Перейти к навигации

§ 6. Заключение

Это парадоксальное явление можно понять только предположив, что идея смерти человечества может быть привлекательна людям, что стремление к самоуничтожению, хотя бы как одна из многих тенденций, играет роль в истории человечества. И такая гипотеза действительно находит много подтверждений, причем в явлениях, играющих существенную роль в духовной жизни человечества, каждое из которых и само, независимо от социализма, естественно приводит к подобному выводу. Сейчас мы приведем некоторые из них.

Те явления, на которые мы хотим обратить внимание, относятся к грандиозному и древнему религиозно-философскому течению: пессимизму или нигилизму. В различных вариантах этих учений либо смерть человечества и гибель вселенной рассматривается как желательная цель мирового процесса; либо — основной сущностью мира объявляется Ничто, а целью ставится постижение всего сущего как его отражения. В. Соловьев, посвятивший понятию пессимизма статью (109, т. X, с. 254–258), выделяет безусловный пессимизм, который соответствует интересующему нас течению. Его первое полное выражение содержится в буддизме. В той же статье Соловьев характеризует буддизм как учение о «четырех благородных истинах»:

«1) существование есть мучение,

2) причина его есть безмысленное хотение, не имеющее ни основания, ни цели,

3) избавление от мучительного существования возможно через уничтожение всякого хотения,

4) путь такого избавления ведет через познание связи явлений и соблюдение совершенных нравственных заповедей, данных Буддой, а конец его есть Нирвана, полное „погашение“ бытия»

( (109, т. XIV, с. 254).)

Является ли Нирвана (буквально «угашение») действительно переходом в «ничто»? Взгляды самого Будды на этот вопрос истолковывались по-разному. Макс Мюллер, например, считал, что Нирвана для самого Будды есть завершение, а не уничтожение бытия, полагая, что религия, предлагающая ничто в качестве конечной цели, не могла бы существовать. Г. Ольденберг в своей книге (158) посвящает раздел рассмотрению этого вопроса. Он приводит ряд рассказов, характеризующих отношение Будды к тому, существует ли Я и что такое Нирвана. Содержание их одно: Будда отказывается отвечать на такие вопросы, своим авторитетом запрещает ученикам размышления об этом. Но какой смысл сквозит в этих ответах? Автор считает:

«Если Будда избегает отрицать существование Я, то делает это лишь для того, чтобы не смутить недальновидного слушателя. В этом отрицании вопроса касательно бытия или небытия Я сквозит именно ответ, к какому неизбежно приводят все посылки буддийского учения: Я (воистину) не существует. Или, что одно и то же: Нирвана — это просто уничтожение».

«Но понятно, что мыслители, постигшие и усвоившие себе это воззрение, не желали возвести его в официальный догмат буддийской общины».

«…официальное церковное учение остановилось на том, что по вопросам: существует ли Я, живет или не живет по смерти Совершенный Святой — Великий Будда не дал никакого поучения»

( (158,с.227).)

То, что Будда оставил без ответа вопросы о существовании Я и о природе Нирваны, — естественно привело к различным толкованиям этой проблемы в рамках буддизма. Две основные буддийские секты — хинаяна и махаяна — дают на вопрос о Нирване противоположные ответы. В хинаяне Нирвана считается прекращением деятельности сознания. Современный индийский автор так характеризует учение хинаяны:

«В хинаяне Нирвана истолковывается негативно, как угасание всякого бытия»

( (159, с. 506).)

«Этот взгляд отражает усталость и отвращение к нескончаемой борьбе за становление, выражает облегчение, находимое в простом прекращении всяких усилий. Хинаяна не является обычной доктриной. Ее вдохновляет своего рода ненависть к миру»

( (159, с.505).)

В махаяне Нирвана понимается как слияние с бесконечным, с Великой Душой вселенной, но не отождествляется с уничтожением существования.

Однако именно к направлению махаяны принадлежал Нагард-жуна (живший где-то около начала нашего летосчисления), последователей которого — мадхьямиков — иногда называют нигилистами. Он исходит из положения, согласно которому то, что непонятно, — не реально. И доказывает затем, что непонятны, необъяснимы:

движение и покой, время, причинность, понятия части и целого, душа. Я, Будда, Бог и вселенная.

«Нет Бога вне вселенной, и нет вселенной вне Бога, и оба они в одинаковой степени — только видимость»

( (159, с. 561).)

«Нет смерти, нет рождения, нет различия, нет постоянства, нет множества, нет входящего, нет уходящего»

( (159, с. 562).)

«…все вещи имеют характер пустоты, они не имеют ни начала, ни конца, к ним не применимы моральные категории, они не несовершенны и не совершенны, поэтому, о Сарипутта, эта пустота не имеет ни формы, ни восприятия, ни названия, ни понятия, ни знания»

( (159, с. 563).)

В Китае к направлению нигилизма можно отнести философию Лао-цзе (VI в. до Р. Х.) (учение о тао или дао, то есть пути). В ней мы встречаем проповедь прекращения всякой активности, остановки всех форм движения:*

«Единственная вещь, которой я боюсь, — это быть деятельным».

«Человек, знающий тао, не говорит: тот, кто говорит, не знает тао; человек, который знает тао, замыкает свои уста, он закрывает уши и глаза, он пода вляет свою деятельность, он отрешается от всех связей, он умеряет свой свет, он уподобляется идиотам:

тогда можно сказать, что он похож на тао; он недоступен для милости и для немилости, для выгоды и для убытка, для чести и бесчестья, поэтому-то он и есть самый почетный человек во всей вселенной».

«Тот, кто знает тао, не может быть ученым, а тот, кто учен, не знаеттао».

«Если человек избавится от света ума, то он может стать свободным от всякой немощи».

«Откажись от ученья и избавишься от печали».

«Когда люди потеряли тао, они приобрели добродетель; потеряв добродетель, приобрели человеколюбие; потеряв человеколюбие, приобрели справедливость; потеряв справедливость, приобрели вежливость; потеряв вежливость, приобретают насилие».

«Если вы откажетесь от мудрости и бросите благоразумие, то народ станет во сто крат счастливее; если вы откажетесь от человеколюбия и бросите справедливость, то народ вернется к сыновнему благочестию и к родительской любви; если вы откажетесь от уменья и бросите приобретенье, в народе исчезнут воры и разбойники».

«Если бы я управлял народом, то я заставил бы его вернуться к употреблению тесемок с узлами».*

«Мудрый и святой человек постоянной всячески заботится о том, чтобы сделать народ вполне невежественным и лишенным желаний. Он старается, чтобы люди знающие не смели действовать, он ко всему прилагает бездействие, и тогда все управляется самым лучшим образом».

«Все вещи на свете родились из бытия, само же бытие родилось из небытия».

«Разрушение в небытие — вот движение тао, немощь — вот действие тао».

«Тао есть пустота».

В другом духе настроение «безусловного пессимизма» выражено в древнескандинавской мифологии, известной нам по собранию песен «Старшей Эдды»

(160). Там (и особенно в песне «Прорицание Вельвы») мы видим картину мира, где правят боги, олицетворяющие силы порядка и жизни, а стихийные и разрушительные начала, воплощенные в Волке, сыне Локи, скованы волшебной сетью. Но в назначенный час Волк вырывается и пожирает солнце, мировой Змей подымается со дна океана и побеждает бога Тора. По морю плывет корабль, построенный из ногтей мертвецов: он везет великанов, вступающих в бой с богами. Все люди гибнут, небо раскалывается, земля тонет в море, и звезды срываются с неба. (Заключительные строфы этой песни, рисующие рождение нового мира, столь резко расходятся с остальным ее содержанием, что кажется правдоподобным мнение тех исследователей, которые видят в них позднейший текст, возникший, быть может, под влиянием христианства.)

Возвращаясь к статье Соловьева о пессимизме, мы находим там среди европейских представителей этого течения — Шопенгауера и Гартмана. Шопенгауер считает основной, не сводимой к другим, сущностью мировую волю. Но одновременно всякая воля есть хотение, не удовлетворенное, раз оно стимулирует проявление воли, а значит — страдание. Единство мира постигается в сострадании, которое, углубляясь, ведет к постижению мира как постоянного страдания.

«Воля теперь отвращается от жизни. Человек достигает состояния добровольного отречения, резиньяции, истинного равнодушия и совершенного безволия. Его воля обращается, не утверждает более его собственное, в явлении отражающееся, существо, а отрицает его»*

Целью этого процесса является Ничто, достигаемое через свободный отказ от воли.

«Нет воли — нет представления, нет мира. Перед нами, конечно, остается только ничто. Но то, что противится этому переходу в ничтожество — наша природа — есть ведь только эта самая воля к существованию, составляющая нас самих, как и наш мир. Что мы так страшимся ничтожества или, что то же, так хотим жить — означает только, что мы сами не что иное, как это хотение жизни, и ничего не знаем, кроме него. Поэтому то, что останется по совершенном уничтожении воли, для нас, которые еще полны волей, есть, конечно, ничто; но и наоборот, для тех, в которых воля обратилась и отреклась от себя, для них этот наш столь реальный мир, со всеми его солнцами и млечными путями — есть ничто».

К этой концепции Гартман добавляет идею, что мировой процесс начался первичным неразумным актом воли и состоит в постепенной подготовке уничтожения действительного бытия. Его целью является возвращение в небытие, осуществляемое коллективным самоубийством человечества и уничтожением мира, для чего развитие техники дает соответствующие возможности.

Понятие Ничто, пришедшее в философию из богословия через систему Гегеля, играет в ней в течение XIX в. все большую роль, чтобы в XX в. стать одной из немногих центральных философских концепций. Например, Макс Штирнер заканчивает свою знаменитую книгу «Единственный и его собственность» словами:

«Я — собственник моей мощи, и только тогда становлюсь таковым, когда я сознаю себя Единственным. В Единственном даже собственник возвращается в свое творческое ничто, из которого он вышел. Всякое высшее существо надо мной, будь это бог, или человек, ослабляет чувство моей единичности, и только перед ослепительными лучами солнца этого сознания бледнеет оно. Если я построю свое дело на себе, Единственном, тогда покоится оно на преходящем, смертном творце, который сам себя разрушает, и я могу сказать: Ничто — вот на чем я построил свое дело»

( (161,с.246).)

Однако свое уникальное положение Ничто завоевало в рамках современного экзистенциализма в особенности у Хайдеггера и Сартра. Хайдеггер считает, что индивидуальность человека гибнет в нивелировке и усредненности, выражаемой непереводимым немецким словом man, которые создает общество. Единственной истинной индивидуальностью является смерть, всегда смерть определенного человека, в которой его ничто не связывает с другими. Поэтому подлинное существование человек может обрести лишь в жизни на грани смерти, только в такой жизни, которая является бытием-к-смерти (162, с. 144 и далее). Бытие всякой индивидуальности является, с его точки зрения, всего лишь Noch — nicht (еще не…), как бы периодом несозревшей смерти (162, с. 244). Это касается и бытия вообще, бытие — это ничто, а ничто — само бытие (163, с. 104). Ничто — это граница бытия, определяющая его смысл. Для Хайдеггера ничто — очевидно, активная сила, ибо оно действует, «ничтожествует»

(Das Nicht nichtet). Оно определяет смысл истории, выявляющийся при попытке преодоления бессмысленности бытия и прорыва в ничто.

Центральной категорией является Ничто и в основной философской работе Сартра «Бытие и Ничто».

Именно Ничто связывает сознание и бытие. Оно есть основное свойство сознания:

«Сознание — это такое бытие, для которого в его бытии существует сознание небытия его бытия»

( (164, с.120).)

Сознание проникает в толщу бытия и, как червь в яблоке, выгрызает в нем пустоту. Так как лишь человек стремится сознательно к разрушению, то он и является носителем Ничто.

«Человек — это то существо, посредством которого Ничто входит в мир»

( (164,с.60).)

«Ничто столь тесно связано с человеком, что, согласно Сартру, человеческое бытие-для-себя также является одним из проявлений Ничто»

( (164,с.65).)

«То бытие, через которое Ничто входит в мир, должно быть его собственным Ничто»

( (164, с. 59).)

Интересно, что из этих двух наиболее известных представителей современного нигилизма Сартр примыкает к марксизму, а Хайдеггер (до окончания 2-й мировой войны) — к национал-социализму, причем коммунизм (то есть социализм марксистского направления) он рассматривает тоже как нигилизм, но половинчатый, «неполный» (165, с.с. 145–395).

Вероятно, не случайно такой рост влияния философии нигилизма совпал в Европе и США с необычайным интересом к буддизму, в особенности в виде дзен-буддизма (возникшего из взаимодействий концепций буддизма и даосизма), для которого характерно подчеркивание иллюзорности жизненных проблем, абсурда. Например, Густав Малер в «Песнях об умерших детях» создает образ бессмысленной, все пожирающей смерти, черной дыры, в которую проваливается жизнь. И он в сознании своей близкой смерти пишет «Песнь Земли», которая начинается песней на слова близкого к дзен китайского поэта Ли Бо, все время прерыывающейся рефреном:

«Жизнь — это мрак, и смерть — это мрак».

Но необычайное распространение дзен получил после 2-й мировой войны, особенно в США. Его пропагандирует такой модный писатель, как Сэлинджер. Герой серии его новелл, поучающий своих близких мудрости дзен, кончает жизнь самоубийством — не в качестве акта отчаяния, но как преодоление видимости различия между жизнью и смертью. Дзен является излюбленной философией и у американских битников, часто сравнивающих себя с бродячими монахами.

Пессимистическим является и мировоззрение Фрейда. Он констатирует порочный круг, в который замкнуты общество и человеческая культура: культурная деятельность возможна лишь за счет подавления сексуальности, это увеличивает роль агрессивных и разрушительных сил в психике, а для их обуздания требуется еще большее подавление социальных сил. Таким образом, культура и общество не только органически связаны с несчастьем, они еще обречены на уничтожение. Этому соответствует и взгляд Фрейда на роль «инстинкта смерти», взгляд, оставляющий за жизнью лишь выбор «правильного» пути к смерти. Метод Фрейда, в особенности при обосновании его общих концепций, — очень далек от научно го. Это некоторые чрезвычайно расплывчатые рассуждения, не опирающиеся на какие-либо конкретные факты, которые невозможно проверить, а можно только внутренним чувством принять как убедительные — или отвергнуть. В наше время, когда наука теряет свою роль абсолютного авторитета, такой характер теории Фрейда не воспринимается как недостаток. В связи с близким вопросом — антропологической и исторической концепцией Фрейда, Маркузе пишет:

«Трудности научной проверки и даже логической непротиворечивости очевидны и, возможно, непреодолимы»

( (119, с. 59).)

«Мы используем антропологические рассуждения Фрейда лишь в одном смысле: ради их символического значения»

( (119, с. 60).)

Точно так же и мы, как и в отношении социалистических писателей, можем и концепции Фрейда рассматривать не как непреложные научные истины — но как свидетельства некоторого мироощущения (об объеме влияния которого можно судить по тому успеху, который имел фрейдизм).

Наконец, ту же тенденцию можно увидеть в систематически появляющихся теориях, согласно которым человек — это машина (или животное — это машина). И все аспекты жизни человека (или животного) сводятся к действию некоторых простейших сил. Так, Декарт высказал мнение, что животное — это автомат, не способный думать. Эту идею развил Ламетри в книге L'homme machine («Человек машина»), где он утверждает, что «человеческое тело — это самозаводящаяся машина», а также распространяет этот принцип и на человеческую психику. В более позднее время идея Декарта нашла осуществление в теории тропизмов Лёба, согласно которой действия организма определяются некоторыми простыми физическими факторами (например, изгибание стебля растения к солнцу объясняется тем, что под влиянием солнечного света тормозится рост обращенной к солнцу части стебля). Эта теория рассматривает организм, по словам Дембовского, «как подобие марионетки, каждое движение которой зависит от того, что какой-то внешний фактор потянет за соответствующую ниточку» (166, с. 55). Подобные взгляды вновь стали популярны во второй половине нашего века под влиянием создания электронных машин. Все эти теории, сходясь на том, что человек (или животное) является машиной, полностью расходятся друг с другом в том — какая это машина: механическая, электрическая или электронно-вычислительная. А так как все эти объяснения не могут быть верными, то очевидно, что исходным является общий для всех них априорный принцип, откуда-то проистекающее стремление доказать, что человек есть машина.

 

Выводы, к которым нас привело рассмотрение социализма, подтверждаются, как мы видим, и рядом независимых аргументов. Сформулируем эти выводы.

а) Идея гибели человечества — не смерти определенных людей, но именно конца всего человеческого рода — находит отклик в психике человека. Она возбуждает и притягивает людей, хотя и с разной интенсивностью, в зависимости от характера эпохи и индивидуальности человека. Масштабы воздействия этой идеи заставляют предположить, что в большей или меньшей мере ему подвержен каждый человек: здесь проявляется универсальное свойство человеческой психики.

б) Эта идея проявляется не только в индивидуальных переживаниях хотя бы и большого числа отдельных личностей — она способна объединять людей (в отличие, например, от бреда), то есть является социальной силой. Стремление к самоуничтожению можно рассматривать как элемент психики ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

в) Социализм — это один из аспектов стремления человечества к самоуничтожению, к Ничто, а именно — его проявление в области организации общества. Последние слова «Завещания» Жана Мелье

«Этим Ничто я здесь и закончу»

выражают, используя любимый оборот Фейербаха, «последнюю тайну» социализма.

Мы пришли к такому взгляду на социализм в попытке понять это явление, снять те противоречия, которые бросаются в глаза при первом знакомстве с ним. И теперь, оглянувшись назад, мы можем убедиться, что эта точка зрения действительно объясняет большое число особенностей социализма, на которые мы обращали раньше внимание. Понимание социализма как одного из проявлений стремления человечества к самоуничтожению делает понятной его враждебность индивидуальности, стремление уничтожить те силы, которые поддерживают, укрепляют человеческую личность: религию, культуру, семью, индивидуальную собственность. С этим согласуется стремление низвести человека на уровень детали государственного механизма, доказать, что человек реально существует лишь как проявление неиндивидуальных сил — производства или классовых интересов. Взгляд на человека как на орудие в руках других сил, в свою очередь, дает возможность понять поразительную психологию вождей социалистических движений: с одной стороны, готовность и даже стремление стереть свою личность, полностью подчинив ее целям движения (так ярко выраженное в цитированных выше высказываниях Пятакова и Троцкого), а с другой — полный упадок воли, отказ от своих убеждений в случае поражения (отречения Мюнцера и Бокельзона, «Исповедь» Бакунина, поведение Зиновьева, Бухарина и др. на процессах и т. д.). Действительно, если орудие больше не нужно использующей его силе, то теряется всякий смысл его существования, в душе человека иссякает источник мужества и силы духа (Бакунин, например, до или после заключения воспринимается как совсем другой человек, чем вконец разбитый и унижающийся автор «Исповеди». А Бухарин в своем крике сердца — «Завещании» — говорит, что не имеет никаких расхождений со Сталиным и притом уже давно, тем самым перечеркивая всю свою деятельность и даже лишая себя права протестовать против своего расстрела — ибо и это было бы расхождением). Укладываются в эту точку зрения и призывы ко всеобщему разрушению, и притягательность разрушительных сил — войн, кризисов, и привлекательность личной смерти, идеи Ничто.

Тот же запас фактов, приведший нас к изложенной выше точке зрения, дает возможность усмотреть некоторые характеристики того, каков механизм действия силы, воплощением которой является социализм, по каким каналам она воздействует на отдельные личности.

Прежде всего мы, очевидно, имеем здесь деятельность, не руководимую осознанной целью. Положение о стремлении человечества к самоуничтожению как основном стимуле социализма мы извлекли из многоступенного анализа социалистической идеологии, а не из произведений социалистических мыслителей или лозунгов социалистических движений. По-видимому, люди, охваченные социалистической идеологией, столь же мало руководствуются осознанно этой целью, как поющий соловей — заботой о продолжении рода. Воздействие же идеологии на человека осуществляется через его эмоциональные переживания, делающие для него эту идеологию привлекательной, заставляющие идти на жертву ради нее. К числу таких переживаний относится подъем духа, воодушевление, которое испытывают участники социалистических движений. Этим объясняется другая сторона психологии вождя социалистического движения, проявляющаяся, когда он находится в гуще борьбы: неисчерпаемый, казалось бы, запас сил, кипучая деятельность памфлетиста, агитатора и организатора, характерные для этой поразительной и типичной, проходящей через многие века фигуры.

И по той же причине — что основной механизм действия социалистической идеологии подсознателен и эмоционален — разум, рациональное обсуждение и сопоставление с фактами и логикой всегда играли в ней подчиненную роль. Социалистические учения мирятся с противоречиями с легкостью, напоминающей концепцию действующего вне принципа противоречия «пралогического» первобытного мышления, некогда предлагавшуюся Леви-Брюлем. Столь же мало реагируют они на то, что их выводы радикально расходятся с опытом — и поразительным образом это нисколько не уменьшает их действенности.

Замечательным примером, в котором отражаются все эти черты, является судьба марксизма. Многочисленные противоречия, каждого из которых было бы достаточно, чтобы доказать несостоятельность научной теории, были публично указаны, часто известными мыслителями, слова которых в других случаях не проходили незамеченными. Например, то, что концепция диалектического материализма противоречива, ибо приписывает материи логическую категорию — диалектику (Бердяев), или то, что детерминированность исторического процесса, постулируема я марксизмом, противоречит его же призыву к воздействию людей на историю, что равносильно сознательному решению вертеться с землею вокруг солнца (Штам млер, 167). С. Булгаков переформулирует это так: «марксизм предсказывает наступление социализма, как астрономия — лунное затмение, и для осуществления этого лунного затмения организует партию». Самое сердце марксистской концепции — трудовая теория стоимости — была уничтожена работами австрийской школы, в частности, Бём-Баверка, политическая экономия полностью от этой теории отказалась, — но марксизм и без этого своего сердца оказался вполне жизнеспособным существом.

Столь же поразительна реакция марксистской мысли на экспериментальную проверку марксизма, так широко осуществленную историей за протекшее столетие. Вот, например, статья профессора Мичиганского университета (Энн Арбор) Рапопорта (168, с. 30–59). Он приводит ряд предсказаний марксизма, опровергнутых историей, и рассматривает такую гипотетическую точку зрения: «Можно объявить, что теория опровергнута». Однако, говорит автор, эта точка зрения притягательна для людей, которые подозрительно относятся к любой теории, основывающейся на общефилософской концепции (например, Бердяев, Булгаков, М. Вебер или Ясперс). Переходя к конкретным предсказаниям, автор вполне признает, что прогноз абсолютного обнищания в капиталистических странах не оправдался. Но если взглянуть в мировом масштабе, то разрыв между богатыми и бедными странами увеличился. Правда, отсюда «не следует с необходимостью (подчеркнуто нами — авт.) подтверждение марксистского понимания истории. Но возникает известная возможность нового понимания жизнеспособных понятий марксистской теории для нужд нашего времени». Так, после этих, находящихся по ту сторону логики рассуждении, все же остается неясным: верна ли марксистская теория в свете ее исторической проверки? Но избегая ответить на этот вопрос, автор уже без всяких доказательств принимает, что в каких-то своих частях (как будто из стройного мировоззрения можно сохранить одни части и отбросить другие) — она «жизнеспособна».

Или более известный пример — Ж. П. Сартр, объявивший в период расцвета сталинизма, что проникающие на Запад сведения о концентрационных лагерях в СССР следует игнорировать, так как это может привести к отчаянию французского пролетариата (сообщается в книге Р.Конквиста «Великий террор»). Сейчас он считает советский марксизм «репрессивным» и «бюрократическим», а о французском рабочем классе говорит: «Что представляет из себя рабочий класс, который не революционен? А он не революционен»

(143, с. 166). Но в чем же были неверны его рассуждения 50-х годов? Об этом он не сообщает. Да и принципиально новых фактов за это время, как будто, не обнаружилось. Поэтому изменение его точки зрения нельзя отнести за счет рационального понимания ситуации, да и его новое увлечение «прямой демократией» в Китае не производит такого впечатления, ибо оставляет без ответа самые простые вопросы: почему подробности «прямой демократии» надо так тщательно скрывать от иностранцев, почему иностранным корреспондентам запрещено даже читать вывешенные на стенах «дацзыбао»?

Все эти черты подсказывают сопоставление той силы, которая проявляется в социализме, — с ИНСТИНКТОМ. Инстинктивные действия тоже имеют эмоциональную окраску, их выполнение вызывает чувство удовлетворения, а невозможность их выполнить (отсутствие особых сигналов, «включающих» эти действия) — беспокойство, так называемое «состояние поиска». У человека одно из распространенных инстинктивных действий (связанное с защитой высших для него ценностей) описывается в этологии как «состояние воодушевления». Такие инстинкты плохо соединяются и даже несовместимы с пониманием: если некоторой цели животное может достигнуть при помощи действий, основанных на понимании, оно никогда не пользуется для той же цели инстинктивными действиями. Инстинктивные действия не корректируются достижением цели, они не возникают в результате обучения. У человека влияние инстинкта обыкновенно понижает критическую способность (например, у влюбленного), аргументы, вступающие в конфликт с целями, к которым стремится инстинкт, не только не оказывают действия, но осуждаются как низменные. Поэтому предложенный Фрейдом термин — «инстинкт смерти» — отражает многие черты того стремления человечества к самоуничтожению, которое, согласно изложенной выше точке зрения, является движущей силой социализма (именно сам термин, но не содержание, вкладывавшееся в него Фрейдом, о котором мы уже говорили выше и продолжим его обсуждение ниже). Конечно, такой термин может применяться весьма условно, с оговоркой, что он лишь частично описывает явление. Главным образом, по двум причинам. Во-первых, здесь речь идет не об инстинкте отдельных людей, но — всего человечества, которое в этом случае трактуется как некоторая индивидуальность. Очевидно, что такой подход требует весьма основательного обоснования. Во-вторых, инстинкт предполагает достижение некоторой цели, полезной для индивида или хотя бы для рода. Такое представление очень трудно связать с «инстинктом смерти», и пока не будет установлено, что стремление к самоуничтожению играет для человечества какую-то полезную роль, аналогия с инстинктом должна рассматриваться как частичная, иллюстрирующая лишь некоторые стороны этого явления.

Такие категории, как стремление к самоуничтожению или «смерти» ассоциируются с дуализмом, с концепцией двух равно-мощных сил — «инстинкта жизни» и «инстинкта смерти», — определяющих течение истории. Было бы печально, если бы высказанные нами взгляды сводились к разновидности дуализма, ибо дуализм является, по-видимому, неустойчивым, распадающимся мировоззрением. В этой работе, например, мы встречались с двумя дуалистическими концепциями. Одна — это религия манихеев и катаров, принимавшая, чтобы объяснить явление зла, существование доброго и злого бога. Но в силу логики этой религии добрый бог изгонялся из мира, а вместе с ним исчезало и всякое основание для существования в мире добра. Исследователь этой религии Рэнсимен считает, что исходя из необъяснимости зла, катары пришли к необъяснимости добра (11,с.175).

Удивительно похожую эволюцию проделала другая дуалистическая теория — фрейдизм. Фрейд начал с утверждения универсальной роли сексуальности — элементарно-жизненной силы. Развитие этого взгляда привело его к дуалистической концепции двух сил: «инстинкта жизни» или Эроса, совпадающего с широко понимаемой сексуальностью, и противоположного ему «инстинкта смерти» или Танатоса. Но постепенно роль «инстинкта смерти»

(или «принципа Нирваны») все увеличивается. Фрейд называет его «доминирующей тенденцией всей умственной жизни и, может быть, нервной деятельности вообще»

(«Я и Оно»). Маркузе обращает внимание на место в работе «По ту сторону принципа удовольствия», где «принцип удовольствия» описывается как «выражение» «принципа Нирваны». Там же говорится, что «жизнь есть лишь длинный обходной путь к смерти». Маркузе высказывает оценку концепции Фрейда, почти в точности совпадающую с цитированным выше суждением Рэнсимена о дуализме катаров:

«Неспособность обнаружить в основоположной структуре инстинктов чего-либо, что не есть Эрос, монизм сексуальности — неспособность, являющаяся, как мы увидим, верным признаком истины, — теперь, по-видимому, превратилась в противоположность: в монизм смерти»

( (119, с. 28).)

По-видимому, вообще дуализм является лишь переходной формой от одного монизма к другому — как мы и видели в обоих встретившихся нам примерах. Но те же примеры показывают, что и чистый монизм — признание одной силы, способствующей совершенствованию и развитию, — содержит в себе противоречие. При дальнейшем развитии он приводит к предположению о существовании другой равномощной и действующей в противоположном направлении силы, то есть к дуализму, а потом к монизму этой второй силы. С другой стороны, представление о наличии двух сил, действующих в противоположном направлении, не влечет за собой обязательно признания их равносильности — что является основой дуализма. Чтобы привести пример того, как в принципе такая концепция может избежать порочного круга дуализма, укажем на прекрасный диалог Платона «Тимей». Там развивается представление о двух душах — доброй и злой, — присущих каждому живому существу. Весь космос также является живым существом и тоже имеет две души. Их влияние чередуется, и это сказывается в чередующихся космических катастрофах. Но вне космоса и над ним находится божество — воплощение абсолютного блага.

И, возвращаясь к нашей конкретной теме, мы видим, что стремление к самоуничтожению, проявляющееся в социализме, не только не аналогично или «равноценно» другим силам, действующим в истории, но в корне от них отличается по своему характеру. Например, в противоположность религиозной или национальной идеологии, открыто провозглашающей свои цели, «инстинкт смерти», воплощаясь в социализме, надевает одежды религии, разума, государственности, социальной справедливости, национальных устремлений, науки — но только не открывает свое лицо. По-видимому, воздействие его тем сильнее, чем более его смысл раскрывается подсознательной части психики, но при условии, что сознание о нем не знает.

Более того, в качестве гипотезы, которую мы не можем почти ничем подтвердить и на которой никак не настаиваем, выскажем предположение, что стремление к самоуничтожению выполняет служебную функцию по отношению к другим, созидательным силам истории, что оно чем-то нужно человечеству для достижения его целей. Собственно, единственным рационалным аргументом в пользу такого предположения является та неуклонность, типичная для выполнения естественнонаучной закономерности, с которой различные народы мира, особенно в наш век, подпадают под влияние социалистической идеологии. Это может быть признаком того, что здесь имеется некоторый опыт, через который необходимо пройти всему человечеству. Вопрос заключается лишь в том, на каком уровне протечет этот опыт: как духовное переживание, как физический опыт некоторых народов — или всего человечества? Так, в своих ранних работах В. Соловьев развивал оптимистическую концепцию, согласно которой человечество, чтобы построить свою жизнь на религиозных принципах, должно сначала в крайней форме пережить идею индивидуальности, даже противопоставляя ее Богу, с тем, чтобы потом сознательным актом этой индивидуальности прийти к Богу. С этой точки зрения его интересовали пессимистические концепции Шопенгауера и Гартмана, которые он осознал как признак близкого конца критически-индивидуалистической эпохи, свидетельство духовного переживания смерти, к которой ведет путь безрелигиозного развития. Однако этого чисто духовного опыта оказалось недостаточно. Понял это и сам Соловьев и выразил в своих последних, быть может, самых глубоких, работах.

Последние сто лет, и особенно XX век, принесли социализму неслыханный успех. Это был в основном успех социализма в его марксистской форме. Объясняется это главным образом тем, что марксизм сумел ответить на два вопроса, всегда встающие перед социалистическим движением: где искать «избранный народ», то есть чьи руки будут ломать старый мир? и — каков высший санкционирующий авторитет движения? Ответом на первый вопрос был — ПРОЛЕТАРИАТ, на второй — НАУКА. Сейчас оба ответа оказались недействительными, по крайней мере для Запада. «Пролетариат стал опорой системы», — жалуется Маркузе; «Что такое не революционный пролетариат? А он не революционен», — подтверждает Сартр. И наука потеряла свой престиж, роль непререкаемого авторитета — для этого она стала слишком массовой, перестала быть тайной избранных, да и слишком многие дары науки оказались в последнее время совсем не благодеянием для человечества. Поэтому Маркузе призывает заменить науку утопией, роль разума отдать фантазии. Пока на эти основные вопросы не будут найдены ответы, адекватные новой эпохе, вряд ли можно ожидать успехов социализма, соизмеримых с успехами, выпавшими на долю марксизма. Несомненно, что мысль в этом направлении работает. Например, по-видимому, поиски «избранного народа» составляют смысл так занимающей западные левые движения «проблемы меньшинств»: студентов и учащихся, гомосексуалистов, американских негров, бретонских, аквитанских или других националистов во Франции… И нет сомнения, что ответы будут найдены: об этом свидетельствует тяготение к социализму, охватившее Запад.

Но если предположить, что нужный для человечества смысл социализма заключается в приобретении какого-то определенного опыта, то ведь за последние сто лет на этом пути и был приобретен грандиозный опыт. Прежде всего это глубочайший опыт России, который мы едва лишь начинаем осмысливать. Поэтому в наше время встает вопрос: достаточно ли ЭТОГО опыта? Достаточно ли его для всего мира и особенно для Запада? Да достаточно ли его для России? Сможем ли мы понять его смысл? Или человечеству предстоит пережить его в несравненно большем масштабе?

Несомненно, что и в случае всемирного осуществления идеалов «Утопии», и в бараках всемирного «Города Солнца» человечество МОЖЕТ найти силы, чтобы вырваться на пути свободы, спасти образ и подобие божье — человеческую индивидуальность — найти силы, именно заглянув в раскрывающуюся перед ним бездну. Но будет ли и ТОГО опыта достаточно? Ибо кажется столь же несомненным, что свобода воли, данная и человеку и человечеству, является АБСОЛЮТНОЙ, она включает и свободу в последнем вопросе — в выборе между жизнью и смертью.

Поделиться: 


Book | by Dr. Radut