобы ускорить дело, король послал в Россию в качестве лазутчика старого "послужильца" Воротынских Козлова, ранее бежавшего в Литву. Лазутчик пробрался в Полоцк, где находился Челяднин, и вручил ему письма... Планы вооруженного мятежа в земщине были разработаны в мельчайших деталях."

Король Сигизмунд II Август в своих посланиях не только обещал передать князьям и боярам земли, отвоеванные поляками у царя, но и договаривался с ними о выдаче Ивана Васильевич. "... Много знатных лиц, приблизительно 30 человек, с князем Иваном Петровичем (Челядниным) во главе, вместе со своими слугами и подвластными, письменно обязались, что передали бы великого князя вместе с его опричниками в руки вашего королевского высочества, если бы только ваше королевское высочество двинулись на страну", - пишет Шлихтинг в кратких "Новостях"[45]. Можно предположить, что благодарные бояре отдали бы в руки ляхов не только государя. В случае успеха, заговор привел бы к радикальному ослаблению России в ее противостоянии с Западом, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Карамзин, безусловно осведомленный о подноготной событий 1567, тем не менее в своем непринужденном стиле называет получение грамот от короля Сигизмунда "бесчестным подманом наших вельмож со стороны царя". Однако, даже Карамзин считает князя Владимира Старицкого "действительно виновным в попытке захвата власти в противносность закону".

Как пишет Штаден: "Князь Володимир Андреевич открыл великому князю заговор и все, что замышляли и готовили земские (бояре). Тогда великий князь распустил слух, что он вовсе не хотел итти в Литву или под Ригу, а что он ездил "прохладиться" и осмотреть прародительскую вотчину. На ямских вернулся он обратно в Александрову слободу и приказал переписать земских бояр, которых он хотел убить и истребить при первой же казни..."

В любом государстве, и не только в XVI веке, раскрытие серьезного заговора, в который были вовлечены внешние силы, стало бы причиной скорой расправы над заговорщиками.

Штаден описывает разгром заговора так: "Затем великий князь отправился из Александровой слободы вместе со всеми опричниками. Все города, большие дороги и монастыри от Слободы до Лифляндии были заняты опричными заставами, как будто бы из-за чумы; так что один город или монастырь ничего не знал о другом".

"...Челяднин был вызван в Москву; (здесь) в Москве он был убит и брошен у речки Неглинной в навозную яму. А великий князь вместе со своими опричниками поехал и пожег по всей стране все вотчины, принадлежавшие упомянутому Ивану Петровичу... "

В этом описании мы видим быструю и умную ликвидацию угрозы. Вотчины Ивана Петровича - это не загородные дачки, а феодальные владения, находившиеся в Бежецком Верхе и других регионах страны, с многочисленными военными слугами и боевыми холопами. Согласно синодикам, проанализированным Скрынниковым, во время опричного рейда погибло 293 военных слуг и 50-60 дворян Челяднина-Федорова, крестьяне же не пострадали.

Душещипательная история, рассказанная Шлихтингом, гласила, что Челяднин-Федоров был казнен годом позже - собственноручно заколот царем.

Напомним, что Иван Петрович Челяднин-Федоров был не только одним из богатейших бояр, но и давним сторонником клана Шуйских. Именно его летописцы прямо называли организатором московских бунтов огненного лета 1547, в ходе которых были истреблены приверженцы Глинских и создана непосредственная угроза жизни царя. В 1562, на должности юрьевского воеводы, он саботировал указания царя. Ко времени заговора 1567 г. Челяднин-Федоров был воеводой в ключевом городе на присоединенной белорусской территории, в Полоцке.

Штаден пишет: "Митрополит Филипп не мог долее молчать в виду этого... И благодаря этим речам добрый митрополит попал в опалу и до самой смерти должен был сидеть в железных, очень тяжелых цепях... "

Такой уж ли "добрый" был метрополит Филипп, если Штаден говорит о его прямой связи с заговорщиками? Новгородский род Колычевых, кстати, поддерживал и мятеж Андрея Старицкого в 1537.

Рассказ Штадена опровергает байки Таубе и Крузе о том, что опричники, по приказу царя, задушили Филиппа Колычева. На самом деле Филипп был сведен с кафедры метрополита только в 1568 г. и находился в тверском Орочском монастыре. Участвовал ли Колычев в заговоре Челяднина-Старицкого сегодня, конечно, уже не определить. В любом случае, казнен он не был и в синодиках не упоминается.

Царь раскрыл заговор, но ему пришлось пожертвовать важнейшим военным походом. Усилия, потраченные на подготовку наступления на Литву, оказались напрасными. Также, как во время оршанского похода 1564 г., боярство нанесло удар в спину армии и государству.

Хотя московский заговор не увенчался успехом, король мог быть доволен. Русские не придут в Вильно. Из пограничной крепости Радошковиц Сигизмунд II вернулся в свой столичный дворец.

Для Владимира Старицкого участие во втором, после 1553, заговоре против царя будет означать смерть. Но не слишком ли долго князь Владимир испытывал терпение своего кузена? Как писал Грозный во втором послании Курбскому: "А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Какие у него достоинства, какие наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости? В чем моя вина перед ним? Что же ваши дяди и господины уморили отца его в тюрьме, а его с матерью в тюрьме держали? А я его и его мать освободил и держал их в чести и благоденствии; а он уже от всего этого отвык".

Вот уже 400 лет, начиная с Курбского и кончая Лунгиным, нам врут о событиях 1567. Умело, расчетливо и основательно.

Но факты, которые не удалось полностью скрыть и замазать, показывают, что суровые решения Ивана IV определялись государственной логикой, а не маньяческим желанием кого-то убить и покалечить. А то, насколько сурово царь реагировал на государственную измену, зависело от нравов эпохи. Иван Грозный боролся с заговорами, как любой волевой сильный монарх 16 века - разгромом и казнью заговорщиков.

Ожесточенная борьба боярства против Ивана Грозного делало шансы русского государства на победу в Ливонской войне всё более призрачным. Как писал историк 18 века Василий Татищев, "он Казань и Астрахань себе покорил... и есть ли бы ему некоторых беспутных вельмож бунты и измены не восприпятствовали, то бы, конечно, не трудно было завоеванную Ливонию и часть немалую Литвы удержать".

 

15.3. Разрушенная уния

 

С масштабным московским заговором Челяднина и Старицкого были связано богатое высшее духовенство и торговая знать Новгорода и Пскова, чьи материальные интересы страдали из-за военных действий, идущих уже 9 лет в непосредственно близости от их городов.

Запись Переписной книги Посольского приказа указывает на следующий документ: "Статейный список из сыскного из изменного дела 78 (1570) году на Новгородского Епископа на Пимена и на новгородских Дьяков и на Подьячих и на гостей и на Владычных Приказных и на Детей Боярских и на Подьячих". Кратко приводится и суть дела - указанные новгородцы вместе с боярами Басмановыми, с казначеем Фуниковым, печатником Висковатым, князем Афанасием Вяземским договаривались "о сдаче Вел. Новгорода и Пскова". "Архиепископ Пимен хотел с ними Новгород и Псков отдати Литов. королю..."[46]

Само "сыскное изменное дело" 1570 года таинственным образом исчезло на рубеже 18 и 19 веков. Тоже произошло и с другими сыскными делами времен опричнины - так и чувствуется умелая рука сентиментального гуманитария, поработавшего с рукописями.

Маститые историки, не менее таинственным образом, теряли всякие аналитические способности, когда речь заходила о событиях того времени.

Сергей Соловьев скептически пишет: "Летом 1569 года явился к царю какой-то Петр, родом волынец, и донес, что новгородцы хотят предаться польскому королю, что у них уже написана и грамота об этом и положена в Софийском соборе за образом богоматери. Иоанн отправил в Новгород вместе с волынцем доверенного человека, который действительно отыскал грамоту за образом и привез к государю; подписи - архиепископа Пимена и других лучших граждан - оказались верными; говорят, что этот Петр, бродяга, наказанный новгородцами из желания отомстить им, сам сочинил грамоту и необыкновенно искусно подписался под руку архиепископа и других граждан."

На мой взгляд, мнение уважаемого историка о том, что какой-то бродяга умело подделывал подписи архиепископа и "лучших граждан", выглядит сомнительным.

Как далее пишет Соловьев: "По возвращении царя в Москву началось следствие о сношениях новгородского архиепископа Пимена и новгородских приказных людей с боярами - Алексеем Басмановым и сыном его Федором, с казначеем Фуниковым, печатником Висковатовым, Семеном Яковлевым, с дьяком Васильем Степановым, с Андреем Васильевым, с князем Афанасием Вяземским; сношения происходили о том, чтоб сдать Новгород и Псков литовскому королю, царя Иоанна извести, на государство посадить князя Владимира Андреевича. Это сыскное изменное дело до нас не дошло, а потому историк не имеет права произнести свое суждение о событии."

Тем не менее, псевдорики судят и еще как судят.

Факты показывают, что заговорщики были связаны с врагами страны, которым намеревались отдать не только завованные ливонские териитории, но и коренные русские земли.

Обратим внимание на события, предшествовавшие появлению царя в Новгороде.

11 января 1569 г. литовцы под командованием гетмана Александра Полубенского захватили важнейший пункт русской обороны на Северо-Западе, в псковской земле - доселе неприступную Изборскую крепость. Согласно описанию Р. Скрынникова, изменники, среди которых были братья Сарыхозины и боярин Тимофей Тетерин, связанный с Курбским, ночью открыли врагам ворота крепости.

События 1569 г. весьма напоминали события 1240 г., когда, вслед за сдачей Изборска псковским боярином Твердилой, немцы оккупировали Псков и часть Северо-Западной Руси.

Согласно Переписной книге Посольского приказа 1626 г., в царском архиве хранился "извет про пскович, всяких чинов людей, что они ссылались с литовским королем Жигимонтом". Не правда ли, реальные события подтверждают "извет"?

В сочинениях грозноведов-опричноведов обычно дается рассказ о "новгородском погроме", базирующийся на соответствующих страницах Н. Карамзина. Из Карамзина следует, что опричники день за днем убивали людей в каких-то невообразимых количествах, а новгородцы стояли в очередь на убой, как стадо баранов.

Внося свою ноту, Р.Скрынников замечает: "Не следует думать, что превосходно вооруженное новгородское дворянство спокойно наблюдало за насилиями опричников.".

Действительно не следует. И если бы опричники действительно подвергали население Новгороду тотальному уничтожению, то новгородское дворянство смело бы их с лица земли. А не просто бы "проклинало мучителей", как предполагает вроде бы объективный Скрынников. Новгородская "кованная рать" насчитывала до двух-трех тысяч детей боярских и занимала важное место в московском войске. Однако мы не видим никаких признаков выступления дворянского ополчения против "царя-тирана".

И посошная рать, пешее и конное народное ополчение, набиралось, в основном, из новгородского простонародья, которое было привычно к ратному делу. Неужели бы оно спокойно наблюдало за истреблением горожан, а затем стало бы в очередь к палачам? Однако во время "новгородских казней" мы не видим никакого восстания народного ополчения на "царя-тирана".

Если бы в реальности шло это многонедельное страшное уничтожение населения, неужели бы новгородские люди, привыкшие за века к бесконечным войнам, столько раз проявлявшие отчаянную удаль, не попытались бы защитить свои семьи, не попробовали бы подороже продать свои жизни?

В высших новгородских слоях действительно находили опору и мятеж Андрея Старицкого 1537, и грабительская власть Шуйских в начале 1540-х. Можно вспомнить и 1444 год, когда новгородский совет господ собирался заключить договор с польско-литовским королем Казимиром, предусматривающий совместные военные действия против Москвы, и события 1471 г., когда новгородские бояре, ведомые Борецкими, брали от короля Казимира литовского князя в наместники и готовили переход новгородских земель под власть Литвы. Однако в 1471 новгородская рать, огромная по численности, собранная наспех из кого попало, вышла все-таки на бой против московских дворян, хотевших всего-лишь выдворить из города литовца. А в 1570 г. в Новгороде не было никакого сопротивления, не было и малейшой попытки вооруженного отпора при якобы совершавшейся резне. Чудеса? Такие "чудеса" вполне устраивают грозноведов-опричноведов, но никак не годятся для думающего человека.

Все эти "чудесности" легко отменяются простым рациональным доводом. Репрессии носили точечный характер и не затронули широких слоев новгородского обшества. Русская Вандея не состоялась.

Вообще, псевдорики с обезьянньей ловкостью увиливают от ответа на вопрос: почему, несмотря на "кровавую тиранию", приписываемую Ивану Грозному, против него никогда не восставали ни верхи (кроме крупных феодалов), ни низы русского общества. Хотя Московская Русь времен Ивана Грозного была страной с сотнями тысяч вооруженных людей, подготовленных для ведения боевых действий. Это и дети боярские, и дворяне, и служилые по прибору, и стрельцы с казаками, и посошные ратники. Все они обладали организованностью, органами самоуправления и огромным боевым опытом.

Этот вооруженный народ мог бы в любой момент смести 3-4 тысячи опричников, как крошки со стола. Русь ведь знала превеликое множество выступлений, направленных против верховной власти (достаточно вспомнить восстания Болотникова, Разина, Булавина, Пугачева, бунты периода Новгородской республики). Но за 37 лет царствования Ивана ничего такого не было.

Ключевский пытается понять то, что связывало верховную власть и народ: " высший интерес парил над обществом, над счетами и дрязгами враждовавших общественных сил, не позволяя им окончательного разрыва, заставляя их против воли действовать дружно. Этот высший интерес - оборона государства от внешних врагов. Московское государство зарождалось в XIV в. под гнетом внешнего ига, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди упорной борьбы за свое существование на западе, юге и юго-востоке. Эта внешняя борьба и сдерживала внутренние вражды. Внутренние, домашние соперники мирились в виду общих внешних врагов, политические и социальные несогласия умолкали при встрече с национальными и религиозными опасностями."

Нет никакого смысла отрицать, что Иван Грозный подвергал противников государства жестокой казни. Нами, сегодняшними россиянами, отвергающими смертную казнь даже для серийных убийц, это, конечно, не может принято на уровне эмоций и чувств. Чем и пользуются псевдорики, заполняющие страницы своих книг и реальными, и вымышленными описаниями Иоанных казней. А затем к ним присоединяются и профессиональные историки, чутко улавливающие куда дует ветер.

Однако, осмелюсь предположить, нам "промывают мозги", нам действуют на рефлексы, связывая эпоху Ивана Грозного с одними только ужасами. Скажем, английские историки вовсе не занимают сотни страниц описаниями казней, которым подверг семьдесят две тысячи своих подданых Генрих VIII. Страниц тут понадобилось бы раз в тридцать больше, чем у Карамзина. Английские историки, бывает, и пару строчек забывают потратить на все эти кошмары. (Что уж говорить о Голливуде, который лихо перелицовывает кровавую эпоху Генриха VIII в мелодраматическую "Одну из рода Болейн").

Не описывают английские историки в подробностях, как убивал 600 тысяч ирландцев и Оливер Кромвель в эпоху английской революции - тут страниц понадобится уже в 250 раз больше. А ведь ирландский поход Кромвеля - это как раз геноцидальный массово-истребительный вариант подавления феодальной реакции.

Упоминание о ста тысяч немецких крестьян, уничтоженных в 1525, вы с большим трудом найдете в немецких популярных исторических изданиях, хотя благородные рыцари могли собрать и сжечь за один присест три тысячи безоружных людей - как бревна.

Полностью уничтоженные катары и бегарды, сотни тысяч вальденсов, истребленных по большей части без суда и следствия, как то было в Провансе в 1545 - кто снимает о них фильмы, кто пишет книги об мучениях?

50 тысяч жертв резни, произведенной воинами Карла Смелого в богатом торговом городе Льеж, не удостаиваются и десяти строк в современных энциклопедиях.

"От множества трупов выступившая из своих берегов река Аа гнала по Мюнстеру кроваво-багряные волны", - почему в нынешние западные учебники не включают хотя бы эту краткую "зарисовку" истребления анабаптистов в 1536?

Саксонский судья Бенедикт Карпцоф-младший вынес двадцать тысяч смертных приговоров "ведьмам", то есть невинным женщинам и детям. И таких судей по всей Европе были сотни. Почему ни один европейский историк не описывает на страницах своих монографий, как горела плоть и как кричали жертвы? Зато Б.Карпцофа почитают за одного из основателей современной юриспруденции.

Сорок тысяч заживо сожженных на инквизиционных кострах Испании - почему бы католическим авторам не уделить бы этим кострам десяток томов?

Даже Варфоломеевская ночь, которая залила кровью огромный Париж и имела копии во многих других французских городах, заслужила лишь довольно двусмысленного описания у романиста Дюма. Достаточно сказать, что один из двух главных героев "Королева Марго", Коконнас, убивающий ни в чем не повинных людей во время парижской резни - самый что ни на есть положительный...

Не любят вспоминать во французской республики, что эта республика начиналась с превращения Вандеи в "национальное кладбище". 200 тысяч вандейцев, преимущественно крестьян, было уничтожено самыми зверскими способами, одних только утопленных в Луаре было около десяти тысяч. Их убивали как при радикальных якобинцах, так и при либеральных термидорианцах. Капитализм побеждал феодализм с помощью "республиканских свадеб", когда обнаженных беременных женщин связывали лицом к лицу со стариками, священников - с юными девами, а затем топили; день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Или, может, на просвещенном Западе люди захлебываются как-то иначе чем в варварской России, радостно и безболезненно?

Р.Скрынников тщательно исследует синодики, отчеты опричников, другие документы, и приходит к выводу - по Новгородскому делу было казнено не более 1,5-2,0 тыс. человек.

Исследования Р.Скрынникова, в их аналитической части, ясно показывают, что псевдорики приписали свирепости Ивану Грозному всех жертв эпидемии чумы и голода в Северо-Западной Руси 1568-1571 годов.

Как пишет Скрынников: "Неблагоприятные погодные условия дважды, в 1568 и 1569 гг., губили урожай. В результате цены на хлеб повысились к началу 1570 г. в 5 - 10 раз. Голодная смерть косила население городов и деревень... Вслед за голодом в стране началась чума, занесенная с Запада. К осени 1570 г. мор был отмечен в 28 городах. В Москве эпидемия уносила ежедневно до 600-1000 человеческих жизней. С наступлением осени новгородцы "загребли" и похоронили в братских могилах 10 000 умерших."

Вот эти тысяч умерших от голода и чумы людей, зачисляются в жертвы опричнины. Любят некоторые записные правдолюбцы делать свои информационные гешефты на русских костях. (Недавно вот стали причислять 27 миллионов советских граждан, военных и гражданских, погибших в Великую Отественную войну, к жертвам советской системы. Фашисты могут отдыхать.) Карамзин пишет о "десятках тысячах погибших, о голоде и болезнях", постигших Новгород, при этом непринужденно представляет бедствия, начавшиеся еще в 1568, как результат похода Ивана 1570 года. Так что, если очень хочется, то можно включить машину времени и переставить "до" и "после".

Шведский посланник Паавали Юстен, находившийся в Новгороде именно в январе 1570, вообще не замечает массовых репрессий, хотя детально описывает унижения, которым подвергали его русские (в ответ на унижения, которым подвергались московские послы в Стокгольме), и пишет об ужасах чумы, которая "свирепствовала по всей России".

По страницам западных энциклопедий гуляет цифра в 60 тысяч новгородских жертв Ивана. Советский перестроечный псевдорик Кобрин с трудом соглашается на 15 тысяч, однако при помощи белорусского "историка" Тараса она увеличивается до 200 тысяч. И вот уже в сетевых источниках начинает мелькать именно эта цифирь. (Хотя всё население Новгорода после демографического сжатия 1550-х, после неурожаев и чумы конца 1560-х едва ли составляло 15-20 тысяч человек). Где 200 тысяч, там и два миллиона. Достаточно написать первый раз, а там включай типографский пресс или сервер помощнее. Политиканы от истории соревнутся в набрасывании нулей на количество "жертв тирании". Высосанное из пальца и извлеченное из носа при помощи тысячекратного повторения становится аксиоматичным "известно, что...".

А теперь обратим внимание на важнейшие события того времени, которые почему-то выпадают из поля зрения даже маститых ученых мужей.

Осенью 1568 г. в Стокгольме был свергнут шведский король Эрик XIV, с которым России с таким трудом удалось наладить отношения. На трон был посажен его брат, прокатолический и яро русофобствующий Юхан III (герцог финляндский), который, в ознаменование своей любви к Польше, женился на Екатерине Ягеллонке, сестре польского короля. Бедный Эрик, незадолго до своего свержения встречавшийся с русскими послами, говорил им, что заговор против него плетут католические круги - именно по причине того, что он заключил союз с Москвой[47]. Вырисовывается картина масштабной игры, которую ведет папский престол для сколачивания мощной антироссийской коалиции. В ход идут польские жены и шведские мужья. Коварство Ватикана хорошо сочетается с тем маниакальным упорством, которое проявляет польско-литовская элита, чтобы закрыть Москве окно в Европу.

В 1569, накануне новгородских событий, Литва и Польша заключают унию, превращаясь в единое государство, с 7-8- милионным населением. Фактически литовское государство (или, как иногда пишут, литовско-русское) самоликвидировалось.

За сим последует завершающий этап полонизации высших сословий бывшего литовско-русского государства. Это будет заключаться в ассимиляции западно-русской шляхты, в ее отказе от культуры, языка, и религии предков, в усилении экономического, религиозного, культурного, языкового гнета над западно-русским простонародьем. Будет происходить повсеместное насаждение крепостного права в жестоком польском варианте, когда крепостного перестают считать за человека. "Если шляхтич убьет хлопа, то говорит, что убил собаку, ибо шляхта считает кметов за собак"[48]

Две унии, государственная и церковная, уже в середине XVII века приведут к кровопролитнейшим восстаниями литовско-русского населения и гибели сотен тысяч жителей Речи Посполитой.

Не такое ли будущее готовили северо-западной Руси польские интриганы и новгородская верхушка в 1570?

Очевидно, что отпадение Великого Новгорода от Московской Руси противоречило интересам населения обширных новгородских земель. Крестьянство отнюдь не стремилось к превращению в крепостное быдло (слово польское, напомню) у панов и бояр. Торгово-промышленное сословие, богатевшее вместе с развитием русского национального рынка, вряд ли хотело превратиться в полумертвое мещанство польско-литовского типа. Сепаратистский вариант устроил бы лишь торгово-боярскую олигархию Новгорода, привыкшую к компрадорской роли и зависимости от Ганзы.

В свою очередь, отпадение псковско-новгородских земель было смертельно опасно для Московской Руси. Эти земли занимали больше половины территории московского государства, по ним проходили важнейшие коммуникации, здесь тогда находились основные ресурсы страны. Заговор московской и новгородской знати 1567-1570, удайся он, означал бы распад Руси. Московское государство моментально бы разодрали враги - польско-литовское панство, шведы, крымцы с турками, находящиеся тогда на пике агрессивности. Не было бы пощады "московитам" от западного меча и восточного аркана.

Увы, иногда в истории государств мы имеем дело с выбором - или гибель нескольких тысяч бунтовщикой или гибель многомиллионого народа. Иван Грозный предотвратил гибель народа. Так что не будем ему платить черной неблагодарностью, потому русская нация и российское государство - это его рук дело. Благодаря тому что наши предки сохранили тогда государство и веру, в последующие четыре века население и территория России росло темпами, не имеющими аналогов в Старом Свете.

Во второй половине XVIII века (до того, как Карамзин поработал со старыми русскими документами) сыскное дело о новгородской измене еще было доступно. И императрица Екатерина II, ознакомившаяся с ним, четко делала вывод, что Новгород вовлекался в унию с Польшей.

Вот что императрица Екатерина написала о порицаниях царя Ивана, вышедших из-под пера масона Радищева: "Говоря о Новгороде, о вольном его правлении и о суровости царя Иоанна Васильевича, не говорит о причине сей казни, а причина была, что Новгород, приняв Унию, предался Польской Республике, следовательно царь казнил отступников и изменников, в чем по истине сказать меры не нашел." [49]

Императрица просвещенного века, вообще не принимавшая смертную казнь, как меру наказания, конечно, не могла одобрить размах новгородских казней, но она четко определила: новгородская верхушка готовила передачу русских земель под власть Польши. Точно также как это сделала годом раньше литовская верхушка.

В подготовке унии участвовали не только боярские верхи Новгорода, но и высшие церковные круги. Уния готовилась и на церковном уровне, ведь в 16 веке религиозный фактор играл для русских огромную роль. Переход города под иноверческую власть мог состояться лишь при одобрении новгородскими церковными иерархами. Вот почему удар Грозного пришелся, в первую очередь, по церковной верхушке Новгорода.

Примечательны слова, с которыми, как излагает Новгородская летопись, царь обратился к новгородскому епископу Пимену: "Злочестивец! В руке твоей - не крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты вместе со своими злоумышленниками хочешь вонзить нам в сердце! Знаю умысел твой... хотите отчизну нашей державы, Великий Новгород, передать польскому королю. Отсель ты не пастырь, а враг церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова!.."

Некоторые современные русские этнонационалисты (неоязычники, НОРНА, вечевики) стараются выставить новгородское дело, как некую расправу московитов, этнических угро-финно-татаро-монголов, над истинно русскими северянами. Сразу замечу, что это до боли напоминает сочинения польских панов XVI века. И становится понятно, что господ этнонационалистов дергают за ниточки те же карабасы-барабасы, которые приводят в движение и всех остальных русофобов, оранжевых, голубых, розовых. Спешу расстроить господ из НОРНА. Современные этногенетические исследования показали, что русские северяне чаще, чем москвичи, являются носителями гаплогруппы N3, которая соотносится с угрофинским народами и происходит откуда-то из глубин Азии. У московского же населения преобладает гаплогруппа R1А1, соотносимая со славянами. Впрочем, финнская гаплогруппа N3 максимально распространена у поморов и вологжан, которые процветали в государстве Ивана Грозного, а вот этногенетические отличия у обитателей Новгорода Великого и Москвы совсем незначительны. Иначе говоря, новгородцы гораздо ближе к москвичам, чем к шведам и финнам. В 16 веке новгородцы и москвичи даже "окали" совершенно одинаково.

Сам Новгород уже к 1580-м вполне оправился от потрясений предыдущего периода. В это время в городе имеются два гостиных двора - Тверской и Псковский, 42 торговых ряда, 1500 лавок. Джильс Флетчер в 1588 пишет, что Новгород платит внушительную сумму торговых пошлин в 6 тысяч рублей (Москва - 12 тысяч).

Последняя измена новгородских бояр состоится в 1611, когда, с их содействием, шведы возьмут город. Сколько чернил пролито при описании мнимых и реальных ужасов 1570 г., но события шведской оккупации Новгорода 1611-1617 не получат и мизерной доли внимания историков. В 1617 г., когда хорошо порезвившиеся шведы вернули город, там осталось лишь несколько десятков дворов. По сути Новгород был отброшен на 800 лет назад. После такого удара город уже никогда не будет занимать того положения, которое он имел в московском государстве XVI века.

С новгородским делом было связано и московское дело боярина Василия Данилова, которого Шлихтинг в своем заказном "Сказании" изображал невинной жертвой "тирании". Однако русские документы позволяют установить, что автор "Сказаний" умолчал о самом важном - участии боярина в заговоре, имевшем целью отравить царя. Скрынников высмеивает версию отравления, но современная научная экспертиза показала, что были отравлены мать царя Елена Глинская и жены царя - Анастасия Романовна в 1560, Мария Темрюковна в 1569 и Марфа Собакина в 1571. С большой вероятностью умер от отравления и сам Иван Васильевич...

25 июля 1570 г., на большой рыночной площади в Китай-городе должна была состояться казнь трехсот осужденных по делу о новгородской измене и заговору Челяднина-Старицкого. 300 человек и вывели на площадь. Однако, как сообщает очевидец Шлихтинг, государь объявил о помиловании почти двух третей из них - 184 человек. Всех этих людей тотчас отвели от эшафота и сдали на поруки земским боярам и дворянам. Казнено, таким образом, было 116 человек - в основном, новгородские бояре и приказные, а также представители московских верхов, с которыми Пимен договаривался о "сдаче Великого Новгорода и Пскова". Об одном из казненных, дьяке И. Висковатом, Штаден оставил следующую запись: "Висковатый был не прочь, чтобы крымский царь забрал Русскую землю."

 

15.4. Сдача Москвы в 1571 г.

 

С 1567 г. нашествия крымских татар следовали одно за другим. У крымского хана было политико-комерческое соглашение с королем Сигизмундом. Оно предусматривало выплату королем значительных сумм в обмен на крымские удары по территории общего врага - московского царя. Особенностью крымского государства было то, что оно было физически неспособно существовать без взымания дани или получения военной добычи от северных соседей. Московское государство было врагом крымского ханства, но безопаснее было грабить Речь Посполиту, где не существовало никакой оборонительной системы. Поэтому крымский хан подстраховывал московские риски польскими деньгами.

В начале 1571 г. польский король Сигизмунд-Август своими богатыми подарками окончательно склонил Девлета I Гирея к большому походу на Московскую Русь. Видимо, у крымского хана появилась и другая причина поторопиться. В это же время царь и его советники решили реформировать систему обороны южных границ и создать новую засечную черту с рядом крепостей.

О походе крымского хана знали стронники внешнего вмешательства в Москве и сделали все, чтобы крымцы нанесли максимальной ущерб России. У некоторых псевдориков хватило совести, чтобы возложить провал в обороне "крымской украйны" на опричников, на царя, но факты свидетельствуют о другом.

В мае 1571 хан собрал в поход крымское войско, а также Большую и Малую Ногайские орды, признавшие его власть. На стороне крымцев выступили и отряды черкесов. К крымскому хану перешел черкесско-кабардинский князь Темрюк, отец умершей в 1569 г. царицы Марьи Темрюковны.

У Молочных Вод Девлет-Гирей встретил несколько перебежчиков, в том числе некоего Башуя Сумарокова (видимо новокрещенного татарина), бежавшего из Галича в турецкий Азов. Этот человек сообщил хану, что "на Москве и во всех городех по два года была меженина (засуха) великая и мор великой, и межениной де и мором воинские многие люди и чернь вымерли, а иных де многих людей государь казнил в своей опале, а государь де живет в слободе, а воинские де люди в немцех (т.е. московское войско воюет против ливонцев). А против де тебя в собранье людей нет". Здесь мы, кстати, находим упоминание о стихийных бедствиях - засухе, приведшей к неурожаю, и связанной с этим эпидемии чумы; эти беды убили тысячи людей в Москве и северо-западном крае. Перебежчики выбрали "удачное время" для приглашения московского хана в Москву, большая часть русского войска воевала в это время вместе с Магнусом в Ливонии.

Башуй Сумароков рассказал крымскому хану, как обойти укрепления засечной линии и выйти к русской столице.

Крымские татары перешли границу южнее Болхова и сделали остановку на Злынском поле (близь Орла). Здесь к хану явилось еще несколько перебежчиков во главе с Кудеяром Тишенковым.

Сын боярский из севрюков, Тишенков, взялся проводить хана к Москве по таким дорогам, на которых не будет русских войск: "А будет-де, государь, тебе до Москвы встреча... и ты-де, государь, вели меня казнить".

Воины Девлет-Гирея прошли козельские земли, под Перемышлем форсировали Жиздру и по Свиной дороге двинулись в обход русских войск.

Предатели вывели крымцев к Кромам по Свиной дороге. До недавней реорганизации в этом районе было пять сторожевых станиц, после нее осталась одна. Предатели, которые вели ханское войско, явно имели сведения о новой организации станичной и сторожевой службы с самых московских верхов.

Крымская орда обошла серпуховские приокские укрепления, где находилось опричное войско, с запада. И, переправившись вброд через Угру, крымцы оказались в тылу земской армии, стоявшей на берегу Оки. Командовавший земским войском И.Д Бельский начал быстрое отступление, которое завершилось тем, что оно укрылось в городе, даже не попытавшись дать серьезный бой в поле. Ссылки на то, то крымское войско превосходило по численности русское, вовсе не проясняет ситуацию. (Крымцы практически в любом походе превосходили по численности русское войско. Однако и при обороне крепостей, и при битвах в открытом поле русские использовали свое премущество в боевом духе и огнестрельном оружии.)

Как свидетельствует Соловецкий летописец:"Месяца маия в 24 день... приходил грех ради наших к Москве царь крымъской Девли-Кирий з двемя царевичи и со всеми своими орды, и качевными тотары, и с ногаи з большими и с меньшими, и с азовскими и з белогородцкими, и с турскими людьми."

Хан вышел к Москве, на день позже земских воевод, и разграбил их военный лагерь под Коломенским. Крымские отряды разорили незащищенные слободы и деревни вокруг Москвы, а затем подожгли предместья столицы.

Благодаря сильному ветру огонь быстро распространился по городу. Гонимые пожаром горожане и беженцы бросились к северным воротам столицы. В воротах и узких улочках возникла давка, люди "в три ряда шли по головам один другого, и верхние давили тех, кто были под ними".

Земское войско, вместо того, чтобы дать бой крымцам хотя бы на окраинах города, стало уходить к центру Москвы и, смешавшись с беженцами, утратило порядок; воевода князь И. Бельский погиб во время пожара вместе с большей частью войска и десятками тысяч москвичей. В течение трех часов Москва выгорела дотла.

"От посадов в Большем граде и в Китае в граде божий церкви выгорели и дворы и много множество людей от пожару и от зелья згорело, им же несть числа... до девятого часу городы и церкви и посады - все выгорело."

На другой день крымцы и ногайцы, насытившись грабежом, ушли по рязанской дороге в степь, гоня огромный ясырь.

Хан вернулся в Крым через каширские и рязанские земли. По дороге обратно он сжег крепость Каширу. Всего крымцами в этом нашествии было разорено 36 городов.

Большинство исследователей оценивают число потерь Московской Руси от этого нашествия в 150 тысяч (а современники приводили и цифру 800 тысяч). Крымский посол в Варшаве похвалялся тем, что ханские войска захватили в плен 60 тысяч русских и столько же убили. Это не считая массовой гибели людей, случившихся при пожаре Москвы.

Некоторые истории порицают Ивана, что он в это время был в Ростове-Великом, мол, тиран-то трусливый. Но, в начале нашествия, царь находился в крепости Серпухова, защищавшей большой участок "берега", и лишь, когда был отрезан от главных сил, отступил через Бронницы в Ростов. Уходил из Москвы Василий III в 1521 при нашествии Магмет-Гирея, Дмитрий Донской в 1382 при нашествии Тохтамыша, великий князь Юрий из Владимира в 1238 и князь Даниил Романович Галицкий из Киева в 1240 при нашествии Батыя - чтобы иметь возможность продолжить борьбу даже в случае разгрома стольного города.

Перебежчики, ведущие крымцев к Москве в обход русских войск, странная пассивность земских воевод - эти факты дают основания считать, что мы имеем дело с предательством.

Р. Виппер пишет: "Крымский хан действовал по соглашению с Сигизмундом, об этом знали в Москве сторонники польской интервенции (уцелевшие участники заговора Челяднина-Старицкого), которые все еще не перевелись, несмотря на казни предшествующего трехлетия; они "не доглядели" приближения татар, не сумели, или, лучше сказать, не захотели организовать оборону столицы".

Князь Иван Бельский, как мы помним, в 1562 г. общался с королем Сигизмундом, пытался отъехать, был перехвачен и прощен.

Даже Карамзин признает, что "изменники Российские вели Девлет-Гирея к Москве".

Против воеводы князя Ивана Мстиславского были даны показания служилого татарина, которого задержали при попытке перейти на сторону крымцев. Он подтвердил наличие сообщения между князем и ханом. Впрочем казни не последовало. Князь Мстиславский дал следующую запись: "Я, князь Иван Мстиславский, богу, святым божиим церквам и всему православному христианству веры своей не соблюл, государю своему, его детям и его землям, всему православному христианству и всей Русской земле изменил, навел с моими товарищами безбожного крымского Девлет-Гирея царя".

По ходатайству митрополита Кирилла и 24 других духовных особ царь простил Мстиславского, взявши с него означенную грамоту за поручительством троих бояр, которые обязались в случае отъезда Мстиславского внести в казну 20000 рублей.

Был казнен опричный воевода кн. Михаил (Салтанкул) Черкасский, сын изменившего Темрюка, по словам Штадена также вошедший в сношения с ханом. Поплатился головой за провал обороны столицы и воевода кн. В.И. Темкин-Ростовский.

 

15.5. Отмена опричнины

 

Российско-немецкий историк Иоганн Эверс писал: "Разумеется, во всех дошедших до нас источниках, как русских, так и иностранных, вполне согласны, что Иоанн справедливо заслужил имя Грозного. Но вопрос в том, был ли он вследствие справедливости строг до жестокости, или от чрезмерной склонности к гневу предавался до самозабвения грубым беспутственным жестокостям. Последнее представляется сомнительным. Известно, что между всеми государями, понявшими испорченность государственной машины и потребности народа и стремившимися править своим государством согласно такому пониманию, этому государю, то есть Иоанну, принадлежит весьма высокое место".

А ливонский историк XVI века Кельх, которого, кстати, многократно цитирует Карамзин, в общей характерике царя говорит: "Иоанн был рачителен к государственному управлению и в известные времена года слушал лично жалобы подданных. Тогда каждый, даже менее всех значущий, имел к нему доступ и смел объяснять свою надобность. Государь читал сам просьбы и решал без промедления. В государственные должности он производил людей к ним способных, не уважал никого и чрезмерно пекся, чтобы они не допускали подкупать себя и не искали собственной выгоды, но всякому равно оказывали справедливость; жесточайше наказывал неоплатных должников, обманщиков и не терпел, чтобы туземцы и чужестранцы таким образом обкрадывали друг друга".

Данное высказывание Кельха Карамзин, естественно, не процитировал.

Историк Арцыбашев, по поводу этой характеристики царя пишет: "Судя по этому и описанию Кубасова, хотя и можно заключить, что Иоанн был излишне строг и невоздержен, но отнюдь не изверг вне законов, вне правил и вероятностей рассудка, как объявлено (Карамзиным) в Истории Государства Российского".

Впрочем прорывает иногда и Карамзина (внутренний цензор недорабатывает): "(Иоанн) любил правду в судах... казнил утеснителей народа, сановников бессовестных, лихоимцев, телесно и стыдом... не терпел гнусного пьянства... Иоанн не любил и грубой лести."

А имперский посланник Иоганн Кобенцель пишет: "Великий Князь не предпринимает и не постановляет ничего важного, не посоветовавшись предварительно с Митрополитом."

Князь Катырев-Ростовский (кстати, сторонник аристократических привилегий и мировоззрения кн.Курбского) писал о царе Иване: "Муж чудного разумения в науке книжного поучения и многоречив (красноречив) зело, к ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен... Той же царь Иван многая благая сотвори, воинство вельми любяше и требующего (требуемого) им (воинством) от сокровища своего нескудно подаваяша".

"Грозный прощал дьякам "худородство", но не прощал казнокрадства и "кривизны суда". Он примерно наказывал проворовавшихся чиновников и взяточников", - пишет и Р.Скрынников. Впрочем, казненные за казнокрадство чиновники также чохом были отнесены псевдориками к жертвам опричнины.

"Трудно найти более тенденциозный источник, чем "История" Курбского", - замечает Скрынников, хотя сам почему-то активно пользуется "сведениями" упомянутого персонажа.

В 1572, вскоре после Молодинской битвы, опричнина как форма чрезвычайного положения была упразднена. Псевдорики объясняют это при помощи какого-нибудь вранья, например, что "опричники трусливо разбегались при виде врага" (где? когда?) и естественно не замечают, что она выполнила свои задачи. Удельные порядки были уничтожены. "Государства в государстве", частные армии, вотчинный суд и другие боярские привилегии приказали долго жить. Силы смуты и усобицы были, в основном, подавлены. Опричнина выполнила и столь существенную задачу военного времени, как "мобилизация землевладения".

Молодинская битва, где слаженно действовали как опричные, так и земские войска, была свидетельством успешности перемен. И, очевидно, после этой судьбоносной победы, царь пришел к выводу о возможности отмены чрезвычайного положения.

Этому решению способствовало и благоприятное изменение внешнеполитической ситуации. Турецкие и крымско-татарские армии погибли в России в 1569 и 1572. Польша, по смерти последнего Ягеллона короля Сигизмунда II Августа, вошла в фазу бескоролевья и временно оказалась неспособна к активным антирусским действиям. Швеция в одиночку не была особенно опасна.

Безусловно, на решение Ивана отменить опричнину повлияло и то, что благодаря предоставленным возможностями социального лифтинга, она впитала в себя большое количество проходимцев - типичных продуктов разлагающегося феодального общества, не знающих таких понятий, как "общее благо" и "служение родине".

Еще в 1571 на многих провинившихся опричников были наложены огромные штрафы, которые они должны выплатить земцам. Опричники, повинные в преступлениях, были казнены, как князь Василий Темкин и Григорий Грязной, или сосланы на опасный крымский рубеж, как Василий Грязной.

В то же время многие положительные черты опричнины сохранились и в более поздний период. Разделение управляющих органов на "земщину" и "не-земщину" продолжало существовать. "Не-земщина" стала именоваться "двором". В списках "двора" на получение жалования от 1573 г. числятся почти все люди, которые были в опричнине в предыдущем году, 1877 человек, в том числе работники Бронного, Конюшего и Сытного приказа.

Осталось и разделение земель, только "опричные" теперь назывались "дворовыми". Среди дворовых земель были Суздаль, Торопец, Бежецкая пятина, Дорогобуж, Белев, Обонежская пятина, Ярославль, Шелонская пятина, Романов, Кашин, Себеж, Красный, Опочка, Козельск, Перемышль, Лихвин. В состав дворовых земель, в основном, попали земли, которые ранее были в составе опричной части государства.

В 1575 раздел государственного аппарата был произведен открыто - "двор" управлялся непосредственно Иваном Грозным, а "земщина" находилась в управлении Симеона Бекбулатовича (внука знаменитого Ахмат-хана), земских бояр и земских приказов. Симеон Бекбулатович возглавил Боярскую думу и получил титул "великого князя"; царского титула, вопреки расхожим мнениям, Иван ему не передавал. Разделение земель и властей напоминало отчасти деление Речи Посполитой на "корону" и "великое княжество литовское" - каждая из этих частей имело собственных канцлеров, гетманов и т.д.

Земский собор, состоявшийся в Москве в этом году, во многом занимался вопросом перераспределения служилых людей между "двором" и "земщиной". В разделении функций верховной власти между царем и Симеоном Бекбулатовичем играл роль и военный фактор: значительную часть времени Иван Васильевич проводил в боевых походах, и в Ливонии как раз готовилось крупное русское наступление.

После низложения Симеона "двор" не был упразднен, а лишь подвергся реорганизации. В ведении "дворового" правительства остались почти все территории прежнего "двора", включая Псков и Ростов, а также Поморье с Двинской землей, Козельск, Вологда и Каргополь. То есть, в основном, бывшие опричные земли. Во "дворе" функционировали такие приказы, как Двинская четверть, "дворовый" Большой приход, "дворовый" Разряд и т. д. Они располагались отдельно от земских приказов. В военных ведомостях 1577-1579 гг. также разграничивались "дворовые" и "земские" чины.

В возобновлении разделения надо видеть не чудачества царя, а очевидную неоднородность русских земель. Разные формы землевладения, разное развитие торгово-промышленного класса предопределяли раздельное управление. К "дворовой" части отходили земли с развитым общинным самоуправлением и торгово-промышленным классом, преимущественно северные. Эти земли лучше представляли централизованное государство. "Опричнина", а вслед за ней "двор" были мостом из феодализма в Новое время.

В определенном смысле "двор" существовал и много позднее, в петербургское время, когда в дворцовом ведомстве находились государственные крестьяне. И дворцовые земли, населенные государственными лично свободными крестьянами, во многом совпадали с теми землями, которые находились в опричнине при Иване Грозном.

15.6. Итоги опричнины

 

Опричнина была революционной формой чрезвычайного положения, когда в напряженной борьбе схлестнулось старое и новое, носители национального развития и представители отживающей феодальной системы. В грубый и жестокий век она потребовала больших жертв и затронула много невинных людей.

Как нельзя точно обобщил итоги опричнины И.И. Смирнов: "Опричнина окончательно и навсегда сломила боярство, сделало невозможным реставрацию порядков феодальной раздробленности и закрепила основы государственного строя Русского национального государства."

Не могу не упомянуть оригинальное мнение историка И.И. Полосина, который видел две опричнины - царскую и боярско-княжескую. И царская опричнина ликвидировала боярско-княжескую опричнину вместе с княжеско-боярскими дворами. Таким образом царская опричнина укрепила земский строй русского государства, крестьянские и посадские общины. Об укреплении земского строя в период правления Ивана Грозного писал и крупнейший специалист по истории крестьянства профессор И.Д. Беляев.

В результате опричной революции феодальная знать изрядно поредела, лишилась внутренних связей и растворилась в массе новых людей, поднявшихся наверх, таких как Годуновы и Романовы, чьи интересы были полностью связаны с интересами централизованного государства.

Даже цареборцы А.А. Зимин и А.Л. Хорошкевич замечали такой результат опричнины, как "ликвидацию удельно-княжеского сепаратизма" и "разрушение твердынь феодальной децентрализации"

Таким образом, Иван IV, проводя свою "революцию сверху", разрушает отжившую, но цепкую и жадную феодальную систему - схожие процессы, но с еще большей кровью, идут и в Западной Европе. Жертвами этого разрушения за все время царствия Ивана IV , за 37 лет, становится около четырех тысяч человек (наиболее реальная оценка, базирующаяся на синодиках и других документах).

Удивительно, но до масштабного карамзинского промывания мозгов, русские образованные люди хорошо понимали суть деяний царя Ивана. Историк XVIII века И.Болтин писал, что Иван Грозный уничтожил "самодержавное владение вельмож".

Европейская история XVI века показывает нам достаточно примеров масштабного истребления людей, предпринимаемого во имя уничтожения феодальных порядков или просто из корыстных интересов правящего слоя. Достаточно вспомнить виселицы для согнанных с земли крестьян, охоту на ведьм и еретиков, замену "ленивых" индейцев на "трудолюбивых" негров.

Однако, история Европы XVI века - всего лишь история (из которой, как изюм из булки, нынче вытаскиваются страшилки про ведьм и вампиров), ее используют как повод для изготовления киношной лажи, а история России того же века - это намного больше, чем история, это - актуальная политика. Пропагандные мифы, извращающие русскую историю XVI века - имееют крайне высокое употребление в западной прессе, особенно англо-американской и польской. И что самое печальное, становятся все более популярными и в прессе российской.

Царь Иван был безусловно жестоким человеком и эмоциональный склад его личности не соответствовал образу идеального правителя. Но жестокость его деяний вполне соответствовал нравам, психологии того времени, когда уничтожение являлось основным способом разрешения конфликтов, как на государственном, так и на бытовом уровне. Скажем, "гуманный" европейский суд давал "вышку" за кражу курицы, отправлял на сожжение женщин и детей, подозреваемых в "ведовстве", и те же европейцы сбегались на зрелище жестокой казни типа варки фальшивомонетчика в масле, как на финальный футбольный матч.

Энергии и государственной силы в Иване IV было предостаточно, она перехлестывала через край, порой сметая и невинных людей - но мы должны понимать психологию человека XVI века, лишенного чувствительности и не растворяющего ярости в рефлексии. Скажем, средняя праздничная ночь в итальянском городе эпохи возрождения дает 60-70 убитых ножом и шпагой. Незаконнорожденный сын папы римского Александра VI Борджиа во время званного обеда в Ватикане оскорбляет знатного человека, тот отвечает колкостью - и "наместник Бога на Земле" велит немедленно повесить острослова на глазах у едоков.

Иван Васильевич жил в кровавом и беспощадном мире, где все государства стояли на костях, от самого своего создания. Англия выросла на умерщвлении кельтского населения. Германская Пруссия -- на уничтожении балтских и славянских племен. Жестокость Ивана Васильевича выглядела скромно на фоне коллег-королей и бледно даже на фоне небольшого немецкого епископства, где инквизиторская тройка могла за пару лет сжечь несколько тысяч "ведьм". Так что давайте не упиваться страшными сценками "Иоанновых казней", чем занимаются последние двести лет русские историки и литераторы, а думать о том, что дал своей стране этот человек и что он хотел дать.

Любить Ивана Грозного современный человек, конечно, не обязан, слишком уж велика материальная и психологическая пропасть между нашей и его эпохой. Не может быть и речи о прямом восстановлении каких-то государственных форм, существовавших в его эпоху - это все далекое прошлое, с давно ушедшими нравами, обычаями, давно отжившими технологиями.

Однако понимать деяния основателя московского царства и его эпоху - это долг каждого думающего образованного человека, если он считает себя русским или россиянином.

Если мы будем понимать причины введения опричнины в далеком 1565, то это вовсе не означает, что мы хотим ее ввести заново в 2008 году. Просто надо ощущать, что это часть нашей истории и стыдиться тут нечего. Современные рафинированные англосаксонские демократы гордятся своим происхождением от залитых кровью "круглоголовых" бойцов Кромвеля, а респектабельные французские республиканцы не стесняются своего происхождения от бешенных республиканцев Марата и Робеспьера. И нынешние, такие гуманные, католические отцы совсем не стараются откреститься от своих предшественников, сжигавших в 16 веке детей и беременных женщин. Так что, если бы существовали современные опричники, то их трудовой день ничем бы не отличался от трудового дня современного демократа, республиканца и патера. Ведь эпоха-то нынче другая, гуманизированная материальным благополучием, а не нравственностью...

Г-н Флоря в вузовском учебнике "История России" сетует, что Иван Грозный введением опричнины не дал стране превратиться в сословно-представительскую монархию на манер Речи Посполитой, что, по мнению этого историка, принесло бы России процветание.

Тут не надо никаких "если бы да кабы". Реальная история Речи Посполитой наглядно продемонстрировала "преимущества" аристократического строя. Это государство скончалось в конце XVIII века, не приходя в сознание.

Нам незачем изливать токсины на эпоху Ивана Грозного и каяться за "преступления опричнины". Иван Грозный не был богом, всемогущим и всеведущим. Он, со всеми своими человеческими достоинствами и недостатками, являлся главой мобилизационного государства, которое было инструментом выживания и развития нации.

Поделиться: 


Book | by Dr. Radut