ОГЛАВЛЕНИЕ

ПЕРИОД VI КОМНИНЫ

Глава I.      Центр и окраины Византийской империи

Глава II.     Состояние империи от смерти царицы Феодоры до вступления на престол Алексея I Комнина

Глава III.   Северная и восточная границы империи. Печенеги и турки-сельджуки  

Глава IV.    Войны с Робертом Гвискаром. Печенеги и турки в 1089—1091 гг.

Глава V.     Побережье Адриатики. Организация сербских земель

Глава VI.   Состояние империи накануне крестовых походов

Глава VII.  О крестовых походах. Первый крестовый поход  

Глава VIII. Последние годы Алексея Комнина. Участие русских в делах Византии  

Глава IX.   Время царя Иоанна Комнина  

Глава X.     Восточные дела  

Глава XI.   Начальные годы царствования Мануила Комнина. Второй крестовый поход

Глава XII. Западная политика Мануила  

Глава XIII. Северная граница. Сербы и угры в XII в.

Глава XIV. Восточная политика Мануила. Турки и христианские государства в Сирии и Палестине  

Глава XV. Последние Комнины. Начало реакции  

ПЕРИОД VII РАСЧЛЕНЕНИЕ ИМПЕРИИ

Глава I.      Норманнский поход. Начальный период движения в Болгарии  

Глава II.     Третий крестовый поход. Фридрих I и славяне 

Глава III.   Освободительное движение на Балканском полуострове. Сербы и болгаре  

Глава IV.   Четвертый крестовый поход 

Глава V.     Центробежные и центростремительные силы в истории Византии 

 

Отдел VI

КОМНИНЫ

 

 

Глава I

 

ЦЕНТР И ОКРАИНЫ ВИЗАНТИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

 

Весьма важный перелом испытала империя в эпоху перехода от Македонской династии к периоду Комнинов. Чтобы составить понятие о той среде, в которой развивались главнейшие события этой эпохи, должно прежде всего рассматривать отдельно области с преобладающим эллинским населением, в которых господствовала византийская административная система, церковное и финансовое управление, противопоставляя их окраинам и тем фемам, где было инородческое население, мало подвергшееся эллинизации.

Весьма любопытно отметить, что обнаружение новых народных и созидательно прогрессирующих начал видно не в центральных эллинских областях, а на отдаленных окраинах, как западных, так и восточных. Всемирно-историческая эволюция делала попытку влиться в области, подверженные греческому влиянию, дав несколько новых зачаточных видов культурных форм, которые с успехом развились на Западе и не получили достаточного питания на Востоке. Эта весьма интересная в истории Византии проблема может быть в настоящее время лишь слегка намечена, хотя можно прямо указать, что пульс исторической жизни переносился от центра к периферии и что на окраинах возникали новые общественные организации и нарождались идеи, которым предстояло влиять на настроения и психологию общественных деятелей в средние века.

Новые веяния идут прежде всего из Италии. Здесь веко­вая борьба с африканскими и сицилийскими сарацинами, которые имели для себя опору в борьбе политических притязаний двух империй и в соперничестве лангобардских князей, нашла себе неожиданное разрешение в усиле­нии в стране пришлого с севера воинственного народа норманнов. Норманнский вопрос принадлежит к числу первостепенных в истории Византии как в XI, так и в по­следующих веках. Поэтому на нем необходимо остано­виться с особенным вниманием (1).

История норманнов в Италии потому занимает важное место, что она всецело входит в историю взаимных отно­шений между Восточной и Западной империей и что в XI в. эти отношения обостряются вследствие споров из-за об­ладания Южной Италией. Обе империи содержали в Юж­ной Италии войска и подкупами и пожалованиями разных привилегий поддерживали партию приверженцев в раз­ных городах. Влияние византийского или германского императора усиливалось или ослабевало, смотря по тому, на чьей стороне в данный момент было больше матери­альной силы и влияния среди лангобардских князей и куда склонялась римская курия. Подобное положение вещей, где равновесие зависело от случайных и часто извне при­ходивших влияний, продолжалось много лет, не давая прочного и обеспеченного преобладания ни той, ни дру­гой партии. Этим положением дела и воспользовались тог­дашние более дальновидные государственные умы, вы­ждав благоприятный момент, чтобы бросить на стоявшую в равновесии чашку весов горсть военных искателей при­ключений, прибывших из Нормандии. Часть норманнов поступила па службу к лангобардским князьям, часть — к греческому катепану.

При царе Василии Болгаробойце влияние Византии в Южной Италии было так значительно, что катепан Боиоян был в состоянии предпринять военную экспедицию по Ад­риатическому морю в славянские земли и возвратился из похода со знатными пленниками из Хорватии, которых отправил в Константинополь. В апреле 1025 г. снаряжена была экспедиция в Сицилию под предводительством евну­ха Ореста, который должен был вместе с катепаном внести войну на остров Сицилию. Смерть царя расстроила пред­приятие, в котором должен был принять участие и сам Ва­силий, и евнух Орест не оказался в состоянии исполнить предстоявшей ему задачи. Когда Орест потерпел в Сици­лии поражение, правительство Константина VIII отозвало его, равно как и катепана Боиояна, назначив на пост кате­пана Христофора, и уже в 1029 г. Роман Аргир послал на место Христофора своего родственника патрикия Пофа, при котором произошли в Южной Италии чрезвычайно важные по своим ближайшим последствиям события. Граф Теано Пандульф и неаполитанский герцог Сергий, оба принадлежавшие к сторонникам Византии, подверг­лись нападениям со стороны герцога Капуи и искали себе союзников против сильного соседа. В это именно время впервые упоминаются норманны в качестве отряда воен­ных людей, с которыми Сергий вступил в соглашение и пригласил их для этого в свое княжество. Райнульф, один из пяти братьев, которые пришли на зов Мели в 1017 г. и приняли участие в его войне с греками, вступил в союз с Сергием, женился на его сестре и в приданое за ней полу­чил на севере Неаполитанской области небольшую мест­ность Lavoro. В 1030 г. здесь построено было укрепление Аверса, которое было окружено рвом и стенами и из кото­рого Райнульф постепенно завладел окрестной плодород­ной областью, составившей колыбель будущего графства. Постройка Аверсы составляет факт первостепенной важности в истории южноитальянских норманнов. Она отмечает заключение периода от 1016 до 1030 г., когда первые авантюристы, пришедши в Италию и не имея еще собственных владений, предлагали свои услуги то ланго­бардским князьям Капуи, Неаполя и Салерно, то настояте­лю Монтекассинского монастыря, имевшему владельчес­кие права над обширными землями, то, наконец, визан­тийскому катепану.

Если и после основания Аверсы норманны состоят еще иногда на службе того или другого князя, то легко заме­тить, что с этих пор норманны преследуют уже свои цели, становясь постепенно частью равными, а в скорости и гос­подами тех самых князей, чьими скромными слугами и вассалами были раньше. Словом, в Южной Италии в зани­мающее нас время происходит процесс, за которым отсту­пают на задний план интересы двух империй и борьба христиан с сарацинами, как будто указанные мировые си­лы обрекли себя на служение маленькой норманнской во­енной колонии.

Между тем необузданное своеволие капуанского герцо­га Пандульфа слишком затронуло соседних князей. Он от­нял владения у монастыря Монтекассино и платил дохода­ми с них наемникам, приходившим из Нормандии; вме­шался в дела Амальфи и старался привлечь это княжество на свою сторону. Но самым искусным шагом Пандульфа было то, что он успел убедить Райнульфа, графа Аверсы, нарушить договор с неаполитанским герцогом и вступить в союз с Капуей. В результате этого соглашения Райнульф по смерти своей первой жены породнился с герцогом Ка­пуи, женившись на его племяннице, и вступил к нему в лен­ные отношения за графство Аверсу. Но между князьями, которых герцог Капуи слишком стеснял своими широки­ми притязаниями, нашелся один, именно герцог салернский Гаймар, которому удалось создать противовес ему при помощи тех же норманнов. Здесь в первый раз появля­ются на сцену сыновья норманнского графа Танкреда Готвиля, Вильгельм и Дрого, вступившие на службу салернского герцога. С 1036 г. составились в Южной Италии две по­литические партии, на одной стороне был салернский герцог с Неаполем и Беневентом, на другой — герцог Пандульф Капуанский с княжеством Гаэта, Амальфи и с цер­ковным княжеством Монтекассино. Окончательное пре­обладание туземным политическим организациям могла дать Византия, смотря по тому, чью сторону стал бы под­держивать катепан, но так как в это время виды византий­ского правительства всецело направлялись на Сицилию, где открывалась возможность успешной борьбы с сараци­нами, то южноитальянские дела развивались помимо вли­яния империи. На этот раз на положение партий имело влияние прибытие в Италию короля Конрада II в 1038 г., который принял к сердцу жалобы на Пандульфа и не мог оставить без удовлетворения просьбу монтекассинских монахов, лишенных Пандульфом своих владений. Хотя герцог Капуи обещался вознаградить все убытки, нанесен­ные монастырю, и давал заложников в исполнение своего обещания, но Конрад решился примерно наказать его и лишил его княжеской власти в Капуе. Все его владения пе­решли в качестве имперского лена к герцогу Салерно. Вме­сте с этим принято было новое решение и относительно графства Аверсы. Граф Райнульф поставлен был в непо­средственную зависимость от герцога Салерно, и таким образом Аверса соединена была с Салерно.

Греческие владения в Южной Италии подвергались большой опасности вследствие образования в стране та­кой политической власти, которая не была связана мест­ными интересами и к которой могли легко примкнуть ан­тивизантийские элементы, давно уже дававшие себя чувст­вовать. Дальнейший ход событий зависел, как сейчас увидим, от той боевой силы, какую представляла собой норманнская военная колония. С точки зрения византий­ской политики, союз с норманнами был бы самым настоя­тельным и в тот момент наиболее выгодным политичес­ким актом, который надолго мог бы обеспечить за Визан­тией власть. Но случилось так, что империя не оценила значения норманнов и оттолкнула их от себя на сторону противников.

Пользуясь ослаблением Фатимидского калифата и раз­дорами между местной сицилийской и берберской афри-канской партиями, византийское правительство пришло к решению организовать морскую экспедицию в Сицилию и сделать попытку освободить этот остров от мусульманского владычества. Это чрезвычайно важное предприятие поручено было в 1038 г. весьма известному в то время и прославившемуся войнами на Востоке патрикию Георгию Маниаку. Для того чтобы дать понятие об обстановке, в ко­торой составлялось это предприятие, заметим, что во гла­ве правительства Михаила IV стоял тогда евнух Иоанн Орфанотроф.

Патрикий Георгий Маниак должен занимать выдающе­еся место в описываемую эпоху. Военную карьеру он сде­лал на Востоке в последние годы царя Василия и преиму­щественно при Романе III. Он был, вероятно, турецкого происхождения и, во всяком случае, не мог похвалиться своими предками. Современник его, писатель Михаил Пселл (2), дает его характеристику:

«Я видел этого человека и удивлялся. Природа щедро наделила его теми качествами, которые необходимы бу­дущему стратигу. Рост его достигал 10 стоп, так что на него нужно было смотреть снизу вверх, как на колонну или верхушку горы. Взгляд его не отличался нежностью и приятностью, но был грозен, как громовой удар. И речь его была подобна раскатам грома, руки же у него были таковы, что хоть колебать стены и разбивать медные двери, движения его напоминали походку льва, и поступь его была благородная. И все другие качества соответст­вовали указанным, а слава о нем даже превосходила его действительные качества. И всякий варвар боялся его, один будучи поражен его внешним видом, другой на осно­вании поразительных об нем слухов».

Итак, когда сицилийский эмир Акхаль, возмутившийся против калифа, был разбит Абдаллахом и искал защиты у катепана Льва Опа (3), этот последний решился выступить в защиту византийской партии в Сицилии. В то же время снаряжена была большая экспедиция под начальством упомянутого героя, прославившегося в войнах на восточ­ной границе. Сухопутные войска сопровождал флот под предводительством царского шурина патрикия Стефана, который должен был крейсировать с восточной стороны острова, чтобы лишить его поддержки из Египта. Георгий Маниак хорошо понимал важность возложенной на него задачи и принял все меры к тому, чтобы собрать под свою команду все силы, какими только могла располагать тогда империя. Так, в его экспедиции принимали участие патрикий и дука Антиохии Михаил Спондила и вспомога­тельные иностранные отряды, которыми с конца X в. ста­ла постоянно пользоваться Византия. Между прочим, в этой войне принимал участие знаменитый герой сканди­навской саги Гаральд, сын Сигурда, который по смерти своего брата короля Олафа II (1030) прибыл в Византию, точно так же русская дружина и лангобарды князя салерн-ского. В числе лангобардских союзников были и норман­ны, между которыми особенной известностью пользова­лись Вильгельм Железная Рука и Дрого, сыновья Танкреда Готвиля, с ними вместе Ардуин, вассал Миланского архи­епископа, также получивший известность со времени это­го похода. Несмотря на превосходные силы, задача оказа­лась весьма нелегкой. Хотя Мессина сдалась в начале вой­ны, но потребовалось около двух лет упорной войны, прежде чем Маниак занял твердое положение на острове. Одержав решительную победу над эмиром Абдаллахом при Рометте, Маниак хотел без труда занять на восточной стороне Сицилии до 13 городов. К началу 1039 г. греки по­дошли к Сиракузам и начали осаду этого весьма укреплен­ного города. Но осада затянулась на долгое время, когда получен был слух о приближении эмира с новым силь­ным войском. Произошла новая и решительная битва при Тройне, на северо-запад от Этны (1040), в которой пере­вес оказался на стороне греческого вождя. После этого де­ла, по-видимому окончательно предавшего остров под власть империи, без труда сдались Сиракузы, оставалось занять Палермо.

Но вместе с тем здесь начала сплетаться интрига, кото­рая испортила так успешно начатое дело и сопровожда­лась отозванием Маниака. Прежде всего Маниак обвинил начальника флота, патрикия Стефана, в том, что он выпу­стил из рук побежденного эмира и дал ему возможность бежать в Египет. Говорят, что в горячих объяснениях со Стефаном он позволил себе не только сильные выраже­ния, но даже оскорбительные действия. За это Маниаку пришлось весьма до поплатиться, так как Стефан имел при дворе сильную поддержку в лице всемогущего Иоан­на Орфанотрофа. В числе обвинений, предъявленных по­том против Маниака, было и то, что он допустил неспра­ведливость при разделении военной добычи. Это слиш­ком оскорбило норманнов, и, между прочим, Ардуина, у которого по приказанию вождя отнят был дорогой конь, принадлежавший ему как военная добыча. Норманны ос­тавили военный лагерь, чувствуя сильное раздражение против византийского главнокомандующего. Вместе с отозванием Маниака положение дел в Сицилии измени­лось не в пользу греков. Мало-помалу арабы всюду начали приобретать силу и теснить греков из занятых ими мест. Только в Мессине держался до 1042 г. протоспафарий Ка-такалон Кекавмен. Вместе с тем началось сильное анти­греческое движение в фемах Апулия и Калабрия, тем бо­лее опасное, что норманны сумели придать ему неожи­данную силу и вредное для Византии направление. Временные заместители Маниака в Сицилии, упомянутый выше патрикий Стефан и назначенный для командования сухопутным войском Василий Педиадит, должны были к концу 1042 г. совершенно покинуть остров и спасаться в Южной Италии.

Так как сицилийские неудачи не могли не иметь по­следствий для положения Византии в Южной Италии, то здесь в ближайшие годы произошли крайне важные собы­тия, объясняемые исключительно падением византийско­го авторитета. Душой антигреческого движения оказался упомянутый выше Ардуин, который, войдя в соглашение с норманнами Аверсы и с салернским герцогом, составил определенный план воспользоваться настоящим момен­том для общего движения против греков Южной Италии с целью окончательного их изгнания. Для успеха этого предприятия Ардуин вошел в доверие катепана протоспа-фария Докиана и убедил его ввиду опасного движения в византийских фемах поручить ему начальствование над некоторыми пограничными городами Апулии, в которых заметно уже было освободительное движение. Центром норманнского движения с конца 1040 г. становится город Мельфи (4). Отсюда начались сношения с графом Аверсы, приведшие к договору, по которому половина завоеван­ных областей должна перейти к Ардуину, другая к норман­нам. Пользуясь благоприятными обстоятельствами, нор­манны начали делать нападения на византийские города. Прежде всего заняли Мельфи, затем Венозу и Асколи. В своем движении против византийского господства нор­манны нашли благожелательную поддержку со стороны местного населения, которое охотно шло навстречу нор­маннам. Мельфи стал на будущее время укрепленным лаге­рем и базой для последующих предприятий. Дерзкая аван­тюра горсти норманнов переходит теперь в большое заво­евательное предприятие. Нарождалась новая империя, которой была суждена 800-летняя продолжительность (5). Катепан Михаил Докиан с теми силами, какие оказались в его распоряжении, пошел навстречу норманнам. На при­токе реки Офанто по имени Оливенто встретились греки с норманнами; хотя последних было не более 2—3 тысяч, но они нанесли сильное поражение грекам в марте 1041 г. Че­рез несколько месяцев новая попытка катепана остано­вить опустошительные набеги врага оказалась неудачной, и он потерял новое сражение на реке Офанто. Наконец, в сентябре того же года норманны в третий раз одержали победу над новым катепаном, который попал в плен, уве­ден в Беневент и отсюда освобожден за большой выкуп. С тех пор положение двух боровшихся за преобладание сил определилось ясно. Захватив в плен катепана и войдя в со­юз с некоторыми из пограничных византийских городов, норманны уже не могли более рассматриваться как бун­товщики или шайка разбойников, и их дальнейшие планы направлялись весьма далеко. Византийскому правительст­ву было необходимо или признать свою слабость, или по­слать новые войска для поддержания своего авторитета в Южной Италии.

Между тем в Константинополе едва ли в состоянии бы­ли за повторяющимися переворотами оценить значение происходивших в Италии событий. Когда в конце 1041 г. смерть постигла Михаила IV Пафлагонянина, престол был предоставлен фавориту царицы Зои Михаилу V Калафату, приходившемуся вместе с тем сыном того византийского флотоводца Стефана, который очернил в глазах прави­тельства патрикия и стратига Маниака. Но спустя не­сколько месяцев, в июне 1042 г., новый придворный пере­ворот выдвинул Константина Мономаха. Еще прежде, од­нако, вступления на престол Мономаха царица Зоя решилась освободить из заключения Маниака и доверить ему защиту византийских интересов в Южной Италии. Вновь прибывший на место действия патрикий Маниак нашел дела в отчаянном положении. Византийская власть поколебалась до такой степени, что измена проникла да­же в главный оплот империи, в крепость Бари. Здесь ви­дим Аргира, сына известного уже по движению 1016 г. Ме­ли, который сносится с норманнскими вождями в Аверсе и Мельфи и составляет вместе с ними план систематичес­кого и одновременного восстания против империи. Аргир провозглашен в начале 1042 г. дукой и князем Италии, а вожди норманнов признали себя его вассалами. Маниак оставался под защитой стен города Тарента, а союзники дошли со значительными силами до Матеры, но не были в состоянии приступить к осаде Тарента. Когда союзники удалились на север, Маниак вышел из Тарента и подверг жестоким реквизициям те города, которые вступили в со­юз с норманнами. Дальнейший ход дел в Южной Италии зависел от неожиданного дворцового переворота, кото­рый, в свою очередь, отразился на деятельности патрикия Маниака и других лиц.

Между прибрежными городами оставался верным им­перии город Трани, который в конце июля 1042 г. под­вергся осаде со стороны Аргира и норманнских его со­юзников. Уже осадные работы далеко подвинулись впе­ред и горожане были накануне сдачи, когда случилось неожиданное и поразившее всех обстоятельство. Аргир приказал поджечь деревянные машины, приготовленные против города, снял осаду и передал греческому предста­вителю не только Трани, но и Бари. Это значило, что Ар­гир изменил норманнам и перешел на службу Византии.

Но рядом с этим совершенно изменяется роль Маниака. Получив известие о происшедшем в Константинополе перевороте и о вступлении на престол Мономаха, Геор­гий Маниак вместе с тем должен был оценить вытекаю­щие отсюда последствия лично для себя. Вместе с Кон­стантином Мономахом восходила звезда Склиров, издавних соперников Маниака, так как сестра Романа Склира, известная Склирена, пользовалась исключительной при­вязанностью нового царя. Весьма легко теперь понять, что прибытие в Италию патрикия Парда и протоспафария Туваки вместе с подарками для Аргира и с большими денежными суммами обозначало перемену в админист­рации Южной Италии и в командовании войсками. Ма­ниак приказал убить обоих доверенных лиц, когда они высадились в Отранто, и провозгласил себя императо­ром. Весьма вероятно, что цель его заключалась в том, чтобы подать руку норманнам и при их содействии укре­пить за собой владение Южной Италией; но его имя было весьма непопулярно как среди норманнов, так и в грече­ских городах, и попытка его войти в соглашение с анти­греческой партией не имела успеха. Гораздо лучше вос­пользовались норманны новыми событиями. Поняв, до какой степени непоследовательна политика византий­ского правительства и как частая смена административ­ных и военных чинов вредит авторитету самой империи, норманнские вожди пришли к мысли, что они не нужда­ются более ни в лангобардских князьях, ни в император­ском катепане для ведения в Италии самостоятельной по­литики. В этих соображениях осенью 1042 г. избран был вождем с титулом графа Апулии старший сын Танкреда Готвиля Вильгельм по прозванию Железная Рука. Но так как было необходимо, чтобы один из местных князей дал инвеституру новому графу Апулии, то норманны обрати­лись к салернскому герцогу Гаймару, который охотно принял графа Апулии в ленную зависимость и обязался защищать как те области, которые уже были отняты у гре­ков, так и имеющие быть завоеванными в будущее время. В то же время за графа Вильгельма вышла замуж племянница герцога. Тогда же герцог Гаймар и Райнульф, граф Аверсы, в сопровождении блестящей свиты из норман­нов отправились в Мельфи, где в начале 1043 г. происхо­дил раздел части Апулии, уже завоеванной норманнами, между 12 вождями. Райнульф получил Сипонто и святи­лище на горе Гаргано, т. е. монастырь св. Михаила, кото­рый пользовался особенным почтением норманнской колонии. Что касается 12 городов, выделенных 12 гра­фам, то весьма вероятно, что в 1043 г. они еще не все бы­ли во власти завоевателей. Асколи, Веноза и Лавелло прежде других подпали власти норманнов, точно так же Монтепелозо и Ачеренца. Мельфи оставался в общем вла­дении как центральный пункт норманнского владычест­ва. Хотя занятые норманнами города были на значитель­ном один от другого расстоянии, но они были хорошо укреплены и имели важное положение, откуда норманны могли господствовать над главными дорогами, ведущими к Адриатическому морю. Так, Вильгельм Железная Рука, завладев Матерой, мог всегда угрожать Таренту.

Вследствие указанного положения дел ясно обознача­лось в Южной Италии преобладание норманнских вождей и сюзерена их салернского герцога. Небольшая часть тер­ритории находилась еще под властью Аргира, который господствовал над Бари и Трани. Для патрикия Георгия Маниака не оставалось другого выбора, как покинуть Италию. Ближайшей его целью становится перебраться на берега Адриатического моря в Отранто, так как в Таренто ему уг­рожал императорский флот, прибывший с новым катепаном патрикием Феодороканом. Весьма любопытно, что Маниак переправился из Южной Италии на противопо­ложный берег Адриатики и пристал к Дураццо[1]. Все застав­ляет думать, что здесь он нашел себе приверженцев среди местного населения, т. е. среди славян и албанцев, между которыми не затихало движение против Византии. Подня­тое им здесь восстание, распространившееся на Македонию, заставило правительство Константина Мономаха вступить с самозванцем в переговоры. Но Маниак, питая надежду на успех, продолжал движение вперед и угрожал Солуни. Тогда против него было послано войско, и хотя происшедшее сражение окончилось в пользу самозванца, но он сам был поражен стрелой и захвачен в плен; его го­лова отправлена в Константинополь. После удаления Маниака из Южной Италии положение императорской пар­тии становилось все хуже и хуже. Хотя правительство име­ло в Италии представителя своей власти в лице катепана, но не снабжало его достаточными силами, чтобы он мог восстановить упавший авторитет Византии. В особеннос­ти Апулия только в приморских городах удерживала еще византийские гарнизоны, между тем как внутренняя об­ласть вся сделалась достоянием норманнов. Длинная узкая полоса, отмечавшая приморские владения империи, по­стоянно сокращалась, и на место византийских крепостей и городов постепенно возникали норманнские военные поселения. В течение с небольшим 30 лет со времени заня­тия Мельфи норманны настойчиво и умело преследовали задуманную цель, и в конце концов горсть авантюристов пересилила громадную империю, располагавшую обшир­ными военными средствами.

Мы должны ограничиться в изложении этой роковой для империи борьбы лишь наиболее крупными событиями.

В политическом отношении норманны Аверсы и Мельфи стояли в вассальных отношениях к салернскому герцогу. Но им была не по плечу подчиненная роль, и они мало обращали внимания на своего сюзерена, в ософен-ности с тех пор, как Вильгельм Железная Рука был избран главой апулийских норманнов, которые с тех пор присту­пили к систематическому расхищению городов Апулии. Не ограничиваясь тем, что лежало плохо, т. е. византий­скими областями, норманны налагали руку и на ланго-бардские владения, причем слишком затронули интересы герцога Салерно, когда стали посягать на владения Мон-текассинского монастыря, зависевшего от Салерно. Недо­разумения между сюзереном и вассалами усилились еще вследствие споров из-за графства Аверсы, которое сдела­лось вакантным по смерти Райнульфа в 1044 г. и которое было замещено вопреки желанию норманнов. В 1044 г. император Генрих III посетил Южную Италию и своим ав­торитетом закрепил ряд важных для норманнов привиле­гий. Прежде всего император положил границы полити­ческим притязаниям герцога Гаймара, заставив его отка­заться от церковных владений Монтекассинского монастыря. Но что в особенности было важно, норманн­ские графы Дрого Апулийский и Райнульф Аверсы были возведены в состояние имперских вассалов и таким обра­зом освобождены от ленных обязанностей по отноше­нию к Салерно.

В эту эпоху появляется на исторической сцене млад­ший сын Танкреда Готвиля знаменитый в истории XI в. Ро­берт по прозванию Гвискар, или Коварный. Это совершенно исключительный тип политического авантюриста, ка­кого могло образовать занимающее нас время. Не встретив в Италии поддержки со стороны своих братьев и сородичей, Роберт начинает свою карьеру разбоями на больших дорогах и нападениями на путешественников, продолжает устройством западни для самого близкого друга, по брачному дару получает маленькое владение и скоро делается решителем судеб Южной Италии.

В лице Роберта выступает совершенно новый тип со своими оригинальными и совершенно беспринципными воззрениями, с дерзкими замыслами и отрицанием всякой морали. Этому новому типу исторических деятелей было суждено перехитрить и победить старую империю и со­вершенно вытеснить ее из Южной Италии (6).

На первых порах он должен был бороться с большими трудностями, так как надежды на помощь братьев оказа­лись напрасны. Счастье ему несколько улыбнулось, когда его пригласил на службу Пандульф, герцог Капуи, обещая ему вместе с рукой одной из своих дочерей небольшое по­местье, но скоро оказалось, что тесть не исполнил обеща­ния. Тогда Роберт ушел из Капуи и выпросил у своего бра­та Гумфрида в ленное владение в долине Крати небольшую крепость, которая затем заменена городом С. Марко в Калабрии. Отсюда Роберт Гвискар начал систематическое расхищение византийской территории и явился тем пожирателем чужих земель, по выражению Шлумбергера, которого не останавливали никакие препятствия. Оружием и конями он запасся посредством ночных засад на путешественников, казну добыл от богатых горожан и купцов, захватывая их в плен и заставляя платить большой выкуп. Но он не останавливался и перед более сложными комбинациями. Ему захотелось поживиться на счет богатого мона­стыря, и [так] как открытой силой не мог действовать, то стал стучать в двери монастыря как скромный проситель, желавший дать погребение в святой ограде своему спутни­ку, якобы неожиданно умершему в пути. Когда двери были открыты, из гроба поднялся мнимо умерший и роздал ору­жие своим соумышленникам. Так приобретал Роберт нуж­ные ему средства на содержание дружины. С такой же от­вагой, соединенной с коварством и дерзостью, поступал он при занятии византийских городов. В то же время на­чал свою военную карьеру в Италии и другой герой сред­невековой хроники, знаменитый Ричард, основатель нор­маннской княжеской династии в Капуе. Около этого вре­мени, в конце 1047 г., сделалось вакантным графство Аверса, на которое Ричард по фамильным связям мог иметь права. Сначала он был назначен опекуном малолет­него Германа, сына Райнульфа Тринканокте, и когда этот умер, то стал полновластным графом Аверсы, полученной им из рук герцога Салерно. Оба упомянутых героя, Роберт и Ричард, оказали в ближайшие годы весьма важное влия­ние на политику норманнов в Италии. Именно в послед­ние годы норманны сделали громадные успехи в Апулии и Калабрии, не встречая серьезного сопротивления от гре­ков, которые шаг за шагом уступали им поле. При катепане Евстафии (104б) греки потеряли и главную свою опору, го­род Бари, а в следующем году империя должна была дать согласие на заключение союза между норманнами и Бари. Через год норманны нанесли грекам поражение при Трикарико в Апулии и взяли город Трою.

Приближалась эпоха окончательной ликвидации араб­ского, а затем и греческого вопроса в Южной Италии и Си­цилии. Норманнам удалось выполнить то, к чему более ста лет стремились восточные и западные императоры: посте­пенно они освободили Италию от хищнических набегов арабов и заняли в Южной Италии такое положение, что в недалеком будущем надеялись нанести полное поражение византийским притязаниям на обладание фемами Апулия и Лангобардия. В лице Роберта Гвискара и Ричарда наро­дился в Южной Италии новый политический элемент, ко­торый скоро вырос и стал играть всемирно-историческую роль. Римские епископы поняли, что новые пришельцы могут оказать им большую услугу в борьбе с германскими императорами, т. е. дать им то, чего у них до сих пор недо­ставало, — поддержку военной силой. Вновь возникшие в Италии политические организации, основывавшиеся на феодальном праве, многочисленные графства с Аверсой, Мельфи и св. Марком во главе со своей стороны нуждались в санкции церковной власти. При всякой попытке освобо­диться из-под опеки германских императоров папы встре­чались с затруднениями, какие противопоставляли им гер­манские военные силы. Если бы на стороне Церкви оказа­лась эта новая политическая и военная сила, которую представляли собой норманны, то ей не были бы страшны притязания германских императоров и угрозы из Визан­тии. Это положение дел прекрасно взвесили римская дип­ломатия и тогдашний руководитель церковной политики при нескольких папах знаменитый Гильдебранд. Он пер­вый понял, что все занимавшие современников вопросы о реформе Церкви сводятся, в сущности, к одному — к эман­сипации Церкви от светской власти. Но этот принцип шел вразрез с выгодами и стремлениями германских импера­торов, раздававших по своему произволу папский престол. Столкновение этих двух принципов и подняло ту вековую борьбу светской и духовной власти, которая служит суще­ственной характеристикой конца XI в. Не было, может быть, с давнего времени такого энергичного папы, как Лев IX, который в течение своего пятилетнего управления Церковью (1049—1054) три раза путешествовал в Германию и Швейцарию, несколько раз посетил Южную Италию, где мог лично убедиться, как много вредит Италии вражда между лангобардскими князьями и норманнами и как опасно становится для церковных интересов возраста­ющее господство вновь поселившегося в Италии военного элемента. Чтобы хотя несколько предупредить развитие пороков среди латинского духовенства и положить предел вопиющим беспорядкам в тех епархиях, где соприкаса­лась латинская и греческая Церковь, папа собирал церков­ный Собор в Сипонто и Салерно (1050). Жалобы местных церквей и монастырей на притеснения и хищения церков­ных земель со стороны норманнов были весьма много­численны и основательны и требовали решительных мер со стороны церковной власти. В биографии папы Льва читаем (7), что к нему в Рим явились послы из всех областей, за­нятых норманнами, с горькими жалобами, что их предо­ставили в полную волю их яростным врагам и что их поло­жение стало еще хуже после путешествия папы. Даже укрепленные города не доставляют защиты, наглость и бесстыдство норманнов возрастают с прибытием к ним новых подкреплений. Они грабят церковные имущества, захватывают усадьбы и поля, уводят женщин и позволяют себе всякие ужасы и злодейства. Зато и население платило норманнам глубокой ненавистью и враждой.

«Ненависть итальянцев к норманнам, — говорится в одном письме, — дошла до такой степени, что норманну нельзя показаться ни в одном итальянском селении; если бы он имел вид паломника, и тогда он подвергается опас­ности быть ограбленным и брошенным в темницу».

Нет ничего удивительного, если уже в 1051 г. папу стала занимать мысль об организации лиги для борьбы с нор­маннами или по крайней мере для защиты от них княжест­ва Беневентского, вступившего тогда в ленную зависи­мость от св. престола. Хотя большим препятствием для Льва IX служило то обстоятельство, что Гаймар V, герцог Салерно, как сюзерен норманнских владетельных графов поддерживал их интересы и противодействовал образованию антинорманнской лиги под главенством папы, но случилось так, что против него составился заговор, от него отделились вассальные города Амальфи и Сорренто, и, та­ким образом, значение Салернского герцогства понизи­лось. Кроме того, папа завязал сношения с магистром Аргиром, прибывшим в Апулию в качестве дуки Италии с по­ручением подкупить норманнов на войну с восточными арабами. Аргир ввиду господствовавшей в стране анархии вступил в сношения с папой, предлагая ему начать совме­стные военные действия против норманнов. Хотя у папы были отряды военных людей, приглашенных и нанятых из разных стран, тем не менее он желал заручиться согласием Генриха III, а равно немецкими вспомогательными дружи­нами. Но его попытка привлечь немцев к походу в Италию имела мало успеха. В начале 1053 г. Лев IX направляется в Южную Италию с целью соединить свой отряд с гречес­ким войском, которое со своим стратигом Аргиром нахо­дилось близ Сипонто. Перешедши реку Форторе, папа ос­тановился близ города Чивитате (или Чивителла), имея у себя несколько тысяч наемников, набранных со всех кон­цов Италии. Здесь его ожидали норманны, нанесшие уже поражение его союзнику Аргиру и овладевшие уже Север­ной Апулией между Офанто и Форторе. Прежде чем всту­пить в сражение, обе стороны имели переговоры, причем норманны соглашались дать ленную присягу на те земли, которыми они уже владели, но протестовали против сою­за папы с Аргиром.

В решительном сражении участвовали со стороны нор­маннов их главные предводители: Гумфрид Апулийский, Ричард — граф Аверсы и Роберт Гвискар с калабрийским отрядом. Норманны после стремительного нападения рас­сеяли итальянский отряд, несколько больше сопротивлял­ся немецкий, но и он был перебит норманнами. Папа спас­ся за стенами города Чивитате и выслал для переговоров с норманнскими вождями своих уполномоченных. Тогда произошла драматическая сцена, так поразившая совре­менников. Папа сдался пленником на волю норманнов и вместе с тем даровал им прощение и принял их в общение с Церковью. При этом норманны преклонили колени в  знак почтения к главе Церкви и благоговейно приняли его благословение.

Какие затем происходили переговоры между Львом IX и победителями, об этом можно лишь делать догадки. Ве­роятно, речь шла о передаче норманнам церковных владений в Апулии и Калабрии и об отказе папы от союза с Ви­зантией. Но существенное значение имеет то, что папа в сопровождении Румфрида и норманнов отправился в Бе-невент, куда он прибыл 23 июня и где в течение б месяцев он оставался в почетном заключении и под крепкой стра­жей. Все заставляет думать, что полного соглашения папы на предложения норманнов долго не получалось, чем и объясняется шестимесячное его пребывание под стражей. Победа при Чивитате имела громадное значение для ук­репления норманнского господства в Южной Италии. Па­па прежде всего должен был отказаться от усвоенной Рим­ским престолом политики — относиться к норманнам как к чуждому в Италии элементу, против которого бы позво­лительно было искать союза с греками. В пользу норман­нов складывались и другие обстоятельства: разрыв между Восточной и Западной Церковью и новые враги, начинав­шие угрожать Византийской империи с востока. Сельджукский вопрос побудил правительство сосредоточить глав­ное внимание на малоазийской границе.

Между тем Ричард — граф Аверсы стал теснить Капую. Он построил поблизости от города три замка и стал до­саждать гражданам набегами и разбоями, так что прину­дил город платить дань норманнам. Такую же участь ис­пытывал герцог Салерно, теснимый со стороны Ричарда и Гумфрида. В Италии не оказывалось более такой полити­ческой силы, которая бы могла выступить против нор­маннов. Со вступлением на папский престол Стефана IX в 1057 г. наступил благоприятный момент для новой по­пытки против норманнских вождей, среди которых нача­лась вражда, вызванная смертью Румфрида Апулийского и спорами из-за его владений. Роберт Гвискар был избран на вакантный трон, хотя после Гумфрида остался малолетний сын. Но против нового графа Апулии началось сильное движение, так как он стремился наложить зави­симость на других норманнов, владевших в Апулии не­большими участками. Роберт тогда же обнаружил стрем­ление поставить норманнских владетелей в зависимое от него положение, чем возбудил против себя большое раз­дражение. Но в конце концов настойчиво проведенная им цель увенчалась успехом: этим он положил основание для будущего норманнского королевства в Италии. Только граф Аверсы Ричард, принявший скоро затем титул гер­цога Капуи, отстаивал свою независимость и не подчи­нялся Гвискару. Стефан думал воспользоваться этими об­стоятельствами, чтобы снова вступить в соглашение с ви­зантийским правительством ввиду перемен, наступивших в Византии со вступлением на престол Исаака Комнина, и для этого отправил в Южную Италию аббата Монтекас-синского монастыря Дезидерия, которому поручил пред­ставиться в Апулии луке Аргиру и вместе с ним идти в Кон­стантинополь. Но когда посольство достигло города Сипонто и имело намерение отправиться дальше, до него дошло известие о смерти папы Стефана (март 1058 г.). По­сольству предстояло или отправиться дальше согласно поручению умершего папы, или возвратиться назад. Но Дезидерий избрал другой путь. Он явился к Роберту Гвис­кару и получил от него пропуск на обратное путешествие в Рим. План папы Стефана, таким образом, был оставлен, и с тех пор римская политика по отношению к норманнам принимает совсем новое направление и преследует дру­гие задачи.

Известно, что поворот римской политики объясняется новыми веяниями, идущими от Гильдебранда. Уже при Льве IX он начинает играть видную роль. Когда папа Лев IX на пути в Италию посетил монастырь Клюни, откуда рас­пространялись реформаторские идеи, аббат Гугон посове­товал ему обратить внимание на молодого монаха Гильде­бранда и взять его в секретари. Уже тогда этот знаменитый впоследствии церковный деятель проявил глубокую уче­ность и гениальный ум, уже тогда он наметил оригинальный путь, которым он думал вести Римскую Церковь. Мно­го пап он пережил, оставаясь все тем же секретарем, руко­водя их политикой и выжидая благоприятного времени, когда планы его могли быть с наибольшей надеждой на ус­пех приведены в исполнение. Скоро новый политический курс сказался в политике Рима. Ричард — граф Аверсы и герцог Капуи был призван принять непосредственное уча­стие в церковных делах Рима. Там одна партия, руководи­мая Гильдебрандом, избрала в папы епископа Флоренции, принявшего имя Николая II, между тем как другая выстави­ла антипапу в лице Бенедикта X. Гильдебранд обращается к Ричарду, который приходит с норманнами в Рим с целью поддержать Николая II. Первым делом нового папы было назначение Дезидерия кардиналом Римской Церкви и ви­карием папы для проведения реформ в южноитальянских монастырях. Если Ричард оказался полезным союзником, то отчего не может быть поставлен в такие же отношения и Роберт Гвискар? Вот сущность политической проблемы, прекрасно разрешенной Гильдебрандом. Политический акт, соединивший интересы Церкви и норманнских аван­тюристов, имел место на Соборе в Мельфи в 1059 г. Здесь предстали норманнские вожди Ричард и Роберт и принес­ли папе присягу на верность, причем Церковь освятила их завоевания, которые и передала им в качестве лена св. пре­стола. Норманны обязывались охранять владения Церкви и поддерживать на престоле лиц, избранных коллегией кардиналов. Постоянный норманнский гарнизон введен был в Рим для охраны пап. За Робертом признавался титул Божией милостию и св. Петра дука Апулии и Калабрии и дука острова Сицилии, когда она будет завоевана. С своей стороны он давал клятву защищать regalia S.Petri (8).

Акт, составленный на Соборе в Мельфи, имеет громад­ное политическое значение. Гильдебранд пришел к убеж­дению, что норманны составляют такую силу, которая не может грозить интересам св. престола, если они прекло­няются перед его авторитетом, что эта сила скорее может быть полезна папскому престолу, чем вредна, что для ин­тересов папства будет полезнее войти в сношения с норманнами, заключить с ними крепкий союз, соединить их интересы со своими. Обе стороны — и норманны и па­пы — нуждались во взаимной помощи: первым нужно бы­ло получить признание, санкцию от такого авторитета, как авторитет папы, на право существования в Италии; па­пы нуждались в поддержке против притязаний обоих им­ператоров, посягавших на права св. престола, старавших­ся подчинить его своей власти. Они тем более нуждались в таком союзе, что обстоятельства уже близились к эпохе великой борьбы духовной и светской власти. Эти обстоя­тельства имеют глубокую аналогию с событиями полови­ны VIII в. — с перенесением королевского достоинства с Меровингов на Каролингов, когда в 752 г. папа Стефан III, теснимый с двух сторон лангобардами и греческим экзар­хатом, действовавшим под влиянием греческих импера­торов-иконоборцев, так охотно утвердил выбор Пипина Короткого, надеясь иметь себе защитника в новом госуда­ре франков.

Предыдущее изложение достаточно выясняет тот факт, что на западной границе империи при преемниках царя Василия II складывается такой порядок вещей, при кото­ром руководящая роль в дальнейших событиях отходила от двух соперничавших империй и от мусульман в пользу нового, пришлого в Италию немногочисленного отряда норманнов, получавшего подкрепления от своих север­ных сородичей. Дальнейший ход событий зависел здесь от заключенного при папе Николае II союза с норманнами, благодаря которому будущий папа Григорий VII мог всту­пить в борьбу с императорами и провести вопрос об инве­ституре в пользу Западной Церкви, а норманнский дука и граф — основать в Италии независимое королевство.

Почти таков же в существе смысл событий, подготов­лявшихся в изучаемое время на восточной границе. И здесь так же, как на Западе, первая роль и притязания на мировое значение отходят от Византийской империи и арабов в пользу нового народа турецкого происхождения, которому в последующее время суждено играть первосте­пенную роль на малоазийском Востоке. Ввиду чрезвычайной скудости известий и недостаточной оценки значения их для историка представляется обязательной потребность разобраться в известиях, отделив между ними важные от второстепенных и выставив на первое место те факты, которым следует придавать первостепенное значение в истории Византии.

Центр тяжести из Сирии и Палестины постепенно передвигается на восток, к областям, лежавшим к северо-восто­ку от Черного моря. Сильный отпор, данный императорами Македонской династии Фатимидскому и Аббасидскому калифату, сопровождался восстановлением до известной степени равновесия между мусульманами и христианской империей. Эмиры Алеппо и Мосула, игравшие столь важ­ную роль в X в., теперь утратили силу и сделались данника­ми империи. В политическом отношении самый деликат­ный вопрос заключался в способе установления удовлетво­рительных для той и другой стороны отношений к окраинным областям, недавно вошедшим в непосредст­венную сферу влияния империи. Это были Грузия и Арме­ния. Все заставляет думать, что и там и здесь было достаточ­но пиетета к имени империи, от которой ожидали властно­го и твердого слова к прекращению внугренних усобиц, разъедавших эти страны. Грузия и Армения стали в вассаль­ные отношения к Византии вследствие договоров, которы­ми обеспечивалась автономия вассальных государств и определялись их политические отношения к сюзеренной империи. Между тем со стороны византийского правитель­ства допущен был ряд злоупотреблений административного и фискального характера. Так, по смерти грузинского царя Георгия, во время малолетства его сына и наследника (с 1027 г.), со стороны Византии предпринимались неодно­кратные попытки к возбуждению служилого класса против царя и к поддержанию претендентов на престол, вследст­вие чего Грузия становилась театром смут и усобиц. Так же характеризуются и отношения к Армении. Эта страна уступлена была Византии в качестве лена по завещанию ца­ря Иоанна Сембата, владевшего Ани, равно как вследствие соглашения с царем Васпурахана Сеннакеримом, искавшим защиты у царя Василия от набегов со стороны турк­менских кочевников (1021). По смерти Сембата в 1042 г. начинается в Армении ряд смут и внутренних движений, искусно поддерживаемых императорским правительством и имевших целью ослабление туземной власти и подчине­ние страны посылаемому из Константинополя катепану, как это было по отношению к Болгарии и Италии.

К сожалению, мы не можем следить за всеми подроб­ностями происходивших на восточной границе событий. Лишь для связи и выяснения условий, при которых центр тяжести перемещается из Сирии на северо-восток, нахо­дим необходимым возвратиться к выяснению политичес­кого строя на восточной границе в ближайшие годы по смерти царя Василия II, который необходимо должен был сопровождаться оживлением здесь притязаний мелких владетелей, стоявших в сфере влияния империи (9). Главное место, как и в прежние годы, принадлежало здесь эмиру Алеппо, который полагал основной своей задачей и исто­рической миссией тревожить набегами византийские владения. Власть в Алеппо принадлежала, однако, не Хам-данидам, столь памятным в истории X в., но потомкам бе­дуинского вождя Салиха ибн-Мирдаса, которые при Рома­не Аргире в 1029 г. нанесли большое поражение антиохийскому  дуке.   Дела   приняли   такое   угрожающее направление, что вызвали военную экспедицию Романа Аргира, который желал напомнить мусульманам времена Никифора Фоки и Цимисхия и шел в поход с самыми ши­рокими планами распространить завоевания до Иеруса­лима. В Филомилии (ныне Ак-Шехир) к нему явились по­слы от эмира с подарками и извинениями. Это был благо­приятный момент, чтобы устроить дело с эмиром и не продолжать похода, предпринятого, по мнению военных людей, слишком в позднюю и жаркую пору года и не обе­щающий ничего хорошего. Но Роман, повинуясь своим честолюбивым и мечтательным намерениям, решился прервать переговоры и двинуться против Алеппо. Здесь, в двух днях пути от своей цели, Роман остановился с глав­ным войском, послав вперед Льва Хиросфакта во главе полка экскувитов. Но арабы устроили засаду этому отряду и уничтожили его, а затем напали на главные силы, быв­шие под начальством царя, и нанесли им сильное пораже­ние. С большим трудом удалось спастись под защиту стен Антиохии небольшому числу совершенно расстроенного отряда. «Если бы Бог, — говорит Пселл, — не укротил ярость неприятеля, все войско ромэйское было бы унич­тожено, не спасся бы и царь». Неожиданное поражение навело панику на царя и его приближенных. Опасались, чтобы это печальное событие не подало повода к движе­нию в столице, царь, «проведя только одну ночь в Анти­охии», поспешил в Константинополь.

По поводу этого рокового для царя Романа предприя­тия, бывшего причиной нового подъема сил в погранич­ных мусульманских владениях, летописец Скилица рас­сказывает о небольшом сарацинском отряде, потерпев­шем большое поражение от начальника города Телуха. Здесь мы встречаемся в первый раз со знаменитым в ис­тории того времени вождем Георгием Маниаком, с кото­рым мы ознакомились выше, при изложении южноиталь­янских дел. Именно стратигом в этом городе в горах Тав­ра оказался Маниак, совершенно ничем до сих пор не заявившее себя лицо. Между тем как сарацины предложи­ли ему сдать город, он объявил, что утром следующего дня город будет очищен от гарнизона и передан. Чтобы показать свои мирные намерения и усыпить подозри­тельного врага, Маниак выслал осаждающим в достаточ­ном количестве съестных запасов и напитков. Когда же мусульмане, предавшись излишествам пиршества, засну­ли, Маниак сделал ночную вылазку, перебил почти всех врагов (10) и завладел громадным обозом на 280 верблюдах, на которых была навьючена захваченная арабами при разграблении царского лагеря добыча. Донесение об этом деле и богатая добыча, поднесенная царю самим Маниаком, нагнавшим Романа на его возвратном пути в Константинополь, так его выдвинули во мнении царя, что он тогда же получил повышение, будучи назначен ка-тепаном в область Верхнего Евфрата, отнятую у сарацин, с главным городом Самосатом. Это было боевое место, требовавшее исключительных военных способностей; Маниак составил себе на нем большое имя и приобрел военную славу. Из Самосата византийский катепан мог следить прежде всего за вассальными княжествами Гру­зии и Армении и вместе с тем за мелкими мусульмански­ми владетелями и держать на должной высоте византий­ский авторитет. Первым военным подвигом Маниака было завоевание богатого торгового города, находивше­гося на юг от Самосата и давно уже утраченного вследст­вие арабских завоеваний. Это была знаменитая Эдесса, тогдашний владетель которой Хибл был в зависимости от эмира Мейафарикина (Мартирополь); но так как он дол­жен был делить власть с другим владетелем, то между ни­ми происходили постоянные раздоры, вызывавшие вме­шательство соседей в дела Эдессы. Случилось, что вре­менный владетель города Салман обратился к Маниаку с просьбой принять город под власть царя и исходатайст­вовать ему в награду придворный чин и административ­ную должность. Понимая важное значение приобрете­ния Эдессы и оценивая, кроме того, то обстоятельство, что этот город хранил в своих церквах драгоценные хри­стианские реликвии, и, между прочим, Убрус, или свя­щенное изображение лика Спасителя на полотне, кото­рое, по преданию, самим Христом было дано Авгарю, ви­зантийский катепан не мог не отнестись с особенным вниманием к предложению Салмана. Было условлено, что этот последний сдаст Маниаку наиболее важные го­родские башни и ключи от города и даст таким образом полную возможность без труда овладеть этим прекрас­ным и укрепленным городом, считавшим вокруг стен не менее 150 башен. Маниак с небольшим отрядом ночью подошел к Эдессе, заняв три башни, укрепился в них и на­чал понуждать горожан к сдаче. Но оказалось, что сосед­ние эмиры скорей узнали о том, что происходило в Эдес­се, чем пришла к Маниаку помощь из Самосата. Он был окружен мусульманами и должен был защищаться в церк­ви св. Софии, которую обратил в неприступную крепость. Наконец ему была подана помощь по приказанию царя Романа, вследствие чего Эдесса окончательно перешла иод власть империи. Правительство не могло не оценить приобретение этого важного в военном и торговом смысле города. В него перенесена была гражданская и военная администрация покоренной области, гарнизон города доведен до 10 тысяч человек, и стены вновь приведены в прежнее состояние. Приобретение Эдессы сделало имя Маниака очень известным. С тех пор он вошел в ряды служилой аристократии и, вероятно, посредством брака приобрел большие земельные имущества в Малой Азии, став соседом крупных землевладельцев из рода Склиров. Это обстоятельство было причиной враждеб­ных отношений между двумя крупными государственны­ми мужами, сопровождавшихся важными последствиями для Маниака.

Особенно ценной добычей, взятой в Эдессе и представ­ленной царю, было «письмо к Авгарю на сирийском язы­ке», написанное Спасителем. По отношению к этому апо­крифическому сказанию о письме к Авгарю существует ог­ромная литература (11), в большинстве случаев сказание это передается в связи с историей Убруса, или Нерукотворно­го образа, хранившегося также в Эдессе и перенесенного в Константинополь при Романе Лакапине в 944 г. Любопыт­но здесь отметить, что с именем Георгия Маниака соединя­ются сказания о других святынях, обретенных им в Сици­лии и пересланных в Константинополь.

Перевес влияния империи сказался здесь в неожидан­ном переходе под власть царя эмира Триполи ибн-Зайрака, или Пинзарака византийской летописи. Однако когда египетские войска осадили Триполи, эмир должен был ис­кать прибежища в Византии, где его приняли с большим почетом. Но предпринятая при Романе морская экспеди­ция против Александрии с целью принудить калифа отка­заться от Триполи не сопровождалась желательным успе­хом. Хотя византийское правительство знало цену этим перелетам мусульманских эмиров под власть христиан­ской империи, но находило полезным поощрять их. По отношению к ибн-Зайраку взгляд современников сохранил­ся в известном «Стратигике» Кекавмена (12).

«Был один филарх арабский по имени Апелзарах. Он также пришел к вышеназванному царю кир Роману и по­чтен был значительными дарами и почестями и был от­пущен царем в свою землю. Он повторил свое посещение, но во второй раз ему уже не было оказано прежнего вни­мания. Не видя почета, он хотел удалиться, но на это не было царской воли. Проведя два года в столице, каждый день он ожидал ссылки или гибели. Однако через два года ему было позволено отправиться к себе. Удалившись и миновав железный мост за Антиохией, он созвал своих слуг и ближних и, схватившись за голову обеими руками, сказал им: «Что же это такое?» Они со смехом отвечали: «Голова твоя, господин наш». — «Так благодарю Бога, — продол­жал он, — что я с головой на своем месте переправился в Хрисополь и достиг пределов Аравии».

Автор дает такое нравоучение по поводу рассказанно­го: если когда пожелаешь прийти и поклониться царскому могуществу, либо поклониться святым храмам, либо по­смотреть на благоустройство дворца и города, то сделай это один раз, иначе будешь уже раб, а не друг.

Более, однако, значения в истории занимающего нас времени имели те события, которые происходили на гра­нице с Арменией, где смерть царя Иоанна Сембата и его брата Ашота IV дала повод к внутренним смутам и вмеша­тельству соседей во внутренние дела Великой Армении. Для Византии вопрос шел о полном подчинении этой страны на основании известного соглашения с Иоанном Сембатом. Пропуская период борьбы за власть между раз­ными претендентами и неоднократные военные походы греков под стены Ани, остановимся на царствовании по­следнего представителя Багратидов Какига II, сына Ашо­та IV, который вступил на престол в 1042 г. В том же году вступивший на византийский престол Константин Мо­номах, следуя традиционной политике своих предшест­венников относительно Армении, принял меры к тому, чтобы поставить Какига II в зависимость от империи. Несчастный царь, поставленный в безвыходное положение как внешними врагами, действовавшими в согласии с Византией, так и внутренней смутой, должен был признать себя верным вассалом Византии, но вместе с тем желал оставаться свободным в управлении своей страной. Следствием этого была снаряжена в Армению военная экспедиция под начальством Михаила Иасита, а на помощь ему присоединены были войска доместика схол восточных, проедра Николая. Чтобы достигнуть вполне задуманной цели, Мономах вступил в соглашение с мусульманским владетелем Товина на р. Араксе, эмиром Абул-Севаром, которому было обещано передать во владение все области, какие он успеет занять из царства Какига II. Когда таким образом Армения сделалась легкой добычей арабских грабителей и византийских войск, несчастному Какигу не оставалось другого выбора, как согласиться на волю Мономаха и уступить ему свое царство. Он был при­глашен в Константинополь, откуда никогда уже более не возвращался. Нельзя читать без волнения историю этого последнего представителя свободной страны, окружен­ного изменниками и предателями и бессознательно шед­шего по пути в расставленную ему западню. В Константи­нополе ему предложено было вместо царства над Арме­нией управление городом Малатией, и, когда он отказался от этого, ему пришлось провести некоторое время в заключении на одном из Принцевых островов, а потом жить на пансионе в одном из городов Каппадокии. Католикос Ведрос, игравший одну из главных ролей в сношениях с Византией и оставшийся вместе с вельмо­жей Апиратом временным правителем царства, передал ключи от Ани византийскому стратигу. Главными винов­никами передачи Армении под власть империи и посред­никами сношений между царем Мономахом и павшим Какигом II были магистр Крикорикос, или Георгий[2], с ко­торым еще встретимся в дальнейшей истории, вест Саркис и, наконец, католикос Ведрос.

По преимуществу к занимающему нас царствованию относится рад важных событий на восточных окраинах, стоящих в ближайшей связи с появлением нового народ­ного элемента, которому суждено было иметь продолжи­тельное и роковое значение в истории Византии, разуме­ем турок-сельджуков.

Прежде чем, однако, знакомить с обстоятельствами, при которых турки-сельджуки вошли в непосредствен­ное соседство с империей, находим нужным сказать не­сколько слов об исторической обстановке, которая име­ет объяснить поразительные успехи турок насчет Визан­тии. Обратим внимание на некоторые подробности, относящиеся к 1047 г. и последующим годам. Прежде все­го на это время падает громадное движение, поднятое Львом Торникием и имевшее ближайшей целью низвер­жение Константина Мономаха (13), Это движение хорошо освещено в современном самому событию ораторском произведении, именно в речи митрополита Иоанна Мавропода, который по своему положению имел все средст­ва собрать об нем точные сведения. Бунт Торникия пото­му получает в наших глазах особенное значение, что сам он, как показывает и его имя, не принадлежал к туземной служилой аристократии, а был иностранцем по проис­хождению, — был потомком знаменитой династии Баг-ратидов, перешедшей на службу империи со времени ца­ря Василия. Прозвание свое Торникий Лев получил от об­ласти Тарона, или Дарона, на границе с Персией и, следовательно, был владетельным князем в Армении. При царе Константине Мономахе в управлении Арменией и соседней Грузией, тоже вступившей в вассальную зависи­мость от империи, произведена была перемена, имевшая весьма плачевные результаты для охраны восточной гра­ницы. Оказывается, что византийское правительство пе­ренесло обязательность военной службы армянских во­инственных владетелей, привыкших к военному делу в постоянных столкновениях с соседними дикими племе­нами, на денежную повинность и тем не только лишило себя естественной и хорошо приспособленной к местным потребностям военной защиты, но и открыло как Армению и Грузию, так и свои собственные пределы для хищнических опустошительных набегов со стороны турок-сельджуков, тогда начавших приближаться к импер­ским границам. Собранные с Армении деньги были ис­трачены на нужды расточительного двора и на безрассудные личные потребности Константина Мономаха, между тем как для защиты границы необходимо было нанимать на казенные средства иноземные отряды. Среди военных людей принятая Мономахом мера подвергалась всяческим осуждениям и вызывала всеобщее раздраже­ние. В особенности в Адрианополе, где был центр воен­ного управления западными войсками, таилось глубокое недовольство против непопулярного женолюбивого ца­ря, вследствие изнеженности и болезненности неспособ­ного стать во главе войска и вести его против врага.

Лев Торникий происходил из Адрианополя, где владел земельными имуществами и где пользовался большим влиянием столько же по своему происхождению, как и по родству с Константином Мономахом по матери. Народная молва окружила его ореолом и передавала слухи о том, что ему предсказано царство. Лев не пользовался любовью ца­ря и находился в удалении от двора, одно время он был на­значен стратигом в пограничную область в Грузии. Хотя при дворе его сторону поддерживала сестра Мономаха, умная и энергичная Евпрепия, но подозрительный царь, желая лишить Торникия всякого участия в политической деятельности, приказал постричь [его] в монахи. Это об­стоятельство поставило Торникия во главу партии, образо­вавшейся против царя в столице и руководимой одним из местных служилых людей, Иоанном Ватаци. В сентябре 1047 г. заговорщики, находя менее надежным свое поло­жение в столице, бежали в Адрианополь и здесь 15 сентяб­ря стали открыто организовывать военный бунт. К Торникию присоединились македонские войска, действовавшие против Болгарии, и провозгласили его царем ромэйским. Новый царь раздавал своим приверженцам почести и от­личия и обещал земельные и денежные награды, когда в его руки перейдет столица и будет низвергнут никем не любимый Мономах. Момент для движения выбран весьма благоприятный для самозванца.

В Константинополе было мало войска, так как тогда велась война на восточной границе и угрожало нападе­ние турок-сельджуков и независимо от всего другого бы­ла полная надежда на содействие населения Константи­нополя — таково, по крайней мере, было убеждение Торникия и его партии. Но в действительности они не приняли в соображение многих обстоятельств и ничего не сделали для подготовки столицы к замышляемому пе­ревороту. Между тем как македонские войска с Торники-ем во главе приближались к Константинополю, Мономах лежал в постели, пораженный подагрой, и не мог при­нять своевременных мер к защите. Население, однако, волновалось и далеко не было расположено к переворо­ту. Тогдашний патриарх Михаил Кируларий устраивал церковные процессии вокруг стен и возбуждал религиоз­ное настроение в народе надеждой на небесную помощь. Около 25 сент. Торникий появился под стенами города и расположился лагерем на небольшом расстоянии от Влахернского дворца. Как можно догадываться, он предпола­гал, что его примут с распростертыми объятиями и что его ожидает торжественное вступление в столицу. На са­мом деле предстояло осаждать укрепленный город или брать стены приступом. Чтобы рассеять слухи о его отча­янном болезненном положении, царь со всем двором, с царицами Зоей и Феодорой расположился на одной из террас Влахернского дворца и наблюдал неприятельский лагерь, хорошо видный с высокого здания. Несколько дней провели в бездействии осаждающие и осажденные, ограничиваясь взаимными упреками, насмешками и пус­канием стрел. Наконец сделана была попытка прогнать неприятеля от стен, но за это жестоко поплатились за­щитники города, так как были увлечены далеко от стен и почти все перебиты.

Проходили дни за днями, которые делали положение нападающих хуже и опасней, так как Мономах ожидал подкреплений со стороны тех отрядов, которые были посланы в Армению и которые ожидались морем из Трапезунта. В это время нередко бывали легкие сшибки между войском Торникия и защитниками города, которые оканчивались в пользу самозванца и которые легко бы могли сделать его господином положения, если бы в его отряде было больше организации и если бы во главе его стоял более опытный вождь. Когда стало ясным, что город не расположен к сдаче, приверженцы Торникия перестали иметь доверие к своему вождю и начали от­ставать от него. Немало содействовало ослаблению са­мозванца и то обстоятельство, что из Константинополя постоянно выходили неизвестные люди с полными зо­лота руками и предлагавшие хорошее вознаграждение тем, кто оставит лагерь Торникия. Ввиду этих обстоя­тельств Торникий нашелся в необходимости с остатками своего войска отступить по большой дороге к Адриано­полю и разбил свой лагерь в долине Аркадиополя, ныне Люле-Бургас.

Отсюда Торникий завязал сношения с печенегами, же­лая их привлечь к союзу. Но его дни были уже сочтены, так как на помощь к Константинополю стали прибывать ази­атские отряды, которые по распоряжению царя были на­правляемы против бунтовщика. От Торникия отстали глав­ные его приверженцы: Врана, Полис, Феодор Стравомита и несколько лиц из фамилии Глава. Начальник царских войск Михаил Иасита постепенно окружил Торникия и по­ставил его в невозможность избежать плена. Его накрьши в Булгарофиге, ныне Кумли, отвели пленным в Константи­нополь, где наказали лишением зрения.

Описывая смуту, вызванную бунтом Торникия, мы не­сколько раз замечали, что Константинополь в то время был лишен защиты по случаю исключительно опасного положения дел на восточной границе. Здесь нам следует сосредоточить внимание на новом этнографическом эле­менте, тесно сросшемся с историей Византии.

 

Глава II

 

СОСТОЯНИЕ ИМПЕРИИ ОТ СМЕРТИ ЦАРИЦЫ ФЕОДОРЫ ДО ВСТУПЛЕНИЯ НА ПРЕСТОЛ АЛЕКСЕЯ I КОМНИНА

 

Смерть царицы Феодоры (31 августа 1056 г.), последней представительницы Македонского дома, выдвигала вопрос, всегда представлявший повод к неожиданным осложнени­ям, — о замещении трона. Не может быть сомнения, что ему следовало выступить уже два года назад, когда семидесяти­летней Феодоре выпала очередь занять престол за смертию Мономаха. Но как раз теперь не было в Константинополе крупных представителей военной знати, которые могли бы иметь притязание на высигую власть и которые скоро затем и заявили свои права. Влиятельная же при дворе Феодоры партия, во главе которой стоял Лев Стравоспондил, убедила Феодору назначить своим преемником Михаила Стратиотика, единственным качеством которого, с точки зрения партии, было разве то, что он не был опасен для круга лиц, составлявших правительство Феодоры. Лев и его привер­женцы рассчитали правильно, потому что новый царь со­гласился на все условия, ему предложенные, и не обнару­жил враждебных чувств относительно стоявшей у дел пар­тии. И патриарх Михаил Кируларий спокойно отнесся к совершившемуся факту и не поставил никаких препятст­вий к коронованию избранного Феодорой преемника. Лег­комысленная затея племянника Константина Мономаха по имени Феодосия, который выставил свою кандидатуру на престол, не быв поддержана ни патриархом, ни народным сочувствием, имела жалкий исход и сопровождалась ссыл­кой искателя престола в Пергам.

Важней было движение среди военных кругов, кото­рые привыкли быть во главе управления и которые в по­следние годы были несколько отодвинуты на задний план.

В марте 1057 г. в Константинополь прибыли высшие воен­ные чины, стоявшие во главе азиатских фем: магистр Иса­ак Комнин, магистр Катакалон Кекавмен, вестарх Михаил Вурца, Константин и Иоанн Дуки. Они остались недоволь­ны оказанным им приемом и сговорились между собой насчет низвержения Стратиотика, к заговору присоеди­нились члены знатных и богатых родов, которым принад­лежит главная роль в событиях XI и XII вв.: Никифор Вриенний, Роман Склир, Никифор Вотаниат. Летом 1057 г. за­говорщики сошлись в Кастамоне, в поместье Исаака Комнина, и провозгласили его императором. Располагая значительными военными силами, примкнувшими к нему из соседних азиатских фем, он двинулся по направлению к столице и занял укрепленное положение в Никее. Между тем советники Михаила Стратиотика приняли меры к за­щите столицы и к усмирению поднявшегося на востоке мятежа. На восток были двинуты западные фемы, во главе коих поставлен доместик евнух Феодор. Но было ясно, что в войсках больше авторитета имело имя Комнина, чем царя Михаила, — это обнаружилось из того, что в лагерь Исаака Комнина стали перебегать из царского стана зна­чительными партиями. В начавшемся сражении первое время перевес был на стороне царского войска, но Кекав­мен спас положение и склонил победу на сторону Исаака Комнина.

Когда Стратиотик узнал о поражении его войска и о движении Комнина к Никомидии, то он решился отречь­ся от престола, но его советники подали ему мысль всту­пить с заговорщиками в переговоры. К Исааку было от­правлено посольство, состоявшее из представителей се­ната: Константина Лихуда, Феодора Алопа и тогдашнего ипата философской школы Константина Пселла, которо­му принадлежит сохранившаяся до нас история этой пе­реходной эпохи. В переданном послами письме Комнину предлагалось от имени царя сложить оружие и в награду за это обещано было «усыновление» и достоинство кеса­ря. Насколько было искренно это предложение, трудно судить. Во всяком случае, со званием кесаря необходимо соединялось представление о преемстве власти, а между тем в Константинополе была истребована царем клятва от сенаторов, что они не признают Исаака Комнина сво­им царем. Поэтому не должно удивляться, что Комнин по­желал некоторых ручательств в том, что обещания, ему да­ваемые, будут выполнены. Ввиду этого стороны несколько раз обменивались посольствами, пока не были выяснены все подробности. Положение осложнялось еще и тем, что сами посредники в переговорах не были достаточно ис­кренни и не всегда передавали то, что было им поручаемо. Стратиотик, искренно желая соглашения с Комнином, приказал заверить его, что он немедленно готов приоб­щить его к царской власти. Это уже вполне удовлетворяло Комнина, и он обещал через три дня быть в Константино­поле и представиться царю в качестве кесаря. Между тем Исаак действительно перенес свой лагерь из Никомидии к берегам Босфора и остановился во дворце Даматри, по­строенном Маврикием. В Константинополе в это время (31 августа) подготовлялась развязка драмы, какой не ожидал Михаил Стратиотик, и главная роль в заключи­тельном действии принадлежала патриарху. Ко храму св. Софии, где были палаты патриарха, собралась толпа на­рода вместе с частию сенаторов и требовала, чтобы пат­риарх высказался по занимающему всех делу о ведущихся между царем и Исааком Комнином переговорах. Михаил Кируларий сделал вид, что не желает вступить в общение с толпой, но потом сошел вниз и сел на патриаршее крес­ло. К нему обратились из толпы с просьбой вытребовать от царя тот документ, которым сенат и народ под клятвой обязались не признавать царем Комнина. Ибо, объясняли жалобщики, пока этот документ не уничтожен, мы нахо­димся в опасности или быть клятвопреступниками перед нашим царем в том случае, если согласимся признать ца­рем Исаака, или привлечь на себя гнев и нерасположение императора Исаака, если останемся верны данному Миха­илу Стратиотику обещанию. Вся эта сцена получает свое объяснение с точки зрения интересов партии Исаака Комнина: ею предрешен вопрос о предпочтении самозванца законному царю. Патриарх принял на себя задачу освободить народ от клятвы, и в то же время в церкви было провозглашено многолетие Исааку Комнину. В тот же день Михаил Кируларий отправил к Исааку Комнину извещение о происшедшем и приглашал его поспешить в столицу, а Михаилу Стратиотику чрез посланных высших церковных сановников сделано было неожиданное предложение оставить дворец и искать убежище в храме св. Софии. Когда царь спросил посланных к нему митрополитов: «Что же может обещать мне патриарх за требуемые от меня жертвы?» — последние отвечали: «Царство небесное». Михаил без малейшей попытки к борьбе подчинился воле патриарха и тогда же принял пострижение в монахи. Сентября 1-го 1057 г. состоялся торжественный въезд в Константинополь, а на следующий день состоялось коронование Исаака Комнина.

Имя Комнинов в первый раз появляется в истории в царствование Василия II в лице двух деятелей этой эпохи: Никифора, правителя Васпурахана, умершего без потом­ства, и Мануила по прозванию Эротика, пользовавшегося особенным расположением царя Василия и исполнявшего при нем важные поручения. Поколение Комнинов ведет начало именно от Мануила, у которого было два сына и, может быть, дочь (1). Исаак и Иоанн Комнины, которые вы­ступают с притязаниями на царскую власть в занимающий нас период, были сыновьями Мануила Эротика и начали свою служебную карьеру еще в царствование Василия II. Старший, Исаак, составил себе громкое имя на Востоке и прославился военными делами с турками-сельджуками. Любопытно отметить, что за него была сосватана дочь ца­ря Самуила Екатерина и что в семье Комнинов текла сла­вянская кровь. От этого брака произошли сын Мануил и дочь Мария. Дальнейшее поколение идет, однако, не от Исаака, а от его младшего брата Иоанна. Браком с предста­вительницей знатного имени Далассинов, занимавших важные места в администрации итальянских фем, Иоанн укрепил положение семьи, которая в этом браке имела блестящее поколение. Анна Далассина дала Иоанну Комнину пять сыновей и трех дочерей: Мануила, Исаака, Алек­сея, Адриана и Никифора, из них третий основал в 1081 г. блестящую и даровитую династию императоров. Дочери вышли в замужество за представителей знатнейших родов, игравших политические роли. Мария выдана за Михаила Таронита, Евдокия за Никифора Мелиссина и Феодора за сына царя Романа Диогена от первой жены, Константина. В истории возвышения дома Комнинов немаловажное значение имели связи его с аристократическим родом Дук, на который после двухлетнего царствования Исаака пере­шла верховная власть в империи. Высокообразованная и гордая Анна Далассина дала прекрасное образование сво­им детям и должна была бороться с многочисленными за­труднениями, чтобы сохранить семью среди смутной эпо­хи политических переворотов и потрясений, какие проис­ходили в Константинополе, прежде чем сыну ее Алексею удалось утвердиться на престоле.

Возвращаясь к событиям, происходившим в первые дни сентября 1057 г., мы должны напомнить, что Исаак был обязан своим успехом как военной партии, так и тог­дашнему патриарху Кируларию, который весьма искусно подготовил движение против Михаила Стратиотика и оказался приверженцем нового царствования. Казалось бы, все складывалось гак благоприятно для Исаака, что долгое и счастливое царствование могло считаться за ним обеспеченным, но в действительности этого не случи­лось. Постигшую Исаака неудачу на престоле можно объ­яснять частию его личным характером, частию задуман­ными им реформами во внутреннем управлении, которы­ми затронуты были интересы учреждений и частных лиц. Но прежде чем входить в подробности, приведем характе­ристику первых действий Исаака, как она читается у Ио­анна Скилицы (2).

«Достигнув власти вышеизложенным способом и обна­ружив славу мужества и военной доблести, Комнин не­медленно приказал изобразить себя на монете с мечом в руках, не Богу приписывая свою удачу, а собственному му­жеству и военному опыту. По отношению к делам империи являет себя неограниченным повелителем, и прежде всего почтил отменными наградами тех, которые ока­зали ему содействие в задуманном предприятии.

В заботах о народной пользе он назначил многих дозор­щиков за сборами податей. За великой Церковью утвердил право непосредственного распоряжения всеми ее имуществами, совершенно изъяв ее от государственной власти, так что как в ее земельных владениях, так в распоряже­нии священными предметами царь не имел никакой влас­ти, а все было подчинено патриарху, как назначение должностных лиц, так и заведование администрацией. Приказав доставить в столицу из замка Пимолиссы свою жену, объявил ее августой и севастой. Собственного брата Иоанна и Катакалона Кекавмена почтил саном куропалатов, брату, кроме того, дал звание великого доместика. Так как от материальных средств зависит все — и военное дело пришло в упадок и вконец расстроилось вследствие отсутствия денег в казне, и со всех сторон поднялись про­тив Ромэйской империи враги, что не мог он не вменять се­бе в бесславие и что его крайне беспокоило, — то он стал беспощадным сборщиком податей с тех, которые задол­жали в казну, и сам первый оборвал раздачу привилегий. Обратил он внимание и на бережливость в расходовании государственных средств и озаботился приращением ка­зенных имуществ. Почему многие частные лица лишились своих владений, так как он отменял жалованные им цар­ские грамоты, равно как некоторые монастыри потеряли записанные за ними имущества под благовидным предло­гом, что монахи должны довольствоваться малым...»

Приведенное место может до некоторой степени объ­яснить нам сущность тех недоразумений, какие возникли на первых же порах между Исааком и различными класса­ми населения империи и привели к роковой для царя раз­вязке. Как человек, сделавший карьеру в лагере, в войнах на Востоке, Исаак Комнин отличался резкостью и прямотой в сношениях с людьми, которая не делала приятными слу­жебные с ним сношения. Не имея широкого образования, он был, однако, весьма самолюбив и в разговоре о серьезных предметах, прежде чем высказать свое мнение, пытал¬ся окольными вопросами выведать взгляд на дело своего собеседника. Исаак приносил на престол такие же суровые правы, как в свое время Никифор Фока или Цимисхий, и не мог не нажить себе врагов. Хорошо знавший царя писатель Михаил Пселл дает весьма правильную характеристику Исаака (3).

Таким образом, при всех его добрых намерениях Исааку не удалось создать благополучного царствования. Напротив, недовольство им обнаружилось во всех слоях общества: среди крупных землевладельцев, светских и духовных, среди служилого сословия и, наконец, среди сельского населения. Более яркими чертами выразилось охлаждение между царем и патриархом, который принимал деятельное участие в возвышении Комнина и, конечно, надеялся быть за это вознагражденным. В надежде на беспредельную благодарность царя патриарх не знал меры в ходатайствах и просьбах то за себя, то за других, но так как не всегда исполнялись его просьбы, то он стал позволять себе угрозы и нелепые выходки, требуя от царя уступок, иначе угрожал лишением царства: «Я сковал для тебя корону, я же могу ее и расплавить!»; пользовался окрашенною в пурпуровый цвет обувью, утверждая, что таков был обычай в прежнее время и что патриарху должно вновь восстановить этот обычай, ибо между царской и патриаршей властью нет или почти нет различия, а что касается наиболее важных дел, то священство может быть еще и выше царства. Когда отношения дошли до последней степени холодности, царь решился отделаться от патриарха. Он воспользовался праздничным днем в честь архангела Михаила, когда патриарх, по установившемуся обычаю, должен был провести некоторое время вне города, в одном из монастырей, послал туда отряд военных людей и приказал взять под стражу патриарха вместе с его племянниками. Пока происходили затем совещания с некоторыми митрополитами и с Пселлом насчет мер, какие бы можно было употребить против патриарха, чтобы принудить его к отречению, получено было известие о смерти Кирулария (1058), которое, освободив Исаака от крайне затруднительного положения, вместе с тем послужило для «его источником новых забот и огорчений. Был ли Исаак виновен в смерти патриарха, о чем ходила молва, это трудно решить, но, во всяком случае, низвержение патриарха было незаконным и насильственным актом, значение которого еще более обрисовывается в неосновательных обвинениях, взведенных на Кирулария в угоду царю придворным оратором Пселлом (4). Нужно думать, что дело с патриархом происходило за год до катастрофы, жертвой которой сделался и сам Исаак Комнин. В преемники Кируларию назначен был Константин Лихуд, государственный человек, заведовавший финансовым управлением при Мономахе и державший сторону Комнина при низвержении Михаила Стратиотика. Он был возведен в патриарха из светского звания и, по-видимому, дал царю обещание не препятствовать его планам насчет ограничения монастырей в их земельных владениях.

Подходя к изложению событий, вследствие которых произошел переворот в Константинополе, лишивший Комнинов власти и выдвинувший новый аристократический род Дук в лице Константина X Дуки, мы должны заметить, что до сих пор неясны мотивы, произведшие этот переворот. Не может быть и речи о сравнительных достоинствах между Исааком и его братом Иоанном Комнином и Константином Дукой. И между тем неожиданно сложились такие обстоятельства, когда Исаак принужден был передать власть не своему брату, а товарищу по прежней боевой службе, упомянутому Дуке. Трудно разобраться в подробностях, но ход внешних фактов заключается в том, что Исаак в 1059 г., возвратившись из похода на печенегов и угров, осенью отправился в Малую Азию и на охоте близ Ефеса схватил простуду. Больной, он прибыл в Константинополь и здесь во Влахернском дворце постригся в монахи под влиянием советов патриарха и приближенных и удалился в Студийский монастырь, где спокойно прожил еще два года. Преемником своим он назначил, также по совету приближенных, обходя своего брата, будто бы добровольно отказавшегося от царства, Константина Дуку. Такова официальная версия, сохра­ненная Пселлом и Вриеннием, которая, по всем вероятиям, маскирует действительность, под давлением которой Исаак пожертвовал интересами своего дома. Нужно пред­ставить себе отчаянное и беззащитное положение чле­нов царского рода в Византии, устраненных по обстоя­тельствам от власти в пользу другого рода, чтобы без ко­лебаний признать поддельной сложившуюся легенду о добровольном отречении Исаака (5).

Около 20 лет затем судьбы империи были тесно связа­ны с царствующим домом Дук, представители же рода Комнинов должны были, довольствуясь второстепенной ролью, в то же самое время употреблять все средства, что­бы не возбудить против себя подозрений и не навлечь на себя непоправимых бедствий. Хотя у Исаака не осталось мужского потомства, ибо сын его Мануил умер в юном воз­расте, но от бывшей с ним в супружестве болгарской царе­вны Екатерины он имел дочь Марию — обе они окончили свои дни в монашестве. Но брат его Иоанн, имевший сан куропалата и должность великого доместика, и его много­численное семейство, несомненно, подвергалось всячес­ким опасностям в этот двадцатилетний период, пока вновь сложившиеся благоприятные обстоятельства не выдвину­ли их снова на первое место.

Константин Дука, провозглашенный царем в декабре 1059 г., происходил из поместного дворянства в Пафлагонии и женат был во втором браке на Евдокии Макремволи-тиссе, племяннице Михаила Кирулария. Проследить родо­словное его дерево весьма трудно, хотя исторические дея­тели с этим прозванием встречаются с половины IX в. В занимающее нас время Дуки играли выдающиеся роли, а будущий император Константин уже при Исааке был при­ближен к высшей власти в качестве носителя кесарского сана. Но, по-видимому, у него произошли недоразумения с царем, так как он при Исааке получил назначение в отда­ленную провинцию и возвратился из Эдессы лишь к тому времени, когда произошел в столице переворот в его пользу. У Константина была многочисленная семья, состоявшая из трех сыновей и трех дочерей: Михаил, Андроник и Константин; Анна, Феодора и Зоя. По ходу обстоятельств следует думать, что в день отречения Комнина от власти в пользу Константина Дуки главным образом интриговал Пселл вместе со своим товарищем и другом, новым патриархом Лихудом. На это указывает и случайно брошенный Пселлу упрек со стороны царицы Екатерины (6): «Благодарю тебя, философ, за совет, хорошо ты нам отплатил, убедив императора перейти в монашество».

Дуке как царю партии предстояла нелегкая задача удовлетворить общественное мнение уступками по всем тем важным мероприятиям финансового характера, ко­торые вооружили многих против его предшественника. Без сомнения, в этом находят себе объяснение «ласко­вые речи», с какими он обратился к сенату и народу по избрании (7), и разнообразные облегчения в пользу земле­владельцев и служилого сословия, которыми он, по-ви­димому, старался выполнить принятые на себя при из­брании на царство обязательства. Но ему не удалось ни удовлетворить все притязания, ни примирить между со­бой враждебные партии. Константин Дука, хотя и при­надлежал к военным сферам, не был по своим склоннос­тям военным деятелем, и притом достиг власти, имея уже больше 50 лет от роду. Летопись не отмечает за ним по­ложительных качеств, и никто из современников не дает о нем похвальных отзывов, так что остается малопонят­ным, для кого же было полезно устранение Комнина и возвышение Дуки. Пренебрегая военным делом и предо­ставляя границы империи опустошениям и завоеваниям беспокойных соседей, Константин оставил безнаказан­ными громадные поражения, испытанные от турок-сель­джуков на востоке, от угров и узов на Балканском полу­острове и, наконец, от норманнов в Южной Италии и Сицилии. В то время как на границах дела были в отчаян­ном положении, император обращает исключительное и любовное внимание на правосудие и реформы по взи­манию налогов и сбору пошлин, доводя до крайности свою систему. Так в судебном деле развилось сутяжниче­ство, привлекшее много новых сил к адвокатской дея­тельности; в фискальной системе введена отдача на от­куп взимания государственных податей, отягощавшая население. Рядом с этим была введена крайняя осторож­ность в расходовании: сокращены выдачи на военное ве­домство, запущена постройка кораблей и осталось в пре­небрежении все, что относилось к обновлению и заго­товлению военного материала. Можно еще удивляться, что в царствование Константина мало было внутренних потрясений. Правда, в 1060 г. была попытка поднять воз­мущение, но благодаря своевременным мерам, приня­тым братом царя Иоанном, заговор был потушен и ви­новники потерпели наказание. С тех пор до самой смер­ти своей в 1067 г. царь Константин спокойно продолжал свое бесславное царствование, принесшее большой вред империи. Чувствуя приближение смерти, Константин принял меры к утверждению власти за своим домом. Прежде всего он приобщил к власти своих сыновей, воз­ложив на них корону; царица Евдокия была объявлена опекуншей за несовершеннолетием старшего сына, бу­дущего царя Михаила VII Парапинака, причем будто бы дала обязательство и подписку не выходить замуж[3].

К числу мероприятий об утверждении династии должно относить и то, что брат царя Иоанн был возведен в сан кесаря и получил личные поручения относительно высшей государственной политики[4]. Трудно, конечно, гадать, что разумел писатель под высшими тайнами по­литики, но весьма вероятно, что умная и энергичная ре­гентша Евдокия, находясь во главе правления после смерти своего мужа, сочла необходимым реагировать против этих тайных распоряжений. Ввиду затруднительного положения на восточной границе и принимая в соображение беспомощность той партии, которая осталась у дел после Константина Дуки, царица Евдокия при­шла к мысли возвратиться к практике последних лет Македонского дома и избрать себе между военными людьми товарища — супруга, который был бы в состоянии удовлетворить и требованиям военных нужд на границах и вместе с тем оберегал бы интересы царевичей — наследников престола.

С небольшим шесть месяцев прошло по смерти царя Константина, как в столице стал на очереди вопрос о бра­ке регентши. Все заставляет думать, что в пользу этого про­екта было значительное большинство в сенате и что пред­стояло бороться лишь с кесарем Иоанном и с Михаилом Пселлом, пользовавшимся большим влиянием, между про­чим, и потому, что ему было поручено воспитание цареви­ча Михаила. Что касается кесаря, легко понять, что новый проект наносил ущерб его личному влиянию в правитель­стве и его двум сыновьям. Избрание Романа Диогена на престол посредством брака его со вдовой царицей-опе­куншей обставлено в летописи романическими подробно­стями. Роман Диоген происходил из служилого сословия. Отец его Константин Диоген, приобревший известность при Василии Болгаробойце, погиб во время Романа III Аргира, в 1031 г., трагической смертью. Не желая выдать на следствии своих соучастников в заговоре, он выбросился из окна Влахернского дворца и умер на месте, оставив сы­на в лице Романа, который был в описываемое время дукой Сардики (Софии). Оказывается, что Роман Диоген очень глубоко чувствовал весь вред для государства, наносимый дурным управлением Константина Дуки, и решился отло­житься от империи, провозгласив себя царем. Когда же его предприятие было своевременно раскрыто, в оковах он был доставлен в Константинополь и предан военному суду, от которого должен был ожидать сурового наказания. Здесь и создается романическая обстановка. Царица, уви­дев Романа, сжалилась над его молодым возрастом, военными заслугами, мужественной и красивой фигурой и присудила его к отрешению от должности и ссылке в Каппадокию, где находились его владения. Но после истече­ния двух месяцев его снова пригласили в столицу, почтили саном магистра и приблизили ко двору. Декабря 31-го он вступил в браке царицей Евдокией, а 1 января 1068 г. коро­новался императорским венцом. Так произошел весьма важный государственный переворот, в котором главную роль нужно приписать царице. У Михаила Пселла встреча­ем несколько весьма важных замечаний насчет описывае­мого здесь переворота, который произошел, по-видимому, без его ведома (8).

«Доведя мой рассказ до этих событий, я затрудняюсь продолжать о царице Евдокии, которая доселе вела та­кую жизнь, что могла бы служить примером целомудрия для других женщин. И не скажу, что она после этого изме­нила добродетели воздержания, но она перестала быть такой строгой, как прежде, и не держалась тех же взгля­дов на вещи. Сказал бы я в оправдание ее и то, что пере­мена не заключалась ни в склонности к удовольствиям, ни в рабстве перед телесными наслаждениями, нет, ее мучили опасения за судьбу сыновей, чтобы при отсутст­вии защитника и покровителя их не постигло лишение царской власти... Человек весьма переменчивое создание, в особенности если на него действуют сильные внешние влияния. Хотя царица была твердого нрава и благород­ной души, но под напором сильного течения поколебались устои ее целомудренных помыслов, и она стала помыш­лять о втором браке. И хотя многие знали об этом, но мне царица ничего о своих планах не сообщала, так как стыд связывал ей язык и она избегала моих возражений. Злые ее советники побуждали меня советовать ей, что для пользы государства следует избрать мужественного царя. ...Вечером (речь идет о кануне провозглашения Ро­мана) царица пригласила меня и, оставшись со мной на­едине, с плачем сказала: «Разве тебе не известно, что го­сударство страдает и дела наши совсем пошатнулись, враги поднялись со всех сторон, варварские полчища опустоишют восток, — как положить предел бедствиям?» Я же, ничего не зная о подготовлявшихся событиях и будучи далек от мысли, что будущий царь стоял уже у ворот дворца, отвечал: «Это нельзя решить сразу, нужно подумать и рассудить, семь раз померяй, одинова отрежь, по пословице». Она же, улыбаясь, сказала: «Не стоит беспокоиться, об этом уже подумало и решено, ибо Роман Дио­ген избран уже на царство». Я остолбенел и, не зная, как быть, сказал: «Ну что же, завтра я подам свой голос за это решение». — «Нет, — говорит, — не завтра, ты дол­жен подать свой голос сейчас же». Но я спросил: «А твой сын и царь, который имеет право на самостоятельную власть, знает ли он об этом проекте?» Она ответила: «Он совсем незнаком с этим планом и ничего не знает, но ради пользы сына пойдем вместе к нему и объясним дело, он спит теперь в одной из дворцовых комнат».

Выбор был весьма удачный, трудно было найти наибо­лее подготовленного для решения серьезных государст­венных и военных задач человека. Роман Диоген прино­сил с собой на престол сознание высокой ответственно­сти и любовь к военному делу, которое так долго находилось в пренебрежении. Он ни минуты не колебал­ся дать истребованные у него обязательства соблюдать права наследников престола и управлять совместно с ца­ревичами Михаилом, Андроником и Константином, име­на коих ставились во всех законодательных актах. Но он должен был скоро почувствовать, что против него орга­низуется враждебная партия с кесарем Иоанном Дукой и его сыновьями Андроником и Константином во главе. Не мог простить ему быстрого возвышения и Михаил Пселл, ставший на сторону врагов Диогена и объяснявший дур­ными намерениями самые лучшие действия царя. Извест­нейшие военные генералы Никифоры Палеолог и Вота-ниат также оказались на стороне противников Романа Диогена. Непродолжительное царствование его, прове­денное в походах и в войнах с неприятелями, в высшей степени трагическое по своим последствиям, служит прекрасным свидетельством исключительно трудных условий, в каких пришлось действовать этому рыцарствен­ному государю, но вместе с тем беспримерного падения доблестей и добрых нравов в занимающий нас критичес­кий период.

Заниматься изложением событий, происходивших на границах империи, мы предполагаем в другом месте, те­перь же наметим лишь рамки, в которых проходит жизнь быстро следующих один за другим императоров. Роман Диоген не мог не понимать затруднительности своего по­ложения, но он до некоторой степени пренебрег своими врагами и решился немедленно выступить против внеш­них врагов, наносивших большой вред в особенности восточным владениям. Может быть, в целях собственной защиты он взял в первый поход своего пасынка Андрони­ка, чтобы на всякий случай иметь в нем заложника, равно и впоследствии, оставляя столицу, имел обыкновение брать с собой Пселла, как наиболее опасного интригана, которого лучше было постоянно держать на глазах. В мар­те 1068 г. предпринят им первый поход против турок-сельджуков; в апреле следующего года снова был совер­шен поход; весной 1071 г. Роман, несмотря на тревожные симптомы и предупреждения, вновь пошел походом в Азию. На этот раз в битве под Манцикертом (у озера Ван) ему изменил подчиненный ему вождь Андроник Дука, чем приведено было в расстройство царское войско и послед­ствием чего был плен самого царя (1071). Хотя счастли­вый победитель, знаменитый своими победами Альп-Ар-слан, отнесся к пленнику великодушно и через неделю от­пустил его на свободу, но обязал его по договору уплатить огромный выкуп.

Между тем как Роман из Армении и Грузии направлял­ся в фему Колонию, в Константинополе произошел весь­ма для него неблагоприятный поворот дел. Пришедшие в столицу известия, весьма неблагоприятные и сами по се­бе, были умышленно преувеличены неблагожелателями царя и дали повод не считаться более с пленным царем, заключившим притом постыдный и обременительный мир. Отправляясь из того соображения, что Романа не выпустят турки на свободу без выкупа, правительница под влиянием настоятельных требований Иоанна Дуки и Пселла объявила царем старшего царевича, Михаила. Но пришедшее вслед за тем известие об освобождении царя из плена и об его приближении к пределам империи поставило в большое затруднение вновь организовавшееся правительство. Кесарь Иоанн Дука, опираясь на значительную партию, потребовал от правительницы манифеста о низвержении Романа, но [так] как Евдокия не согласилась на это, он взял ее под стражу и заключил в монастырь, а от имени Михаила VII объявлено было по всему царству о лишении власти Романа Диогена. В последовавшей затем междоусобной войне против несчастного Романа высланы были отряды под начальством сыновей кесаря, Константина и Андроника, которые нанесли ему поражение и лишили его поддержки преданного ему антиохийского дуки Качатура. Роман был осажден в Адане и должен был сдаться на волю победителя; он отрекся от престола, дал согласие принять монашеское пострижение, но за то ему обещана была полная безопасность, за которую поручились три епископа. В Константинополе, однако, этим не удовольствовались: кесарь приказал ослепить Романа, и эта операция произведена была так грубо и бесчеловечно, что Роман не вынес ее последствий и умер на острове Проти, где предполагал провести свои печальные последние дни. Это произошло в 1072 г.

Воспитанник Михаила Пселла, Михаил VII Дука, занимал византийский престол до 1078 г. Он имел во время свержения Романа около 20 лет от роду и, следовательно, мог бы нести ответственность за жестокую расправу со своим вотчимом. Но это был человек без воли, весь на­ходившийся в руках клики, захватившей правление в свои руки. Слишком двуличный и неискренний Пселл писал ке ослепленному Диогену, что царь нисколько не повинен в его несчастии, что все произошло без его ведома и по воле окружающих. Главная ответственность должна пасть на кесаря, но, конечно, при дворе знали об его наме­рении, знал и царь, и его советник Пселл. В его истории есть достаточные на это указания. Так, говоря о получен­ном Андроником поручении идти на Романа, он обронил замечание, что это очень тревожило царя, ибо он боялся, как бы это не окончилось для Романа несчастием, если он попадет в плен, и как бы он не подвергся членовредитель­ству9. Нет сомнения, что опасения подобного рода могли основываться на реальных основаниях, а не на догадках. Михаил мог действительно жалеть Романа, но он ничего не сделал, чтобы его спасти, точно так же как не восполь­зовался своей властью для защиты своей материи. Это был педант, достойный ученик Пселла, приготовленный для составлений хрий и для собеседований по теоретическим вопросам, но стыдившийся резкого слова с приближен­ными и благодушно переносивший проступки даже при­слуги. При таком государе влияние на дела должно было перейти к приближенным: сначала все зависело от кесаря Иоанна, дяди царя, а потом наступило всемогущество ев­нуха Никифорицы.

Никифор, получивший в истории прозвище Никифо-рица, известен был как правитель Антиохии, откуда был переведен в Элладу и Пелопоннис, и отовсюду шла недоб­рая слава об его жестокости и любви к взяткам. Тем не ме­нее скоро после низложения Романа Диогена он пошел в гору, его вызвали в столицу и назначили на большой госу­дарственный пост — в логофеты дрома; его друзья, спо­собствовавшие возвышению его, жестоко в нем обману­лись, так как он не хотел играть подначальной роли и по­старался оклеветать и удалить от царя тех лиц, которые стояли выше его. Так по его совету удален был под видом почетного назначения на военную должность в Азию ке­сарь Дука, так при его посредстве произошло охлаждение между царем и его братьями. Сделавшись временщиком, он легко удалил Иоанна, митрополита Сиды, бывшего при Михаиле первым министром, и занял его место. Никифорица начал ряд реформ и смелых предприятий по финан­совому ведомству и по взиманию налогов, направленных, впрочем, не для блага государства, а для собственной на­живы. Период его бесконтрольного распоряжения судьбами государства вызвал всеобщее раздражение: конфискации имуществ, система монополий, денежные поборы и пр. возбудили против правительства основательные жалобы, которыми воспользовались представители служилой аристократии, развращенной частыми сменами на престоле и переменами правительств. Не говоря о возмущении кесаря Иоанна, объявившего себя царем по подстрекательству норманнского вождя Урселя и впоследствии в покаянном виде явившегося с повинной к племяннику, ненависть к правительству Никифорицы нашла себе выражение в сильных движениях, начавшихся в 1077 г. и окончившихся низвержением Михаила VII. Первым выступил проедр Никифор Вриенний, бывший дука Драча: при содействии своего брата Иоанна, имевшего в Адриа­нополе большие связи и влияние, он объявил себя императором в ноябре 1077 г. и послал своего брата, возведен­ного в сан куропалата и доместика схол, на Константинополь. Столица представляла легкую добычу, так как мало имела войска. Любопытно отметить, что самым важным лицом, защищавшим Константинополь, был Алексей Комнин, племянник бывшего царя Исаака, так как Михаил счел полезным войти в соглашение с этой семьей, для чего вызвал из ссылки вдову Иоанна Комнина Анну с сыновьями и выдал за старшего из них, Исаака, Ирину, дочь грузинского владетеля и племянницу императрицы Ма­рии, дочери армянского царя Баграта IV. Приняв ряд мер для отражения Иоанна Вриенния и заставив его отступить сначала в Редесто, а потом в Кизик, правительство Михаила VII почти уже одержало верх над Вриенниями, когда на востоке вспыхнуло восстание Никифора Вотаниата, стратига фемы Анатолика. Он объявлен был царем и с помощью сельджукских отрядов овладел Никеей и приблизился к Халкидону, против Константинополя. Хотя Алексей Комнин предлагал императору ударить на Вотаниата с остатками находившегося в Константинополе гарнизона, но Михаил VII не воспользовался советом и пропустил время. В самой столице произошел поворот в пользу Вотаниата, образовалась стража из граждан и завладела дворцом. Находясь в отчаянном положении, Михаил бе­жал во Влахерны, откуда был отведен в Студийский мона­стырь и там пострижен (1078). Царица с сыном, порфи­рородным Константином, спаслась в монастырь Петрий. Вотаниат вступил в столицу 3 апреля и короновался в хра­ме св. Софии.

Здесь мы должны перенести внимание на бывшую все это время вдали от дел семью Комнинов, среди которой при Михаиле VII и Никифоре Вотаниате вырастает импо­зантная фигура Алексея Комнина, занявшего престол по­сле Вотаниата, также путем военного бунта, в апреле 1081 г. Нет никакого сомнения, что в смутную и полную всяких превратностей эпоху, последовавшую после удаления от дел Исаака Комнина, судьба оставшейся семьи в лице его брата и его многочисленного семейства всецело зависела от политического такта, благоразумия и большого автори­тета супруги Иоанна Анны Далассины, о которой нужно сказать несколько слов. Дочь царя Алексея, знаменитая пи­сательница Анна Комнина, вспоминая об исключитель­ном доверии, которое оказал ее отец Анне Далассине, на­значив ее правительницей государства на время своего по­хода против Роберта Гвискара, характеризует свою бабку в таких выражениях (10):

«Иной, пожалуй, будет порицать распоряжение моего родителя, доверившего женщине управление империей. Но кто имел случай знать просвещенные взгляды моей бабки, ее добродетель, ум и житейскую опытность, тот бы, напротив, похвалил отца. Моя бабушка так была искусна в ведении дел и так способна разбираться в политике, что могла бы управлять не только Ромэйской империей, но и всяким царством под солнцем. Она была весьма опытна, знала природу многих вещей, понимала, из чего что возникает и к чему приводит, что имеет второстепенное значение и что способствует к усиле­нию другого, в высшей степени находчива в распознании того, что нужно, и удивительно осторожна в действи­ях. И такова была не только по умственным расположе­ниям, но в том же смысле и выражала свое мнение. ...Даже и в молодые годы она казалась удивительным существом, обнаруживая почтенную серьезность в юных летах. При одном на нее взгляде можно было заметить присущую ей доблесть в соединении с величественной осанкой. Мой отец, получив царскую власть, взял на себя подвиг и заботы, ставя свою мать зрительницей его деяний и доверив ей верховную власть, и исполнял, как подданный, ее приказания. Он чрезвычайно любил ее и находился в полной от нее зависимости, верно исполнял ее волю и слушал ее распоряжения; на все соглашался, на что выражала она свою волю».

В последующей истории можно видеть эту замечательную женщину и в роли правительницы государства, и в роли представительницы просвещенного кружка, который образовался при дворе императоров. Семья Комнинов, т. е. дети и внуки Анны Далассины, несомненно, во многом ей обязаны и безбедным достижением спокойной пристани среди бурь смутной эпохи, и связями с высшими кругами, и прекрасным образованием. Так как ее муж Иоанн Комнин умер в 1067 г., то целое десятилетие семья была на руках Анны. У ней была никогда не заживавшая рана, глубо­кое сожаление о том, что Дуки вырвали у ее семьи царскую власть, которая была уже в руках у Комнинов. С большим искусством, не допуская царствующих Дук догадываться об ее чувствах, она должна была поддерживать с ними сно­шения и готовить в своих сыновьях будущих заместителей престола. Сначала Далассина примкнула к партии Евдокии Макремволитиссы и Романа Диогена: первая едва ли не приходилась двоюродной сестрой, а Диоген уже и потому мог расположить ее в свою пользу, что с его царствования Дукам нанесен был временный удар. Вследствие вновь сло­жившихся благоприятных отношений одна из дочерей Анны, по имени Феодора, была сосватана за Константина, сына Романа Диогена. Точно так же старший из сыновей, Мануил, получил почетные назначения в войнах на Восто­ке и за военные дела удостоен сана протопроедра и куро-палата. Но переворот, сопровождавшийся ослеплением Романа и вступлением на престол Михаила VII, угрожалсерьезными опасностями семье Комнинов. Обвиненная в сношениях с низверженньш царем, она поплатилась из­гнанием и жила некоторое время на Принцевых островах. Но скоро она вошла в расположение царя, возвращена в столицу, и ее сын Исаак вступил в брак с Ириной, родст­венницей царицы Марии, супруги Михаила, будучи назна­чен доместиком восточных схол. Здесь, в войнах с турка­ми-сельджуками, под начальством брата начал военную карьеру третий сын Анны, Алексей. Еще будучи молодым человеком, он приобрел опытность и военное имя, спас из плена своего брата Исаака и обратил на себя внимание ца­ря Михаила. По случаю возмущения кесаря Иоанна Дуки и предводителя норманнского отряда Урселя в 1073 г. Алек­сей в звании стратопедарха был отправлен на Восток уже с самостоятельным поручением. Говорят, что этим назначе­нием, которое было не по душе матери Алексея Комнина, равно как назначением Исаака Комнина дукой Антиохии, т. е. самой отдаленной области, тогдашний временщик Ни-кифорица имел намерение удалить Комнинов из столицы, так как их авторитет казался ему опасным (11). Но Алексею, несмотря на незначительные силы, удалось лишить Урселя союзников и неожиданно захватить его в плен. Этим де­лом он заслужил большую славу, так что имя братьев Ком­нинов начало пользоваться известностью и авторитетом в больших кругах.

Вновь Алексей выступает на сцену во время одновре­менного на западе и востоке бунта, поднятого Вриеннием и Вотаниатом. В то время Комнины занимали уже весьма почетное место, и царствующая семья Дук испытывала та­кое затруднительное положение, что пошла навстречу Комнинам и искала вступить с ними в родственную связь. Тогда именно внучка кесаря Иоанна Дуки, дочь Андрони­ка Ирина, была сосватана за Алексея. Этим браком соеди­нялись две наиболее аристократические семьи империи и определялись на ближайшее время политические судьбы государства. Мать Алексея была против этого брака, «так как питала старинное нерасположение к дому кесареву» (12). Подозрительно смотрел на это сближение и царь Михаил,

Но все препятствия были превзойдены, и бракосочетание состоялось в конце 1077 или в начале 1078 г. Уже после этого брака Алексею была поручена важная задача усмирения возмущения, поднятого во Фракии братьями Иоанном и Никифором Вриенниями. Выше мы видели, как первый, подступив к Константинополю, ошибся в своих расчетах на легкую победу и должен был отступить на дорогу между Ираклией и Константинополем (Афира), где Алексей Комнин вместе с Урселем нанес ему поражение. Но положение дел приняло весьма дурной оборот, когда в это же время начал в Азии восстание Никифор Вотаниат. Имея сан куропалата и стоя во главе фемы Анатолика, Никифор обладал большим военным и политическим так­том и повел дело гораздо осмотрительней, чем его запад­ный сотоварищ. В пользу его было и то обстоятельство, что успехи турок-сельджуков в Малой Азии вполне поко­лебали авторитет правительства и что надежда на переме­ну политических обстоятельств и обещанная им защита против варварских наездников привлекли на его сторону и крестьянское население, и местное дворянство. Вотани­ат, кроме того, послал преданных ему людей в столицу, где было также много недовольных правительством Михаила Парапинака, обещая населению разные милости, если оно станет на его сторону. Таким образом, еще находясь на пути к столице, он успел составить себе большую пар­тию в духовенстве, в сенате и между высшими классами населения. К числу искусных мероприятий, которыми обеспечивался успех Вотаниата, было и то, что он имел в своем распоряжении самую крупную тогда военную и по­литическую силу Малой Азии — турок-сельджуков, с кото­рыми состоял в союзе. В октябре 1077 г. Вотаниат был провозглашен царем войсками, но не спешил занять Кон­стантинополь, хотя и там имел много преданных ему лю­дей. Видя безнадежность сопротивления, Алексей Комнин дал царю совет отказаться от власти в пользу своего брата, порфирородного Константина. Но этот последний пред­почел признать своим государем Вотаниата, ему последо­вал и Алексей. Тогда Вотаниат занял Константинополь и

3 апреля 1078 г. был коронован патриархом. Положение Вотаниата на престоле хотя облегчалось тем, что его предшественник добровольно отрекся и постригся в Сту­дийском монастыре, но представляло и обратную сторо­ну, так как он не имел связей с царствовавшей династией и не мог похвалиться высоким родством. Поэтому нужно считать исключительно политическим расчетом брак его с царицей Марией, супругой Парапинака, к заключению которого были большие препятствия, так как был еще жив Михаил VII. Алексей Комнин был щедро вознагражден за признание Вотаниата царем, он назначен великим домес­тиком схол и получил сан нобилиссима. Свое доверие Комнину Вотаниат выразил в особенности тем, что пору­чил ему главное начальство над войском, отправленным на запад против Никифора Вриенния.

Вриенний продолжал держаться во Фракии, находя приверженцев среди местного населения, и отверг неод­нократные предложения со стороны Вотаниата, обещав­шего ему приобщение к власти посредством акта усынов­ления и амнистию для всех участников возмущения. Но так как все предложения были отвергнуты, Алексей Комнин выступил против него с войском, нанес ему поражение и взял его в плен. Этим, однако, не окончилось поднятое на западе движение; дело Вриенния продолжал Василаки, его преемник по управлению Драчем, который, опираясь на албанские и норманнские наемные отряды, овладел Фес­салией и Эпиром и дошел до Солуни. Прежде чем Алексей Комнин успел возвратиться в столицу после победы над Вриеннием, ему вместе с пожалованием сана севаста отдан был приказ идти на Солунь. И на этот раз ему удалось одер­жать победу над отрядом самозванца, запереть его в Солу­ни и наконец взять его в плен. По приказанию Вотаниата тот и другой самозванцы подверглись ослеплению. Было бы в высшей степени утомительно следить в подробности за дальнейшими выражениями недовольства централь­ным правительством и за появлением новых смут в войске и среди населения в провинциях. Только что усмирена бы­ла Фракия, против Вотаниата объявился новый претендент в лице Константина Дуки, брата Михаила VII, но скоро его выдали царю его собственные приверженцы, и его постигла обыкновенная тогда участь претендентов — пострижение в монахи и ссылка. Наконец, в Малой Азии произошло более серьезное движение в конце 1080 г. Это был новый претендент на царскую власть по имени Никифор Мелиссин, находившийся в родстве с Комнинами по браку с Евдокией, сестрой Алексея. Когда вновь Вотаниат предложил Алексею стать во главе войска и идти на восток для усмирения поднятого Мелиссином движения, последний просил освободить его от этого поручения, ссылаясь на узы родства с бунтовщиком, могущие подать повод к невыгодным для него слухам и выводам. Здесь в первый раз получаются несколько более определенные указания на по­литические воззрения будущего основателя династии Комнинов. Хотя сведения нами черпаются из такого источника, который не может не быть пристрастным к Алексею, именно из истории Анны Комниной и Вриенния, известного кесаря, сына того бунтовщика, который вооружился против Вотаниата, и вместе с тем зятя царя Алексея посредством брака с принцессой Анной, который вполне  сделался сотрудником Алексея в укреплении на престоле династии Комнинов, тем не менее из рассмотрения внут­ренних событий того времени получается возможность до некоторой степени понять настроения семьи Комнинов.

Никифор Вотаниат не сумел воспользоваться своим положением, чтобы расположить к себе провинции и на-, селение Константинополя. Он опустошал государствен­ную казну на выдачу наград и подарков своим привержен­цам, но когда не стало средств, то возбудил против себя не­удовольствие тех, которые не успели воспользоваться его щедростью. Кроме того, Вотаниат подорвал свою популяр­ность в духовных сферах и в народе двумя неосторожны­ми поступками: во-первых, своим браком с императрицей Марией, что помимо всего прочего было его третьим бра­ком, возбраняемым Церковью, во-вторых, устранением от наследства сына Михаила VII, порфирородного Констан­тина. Еще податливая набожность могла бы помириться с нарушением канонов, но вопросы династические очень крепко держались в сознании, и нарушение прав законно­го наследника престола считалось таким важным преступ­лением, что даже Алексей Комнин воспользовался им в проведении своих планов к завладению империей. Итак, Вотаниат не удовлетворял ни военное сословие, ни духо­венство, ни народ, оттого такое тревожное время пережи­вала империя в его царствование. Между тем Комнины в лице Исаака и в особенности Алексея достигли к тому вре­мени высших служебных степеней и прославились, в осо­бенности младший из них, победой над турками и искус­ными действиями против самозванцев. Кроме всего про­чего Алексей Комнин, сочетавшись браком с Ириной Дукеной, вошел в интересы устраненного Вотаниатом дома Дук и, так сказать, принял на себя заботу о восстанов­лении его прав. Не будем входить в оценку факта, сообща­емого царевной Анной, что будто Борил и Гермак — оба славянского происхождения, пользовавшиеся особым до­верием Вотаниата, — проникли в планы Комнинов и, счи­тая их весьма опасными по известности и обширным свя­зям, задумывали заблаговременно взять их под стражу и ослепить, — нам кажется, что нет необходимости прибе­гать к этому объяснению для оправдания мотивов откры­того выступления Комнинов на путь военного возмуще­ния, ибо ход дел хорошо был подготовлен заранее и мед­лить с выступлением было слишком опасно. У той же писательницы можно найти ключ к выяснению подгото­вительных средств к задуманному Комнинами перевороту, в котором, конечно, немалая доля участия принадлежала матери их, Анне Далассине. Царица Мария очень благово­лила к Алексею, и последний был духовно ею усыновлен. Между женской половиной дворца и Комнинами устано­вились весьма близкие связи, впоследствии даже говорили, что императрица была неравнодушна к молодому севасгу и сблизилась с ним. У царицы была заветная мысль видеть на престоле после Вотаниата сына своего Константина, эту мечту поддерживал в ней и Алексей и до некоторой степени давал если не обязательства, то положительные обещания в этом смысле. В истории цесаревны Анны находим следующее место (13):

«После наречения Алексея царица и мать его Мария обратиласъ к нему с просьбой дать ей скрепленное красными чернилами и золотой печатью письменное ручатель­ство в том, что ее и сына ее не только не тронут, но что последний будет соцарствовать Алексею, носить крас­ную обувь, возлагать на себя венец и провозглашаться вместе с ним как царь. И в этой просьбе ей не отказано. Говорили даже, что царица еще до восстания Комнинов заключила эти условия и требовала, чтобы так было поступлено с ее сыном».

Весьма вероятно, что в связи с теми же предваритель­ными соглашениями стоит и тот довольно странный факт, что супруга царя Алексея, Ирина, долго не была провозгла­шена августой и короновалась после царя Алексея. В связи с тем же обстоятельством должно объяснять и обручение царевны Анны с Константином. Указанные соглашения и обязательства, проложившие Комнинам дорогу к трону, впоследствии потеряли, однако, силу и были отменены.

Окончательная развязка не заставила себя ждать. Никифор Вотаниат, находясь в преклонных летах и не имея соб­ственных детей, желал передать наследство в свою боковую линию, в род Синадинов, которые оказали ему помощь в его стремлении к царской власти. Так как этот план, кото­рый не мог долго оставаться в секрете, шел вразрез с наме­рениями царицы Марии, уже получившими довольно ос­новательно поддержку в ее многочисленной партии, и весьма сильно затрагивал интересы Комнинов, то нужно полагать, что окончательный план дальнейших мероприя­тий был выработан именно для противодействия намере­ниям Вотаниата. Тогда Комнины могли предложить царице свой план, при осуществлении которого один из них всту­пит на престол и приобщит к власти ее сына Константина, обеспечив ей весь почет и влияние, на какое имела право царица и мать царя. С своей стороны царица Мария долж­на была предоставить Комнинам всю поддержку, весь авто­ритет и влияние, каким могли располагать в империи Дуки.

Задуманный Комнинами переворот мог быть с успехом осуществлен, между прочим, и потому, что Алексей в каче­стве великого доместика, т. е. главнокомандующего арми­ей, мог опираться на военную силу, от которой всегда зави­сел успех политических переворотов. Зимой 1081 г. прави­тельство было напугано успехами турок-сельджуков, захвативших Кизик, и назначило Алексея Комнина в поход для освобождения этого важного города. В то же время Комнинов уведомили преданные им люди из дворца, что против них созрел замысел Борила и Гермака и что им уг­рожает ослепление. Это было 14 февраля 1081 г., тогда ев­ропейские фемы были на пути к Константинополю и вели­кому доместику предстояло вступить в командование ими и переправиться в Азию. Заручившись содействием и со­гласием армянина Пакуриана и норманна Убертопула пристать к военному бунту, Алексей вместе с братом своим Исааком и с другими участниками заговора собрались во Влахернском дворце для последних решений и, захватив коней в царской конюшне, рано утром поспешно отпра­вились к сборному месту войска (14).

«Была ночь сырного воскресенья, когда мой отец заду­мал это, а рано на следующее утро он вышел из города. По сему случаю народ сложил песенку: «В сырную субботу ты задумал это, любезный Алексей, а на другой день рано по­утру я сказал: «Прекрасно, мой сокол!»

Сборным пунктом было Чорлу, неподалеку от Констан­тинополя, куда собрались заговорщики, во главе коих был кесарь Иоанн Дука, который явился с отрядом нанятых им на службу турок и с членами рода Дук, в котором занимал первое место. Между более знатными заговорщиками нуж­но еще упомянуть Георгия Палеолога. Прежде всего был решен вопрос о провозглашении царя, и в этом смысле ке­сарь Дука своим голосом дал перевес Комнинам. Когда на Алексея была надета красная обувь и царское облачение, Дука первый приветствовал его от имени собравшихся.

Новое возмущение во Фракии поставило Вотаниата в отчаянное положение. В Азии войска следовали за Никифором Мелиссином и подошли к Босфору, находясь в нынешнем Скутари, у мыса Дамали. В столице он [Вотаниат] не мог располагать значительными военными средствами, которые бы позволили ему выдерживать продолжительную борьбу с двумя соперниками, окружившими Константинополь. Следует здесь припомнить, что Мелиссин и Алексей Комнин находились в родстве и легко можно было подумать, что они задумали общее дело.

На самом деле, однако, этого не было, так как Алексей не согласился на сделанное ему от Мелиссина предложение разделить власть над востоком и западом и старался завладеть Константинополем, прежде чем войти в какие-нибудь обязательства по отношению к восточному претенденту на царство. Приблизившись к столице в конце марта 1081 г., Алексей, не прибегая к осаде, вступил в тайное соглашение с начальником немецкого отряда, охранявшего башню при воротах Харисиевых (Адрианопольские), который условился сдать Комнину защищаемую им башню и ворота. 1 апреля Алексей овладел воротами и главной улицей, ведущей через площадь св. Апостолов и площадь Тавра к церкви св. Софии. Малодисциплинированное и состоявшее из отрядов разного происхождения войско Комнина рассеялось по главным улицам и начало беспощадный грабеж и избиение. Это был очень критический момент для счастливого претендента, но им не вос­пользовался слабый и нерешительный Вотаниат. Он думал вступить в переговоры с Мелиссином и, опираясь на часть флота, мог бы еще справиться с нестройным ополчением Комнина, но ему изменил отец Палеолога, бывшего в числе приверженцев Комнина, и убедил моряков перейти на сторону Алексея. Чтобы спасти хотя тень власти, Вотаниат предложил Алексею усыновление и приобщение к власти, предоставив ему действительное управление, оставляя себе лишь царский сан и внешний почет. Но и это унижение не помогло. Ход дел направлялся в пользу Алексея Комнина, так как на его стороне оказался не только самый почетный представитель фамилии Дук, кесарь Иоанн, но и со­временный описываемым событиям патриарх Косьма I. Вотаниат покинул остававшихся еще на его стороне немногих приверженцев и в храме св. Софии объявил об от­речении от престола. Пострижение в монашеское звание он принял в монастыре Перивлента. В первый день Пасхи, 4 апреля, Алексей занял Большой дворец и венчался импе­раторским венцом, положив начало знаменитой динас­тии, занимавшей престол сто с лишком лет.

 

Глава III

 

СЕВЕРНАЯ И ВОСТОЧНАЯ ГРАНИЦЫ ИМПЕРИИ. ПЕЧЕНЕГИ И ТУРКИ-СЕЛЬДЖУКИ

 

Вместе со вступлением на престол основателя динас­тии Комнинов мы дошли до того периода, который разви­вался главнейше под воздействием турецко-татарского на­пора, охватившего империю одновременно с севера и вос­тока. В Европе и Азии Византия окружена была, как железным кольцом, различными народами и племенами, принадлежавшими к одному и тому же корню, которые притом же в большинстве были связаны магометанским исповеданием. И нельзя не поставить этого на счет визан­тийскому правительству, которое вследствие близорукой и часто крайне нетерпимой политики своими же собствен­ными руками разрушало равновесие на границах, столь тщательно оберегаемое Константином Порфирородным. Теория образования заслонов или таких территориальных групп, которые бы служили обороной границы и имели интерес отстаивать империю против враждебных нападе­ний со стороны, произошла не в новое время. Напротив, на ней уже в средние века основывались отношения между большими империями и государствами. Но в занимающее нас время империя подвергалась большой опасности именно вследствие того, что подобные заслоны оказались сдвинутыми со своего места или даже разрушенными, как на северных границах в Европе, так и на востоке, в Азии. Беспощадное истребление Василием II своих соседей бол­гар и присоединение покоренной Болгарии к империи не только обнажило северную границу византийского госу­дарства, но и поставило его в соседские отношения с коче­выми, не культурными народами, от соприкосновения с коими прежде оберегала империю Болгария. Следствия греко-болгарской войны не могли обнаружиться во всех подробностях в ближайшее время после Василия II. Но в занимающий нас смутный период смены лиц на престоле и появления на западе и востоке многочисленных само­званцев дунайская граница сделалась театром крупных со­бытий. Важные дунайские города Силистрия, Видин и Месемврия, которые прежде представляли органическую и постоянно обновляющуюся силу, заимствуемую в населенных славянами окрестных областях, с падением Болгар­ского царства утратили свое положение и силу и сделались легкой добычей диких наездников, прибывавших из юж­норусских степей. Факт громадной исторической важнос­ти, который нам нужно здесь отметить, состоит в том, что освободившиеся от болгар позиции не были заняты грека­ми и не могли быть вполне замещены колонистами из Азии, к чему стремилось правительство, а сделались добы­чей печенегов, а за ними половцев, или куман, и узов. Под разными этнографическими именами мы имеем здесь ко­чевые племена с одинаковыми дикими нравами, с хищни­ческим образом жизни и с одинаковым языком. В XI и XII вв. они становятся страшным врагом империи, кото­рый не находил на Балканах никакой преграды для своих опустошительных набегов на Фракию и которого жесто­кость и дерзость, останавливаемая лишь стенами Констан­тинополя, и в том имела для себя еще поощрение, что печенежские и половецкие наезды на Балканском полуос­трове были откликом на одновременные походы турок-сельджуков в Малой Азии.

Значение одновременного движения на Византию ту-рецко-татарских народов Европы и Азии с особенной силой выдвинуто в прекрасном исследовании Васильевского «Византия и печенеги» (1), которое остается руководящим в этом вопросе. Печенеги появляются в византийских обла­стях на юг от Дуная в конце первой половины IX в. и про­изводят с тех пор такое сильное давление на Балканский полуостров, что Фракия и Македония до самой Солуни по­стоянно подвергались их наездам и опустошениям. Зани­мая южнорусские области от Днепра до Дуная, печенеги потеснены были племенем узов, принадлежавшим к дру­гой кочевой орде, и сделали попытку искать новых мест обитания у устьев Дуная.

В самой печенежской орде тоже происходили раздоры между ханами отдельных колен. Кеген и Тирах находи­лись в непримиримой вражде, последний, однако, владея одиннадцатью коленами, был гораздо сильней своего противника, под властию которого было лишь два колена печенежской орды, и заставил Кегена искать прибежища за Дунаем, в пределах византийского императора. По сви­детельству историка Кедрина, численность орды Кегена доходила до 20 тысяч. Император Константин Мономах приказал дать им свободу поселиться в пределах импе­рии, снабдить продовольствием, а предводителя их пре­проводить в Константинополь. Желая обласкать Кегена, император пожаловал его званием патрикия, а этот по­следний изъявил желание креститься и побудить к тому же свою орду. Из принятой на службу империи орды, по­селенной в Северо-Восточной Болгарии, образован был заслон для защиты империи частию от родственных Кеге-ну задунайских хищников, частию от Руси. Послан был к печенегам проповедник в лице монаха Евфимия, окрес­тивший многих из них. Но это не смягчило нравов обра­щенных дикарей, они продолжали делать набеги на своих сородичей за Дунаем и вызвали последних к решитель­ным действиям. Зимой 1048 г., когда Дунай покрылся льдом, Тирах со всей ордой численностью в 800 тысяч пе­реправился через Дунай и напал на своего давнего врага, который даже и с помощью византийских стратигов не мог противостоять громадным отрядам печенежской конницы. Но на помощь христианской армии пришли болезни, бывшие следствием невоздержанности печенегов. Пользуясь тем, что в лагере было уныние по случаю эпидемических болезней, греки напали на печенегов и без труда завладели их становищем. Громадная орда военнопленных печенегов была поселена поблизости от Сардики (София) и Ниша. Тирах вместе с толпой знатных был отведен в Константинополь, где принял христианство и пожалован высоким саном.

Печенежская орда, поселенная на Балканском полуострове, скоро начала играть важную роль в военных пред­приятиях империи. Услугами своих новых подданных император воспользовался с целью отражения напора турок-сельджуков в Малой Азии. Судьба 15-тысячного отряда печенегов, во главе которого стояли ханы Сульчу, Сельте, Караман и Каталым, настолько любопытна для характеристики чрезмерной близорукости правительства Константина Мономаха, что на ней следует остановиться. Печенеги, переправленные в Скутари, по-видимому, были предоставлены самим себе. Здесь их охватило раздумье перед трудностями отдаленного похода, и они пришли к решению возвратиться назад к своим соплеменникам. По этому поводу рассказывается, что Каталым первый бросился на своем коне в Босфор, ему последовали и другие, и таким образом печенеги благополучно переправились на европейский берег пролива, вероятно, в  более узком его месте, где ширина его не более полуверсты. Любопытно, что правительство не приняло мер к задержанию их и предоставило им свободу возвратиться к своим поселениям близ Средца и Ниша, где они подняли беспокойное движение среди своих соплеменников и побудили их искать новых мест для поселения. Это сопровождалось большими смутами на Балканском полуострове, где печенеги заняли господствующее положение и не признавали власти императора. К стыду империи, Призванные против печенегов восточные войска были разбиты и обращены в бегство. Целых два года они хо­зяйничали во Фракии и Македонии, возвращаясь с богатой добычей в свои становища. Летом 1050 г. наезды пе­ченегов простирались до Адрианополя, где стратиг Кон­стантин Арианит собрал значительные силы в укреплен­ном лагере. Но и здесь, несмотря на осторожность вождя и надежную военную базу в Адрианополе и его окопах, византийское войско потерпело полное поражение, при­чем сам предводитель греческого войска был взят в плен и погиб в жестоких мучениях (2). Одержанная победа при­дала печенегам новую энергию, они рассеялись по окре­стным местам, везде внося грабеж, опустошение и произ­водя большой полон. Отдельные их шайки доходили до стен Константинополя и ставили императорское прави­тельство в крайне затруднительное положение.

Как ни опасно было совершенно обнажать от охраны азиатские провинции, но Мономах решился потребовать оттуда последние войска и поручил их Никифору Вриен-нию, рекомендуя ему, однако, не ставить на карту послед­ние средства и без крайней необходимости не вступать с печенегами в открытое сражение. В то время как Вриенний очищал от печенежских разъездов адрианопольскую область, патрикий Михаил, носивший звание аколуфа, т. е. начальника варяжских дружин, занял оборонительное по­ложение на юго-западе, близ Родосто. Здесь ему удалось сделать на отряд печенегов неожиданное нападение и почти без остатка истребить его. Затем оба предводителя начали действовать совместно и разбили еще две печенеж­ские шайки. Но только в 1053 г. Мономах решился перейти в наступление против этого страшного и упорного врага и, завладев балканскими проходами, укрепиться в Преславе. Но это предприятие окончилось бесславным поражением, нанесенным византийскому войску в ночном бою. Удру­ченное печальными невзгодами настроение современни­ков выражается в следующем замечании писателя: «Оче­видно, не согласно с Божественным Промыслом поголов­но истребить целый народ и вычеркнуть из числа предустановленных им хотя бы один язык» (3). Пришлось прибегнуть к подкупу и подаркам и купить у варваров мир дорогими уступками. В царствование Исаака Комнина в 1059 г. печенеги вновь заставили говорить о себе; против них, однако, выступил на этот раз сам царь и нанес им ряд поражений в Северо-Восточной Болгарии. Следствием похода Исаака было фактическое восстановление власти империи на дунайской границе, что выражалось, между про­чим, в назначении будущего императора Никифора Вота-ниата для управления придунайскими крепостями.

Но южнорусские степи продолжали выставлять к Ду­наю новые орды кочевников, которые подкрепляли свежи­ми силами печенежских колонистов в Болгарии. К 1064 г. относится известие о появлении на Дунае орды узов, кото­рая в числе 600 тысяч угрожала переплыть Дунай и вторг­нуться в имперские владения. Бывшие на Дунае гарнизоны оказались недостаточны для принятия серьезных мер против узов, о дунайской флотилии, которая бы могла вос­препятствовать переправе через Дунай, совсем нет упоми­наний; на челноках, выдолбленных из древесных стволов, и на кожаных мешках с соломой, привязанных к хвостам коней, узы переправились на византийский берег Громад­ная орда, не находя достаточного корма для себя и лоша­дей, рассеялась по дунайской равнине и простерла опусто­шительные набеги до Солуни и Греции. Император Кон­стантин Дука обратился к переговорам и обещаниям больших даров, если узы прекратят опустошения и возвра­тятся назад. Несколько знатных узов пришли в столицу и были обласканы вниманием и почестями. Но это не по­могло. Жажда наживы и прокормления, которого не было достаточно в опустошенной Болгарии, гнала узов далее на юг и запад. Фракия и Македония представляли им более приманки. В Константинополе опасность от узов вызвала крайнее смущение и страх, под влиянием которого появи­лась мысль о переселении в Азию. Объявлен был всеобщий пост и покаяние, народ желал умилостивить небесное пра­восудие молитвами и процессиями с иконами. Скоро ста­ли приходить вести, вселившие надежду на улучшение дел. Часть узов ушла обратно, за Дунай, а между оставшимися распространились повальные болезни, начался голод и лишения. На ослабевших врагов стали делать нападения печенеги и болгары и легко уничтожали их и забирали в плен. Много пленных узов поступило на византийскую службу или поселилось на свободные места в Македонии. Гак, много этнографической помеси постепенно вводи­лось в Болгарию и Македонию. В 1068 г. первого января вступил на престол Роман Диоген, с именем которого свя­заны удачные предприятия против печенегов, когда он был дукой Средца. Первой его заботой было походами на Восток против сельджуков завоевать себе сочувствие в на­роде и в больших кругах общества. Но так как состояние военных сил империи было доведено до крайней степени ослабления, то император полной рукой брал из того не­иссякаемого источника, который представлялся в варвар­ской иммиграции на Балканский полуостров. Роман вос­пользовался для своих походов на Восток отрядами пече­негов и узов, которые оказали ему громадную услугу в качестве образцовой конницы, употребляемой для добы­вания припасов, для необходимых разведок и разорения неприятельской страны. Это чуть ли не в первый раз в об­ширных размерах применена была система войны с ту­рецкими племенами при посредстве турецко-татарских дикарей. Как неосмотрительна была эта мера, показали ближайшие события.

«Участники походов Романа, — пишет Васильевский (4), — наблюдая вблизи своих новых товарищей в их стычках с турками-сельджуками, поражены были близ­ким родственным сходством тех и других: та же безоб­разная наружность, те же крики, те же военные ухват­ки. Когда турецкая конница нападала на узо-печенежский стан, то греки теряли всякую возможность разобрать, кто их союзники и кто неприятель только привычный глаз мог при близком сходстве отыскать внешние признаки отличия. Следовало опасаться, что, несмотря на византийское золото и ткани, скифы не останутся глухи к голосу крови, узнают в турках своих братьев и передадутся на их сторону. Перед самой роко­вою битвой, которая кончилась пленом Романа, целый отряд узо-печенежский ушел в лагеръ врагов».

Печенеги и узы составляли весьма ненадежный эле­мент населения. Должно было смениться несколько поко­лений, прежде чем потомки Кегена и Тираха отвыкнут от обычаев кочевой жизни, примутся за сельское хозяйство и смешаются с местным населением. А пока этого не про­изошло, на Дунае происходил обмен разных племен и языков. За печенегами и узами шли сюда половцы, весьма также вероятны поселения на Дунае и русской вольницы под именем «бродников». На долю византийского прави­тельства выпадала задача культивировать пастушеские племена и бродячие толпы и — что в особенности важ­но — знакомить между собой разные ветви турецкого пле­мени и этим готовить себе весьма серьезные затруднения в ближайшем будущем. При Михаиле VII на Дунае образо­валось самостоятельное княжение под властью некоего Татуша печенежского происхождения, который не только не оказывал подчинения катепану Нестору, но и принудил его вступить с ним в соглашение и идти с войском печене­гов на Константинополь. Нет ничего удивительного, что в смутную эпоху, предшествующую вступлению Алексея Комнина на престол, печенеги не стояли вне движения, охватившего Балканский полуостров. Никифор Вриенний уплатил им громадную сумму в 20 кентинариев золо­та и должен был воспользоваться их услугами в борьбе с правительством Михаила VII и сменившего его Вотаниата. В этой борьбе принимали участие и половцы, в первый раз тогда вошедшие в византийскую летопись (5). Таким об­разом, до самого конца XI в. Дунай оставался во власти разноплеменной вольницы, которая сменила здесь проч­ный порядок времени Болгарского царства. В этом ска­зался один из печальных результатов истребительной войны Василия II.

Еще более опасности представляла восточная граница государства. Нигде падение военного могущества импе­рии не обнаружилось в такой жалкой степени, как в Малой Азии, где империя с систематической последовательнос­тью отступала перед новым врагом. Мы видели выше (т. II, отд. V, гл. 32), что турки-сельджуки начали пролагать новые пути для своей истории с XI в. Свергнув власть эмиров из племени Бунда, они с течением времени освободились из-под зависимости от калифа и сохранили лишь духовный его авторитет. Сельджуки повторили в истории мусуль­манства героическую эпоху VII в. и скоро столкнулись с имперскими пограничными гарнизонами. Первые погра­ничные недоразумения возникли в Армении, где напор ту­рок-сельджуков вызвал желание отдаться под покрови­тельство христианской империи. Таков был Сеннахариб, царь Васпурахана на озере Ван, который уступил империи свои владения в обмен на города Севастию, Лариссу и не­которые другие местности. Византия постепенно укрепля­ла свое влияние в Армении, и при Константине Мономахе в 1046 г. сделано было последнее приобретение от царя Какига II, уступившего империи свою столицу Ани и полу­чившего за это несколько городов в соседней феме. Здесь империя допустила такую же ошибку, как и с разрушением Болгарского царства, ошибку тем более непростительную, что армянские цари никогда не претендовали вести само­стоятельную против империи политику и в то же время по­стоянно служили хорошим заслоном против кочевых на­родов, которыми так обильны были Хива, Бухара, Туркес­тан и другие области Центральной Азии.

Едва завершены были последние мероприятия по при­ведению Армении в зависимое положение, как империя должна была принять на свою ответственность борьбу с турками, которых до сих пор держала на расстоянии сво­бодная Армения. Непосредственные столкновения здесь начинаются в 1048 и 1049 гг., при Константине Мономахе. Султан Тогрул-бег, завоевавший к тому времени всю Пер­сию, послал Ибрагима и Кетельмуша в византийскую Арме­нию с целью грабежа и опустошений. Это заставило царя послать к султану послов с предложением о мире, но погра­ничные столкновения становились так неизбежны, что мир не мог быть прочным. Племянник султана Кетельмуш, выступивший против ибн-Бедрана, владетеля Мосула, был им побежден и на обратном пути не мог миновать Васпура­хана, в котором находился катепан патрикий Стефан Лихуд. Хотя Кетельмуш просил разрешения для своего отряда свободного прохода под условием не нападать на населе­ние и удержаться от всяких насильственных действий, тем не менее катепан принял его предложение недружелюбно и заставил турок принять открытое сражение, в котором, однако, византийское войско было разбито и Лихуд попал­ся в плен (6). Чтобы отомстить за это поражение, султан по­слал отряд в 20 тысяч человек с поручением занять Васпурахан и присоединить его к турецким владениям. Предво­дитель отряда Асан внес пожары и опустошение в соседнюю с Арменией Юго-Западную Грузию, где управле­ние находилось в руках веста Аарона, происходившего из рода болгарских царей. Не будучи в состоянии отразить на­шествие, он дал знать об опасности Катакалону Кекавмену, правителю Ани, и просил его помощи. На этот раз визан­тийский предводитель воспользовался военной хитрос­тью, завлек турок в засаду и нанес им страшное поражение. Но Тогрул-бег, получив весть об этом новом несчастии, со­ставил отборное войско до 100 тысяч и поставил его под власть Ибрагима, своего брата. «Как голодные волки», по выражению армянского историка, они набросились на Ва-спурахан. Катакалон, соглашаясь с мнением Аарона, не ре­шился выступить против сельджукской конницы в откры­тое сражение, но, заняв часть Грузии, расположился укреп­ленным лагерем в долине Озуртру, куда должно было прибыть вспомогательное войско под предводительством Липарита. По этому поводу следует вспомнить известие пи­сателей Скилицы и Глика, что Грузия содержала прежде 50 тысяч войска с целью защиты против азиатских хищников, но что Мономах переложил эту натуральную повинность на денежную и тем лишил восточную границу империи са­мой крепкой защиты (7). Между тем византийское войско в ожидании вспомогательного отряда, который должен был привести Липарит, не приняло сражения в Васпурахане и отступало в гористые места, куда был труден доступ для ту­рецкой конницы. Пользуясь этим, Ибрагим бросился в Верхнюю Армению и овладел столицей этой страны, Эрзерумом, очень богатым и торговым городом, где, по словам Матфея Эдесского, совершалось богослужение в 800 церк­вах. В стенах взятого уже города турки егце шесть дней должны были вести отчаянную борьбу с жителями. При взятии этого города погибло до 150 тысяч жителей или от меча варваров, или в пламени своих жилищ. Понадобилось 10 тысяч телег, чтобы нагрузить на них взятые в городе со­кровища. Это было, по словам патриота, настоящее начало бедствий Армении, Эрзерум был первой жертвой, погиб­шей в этом крушении! Нынешний Эрзерум, или древний Феодосиополь, возник после падения первого Эрзерума, или Арзена. Разрушив и разграбив город, Ибрагим пошел навстречу византийскому войску, которое с прибытием подкреплений оставило гористую местность и перешло в долину Пазек, где укрепилось поблизости укрепления Габудру[5]. Здесь произошла ожесточенная битва между импер­ским войском и турками в 1042 г., в сентябре месяце. Хотя победа была на стороне византийцев, но они, потеряв од­ного из вождей в лице Липарита, сочли за лучшее не пре­следовать врага, а возвратиться на прежние стоянки, Аарон на озере Ван, а Катакалон в Ани. Несмотря на благоприят­ный для греков результат сражения при Габудру, Констан­тин Мономах вступил в переговоры о мире, которые, одна­ко, не привели ни к чему, так как султан отнесся слишком высокомерно к предложениям греческих послов. В это именно время, когда Ибрагим опустошал армянскую об­ласть Васпурахан, Мономах задумал воспользоваться про­тив турок печенегами и отправил на восток 15-тысячный отряд под предводительством Сульчу, Сельте, Карамана и Каталыма, о чем мы говорили выше[6].

Нужно думать, что несколько лет затем турецкий султан не предпринимал новых наступательных действий по слу­чаю внутренних смут в его владениях. Но в 1053 г. вновь во­зобновились военные столкновения сначала в Грузии, куда Тогрул-бег направил часть своих войск, а потом в Армении, где сосредоточились на осаде Манцикерта, неподале­ку от Карса. Это был весьма укрепленный город, снабжен­ный большими военными запасами и продовольствием. Осада его представляла большие трудности, тем более что Он защищаем был известным византийским вождем, пат-рикием Василием Апокапом. Ввиду непредвиденных труд­ностей Тогрул-бег отделил часть из своего отряда для опу­стошения окрестностей. Этим временем воспользовались осажденные, чтобы снять посевы, «ибо было время жатвы». Если бы султан, говорит армянский историк[7], еще десять дней оставался бы на месте, то он завладел бы Манцикертом. Опустошительные набеги простирались до Абхазии при подошве Кавказа и до Байбурта на истоках Чороха. Один из турецких отрядов захватил крепость Каре.

Между тем сам Тогрул-бег снова начал осаду Манци­керта. Действие приставленных им стенобитных машин было ослабляемо принятыми мерами со стороны двух ис­кусных механиков, из коих один был армянин, другой же франк. Патрикий Василий зачислил в ряды защитников всех граждан, не пренебрегая трудом ни женщин, ни муж­чин, всех воодушевляя своим примером и обещанием царских милостей. Духовенство по требованию патрикия совершало ежедневные моления и при помощи церков­ных «бил» призывало верных к молитве. Матфей Эдесский приводит рассказ8 о чудесном изобретении одного свя­щенника, посредством которого неприятельские снаря­ды, пускаемые их машинами, встречали на своем пути от­ветные византийские и были возвращаемы назад. Нако­нец, из Битлиса была доставлена колоссальная машина, требовавшая участия 400 человек прислуги, чтобы пус­тить ее в ход. Первым же каменным снарядом, из этой ма­шины пущенным, была пробита стена, так что осажден­ные приведены были в крайнее смущение. Тогда патрикий Василий приказал объявить в городе, что если бы нашел­ся кто из городских жителей, который бы поджег эту дьявольскую неприятельскую машину, то ему бы дана была большая награда, а в случае его смерти — его семейству. Нашелся в городе один смельчак в лице франкского меха­ника, который приготовил три сосуда с быстро воспламе­няющимся составом, вышел из города в качестве вестни­ка, имевшего передать поручение в неприятельский стан, и, будучи пропущен через первые ряды неприятелей, при­близился к машине. Быстро выбросив один из сосудов, он воспламенил часть машины, потом другим и третьим со­общил пламя всему сооружению. Все это произошло так быстро, что он имел время спастись на коне к стенам сво­его города. Тогрул-бег приведен был в отчаяние и уже хо­тел снять осаду, но один из подчиненных ему вождей, Алхан, попросил разрешения остаться еще на один день под городом и дать ему возможность еще раз напасть на сте­ны. Он выбрал для этого часть самую слабую и начал оже­сточенный приступ против городских ворот. Но благода­ря личной храбрости патрикия и эта последняя попытка окончилась полнейшей неудачей для султана. Неудачная осада Манцикерта, потребовавшая от турок больших жертв, составляет один из отрадных эпизодов в военной истории Византии за это время. Султан, сняв осаду, дал се­бе слово возвратиться под Манцикерт на будущую весну с новыми силами.

Между тем события складывались весьма благоприятно для усиления могущества турок-сельджуков. В 1055 г., когда Мономаха уже не было в живых, в судьбе Тогрул-бега и ту­рок-сельджуков произошла громадная перемена. Слабый калиф ал-Каим нашелся вынужденным пригласить в Багдад Тогрул-бега и поставить себя под его военную защиту. Сул­тан дал присягу на верность Аббасидам и вместе с тем полу­чил инвеституру на все владения, завоеванные турками в Азии. Вместе с короной и почетной саблей он удостоен был титула «царя Запада и Востока», а в 1063 г. женился на доче­ри калифа. После 1054 г. турецкие походы продолжались с прежней настойчивостью, причем кроме самого Тогрул-бега встречается имя Салара, или правителя Хорасана, под которым разумеется племянник Тогрул-бега, знаменитый в последующей истории Альп-Арслан, вступивший на престол в 1063 г. Теперь уже турки не ограничивались нападениями на Грузию (Иверия) и Армению, но опустошали и собственно византийские области: Месопотамию, Халдию, Мелитену и страну при верховьях Евфрата.

Альп-Арслан продолжал завоевания своего предшественника. Одним из первых его дел было нападение на Ани, столицу Армении, которою управлял тогда дука Панкратий армянского происхождения, вызвавший гнев султана тем, что греческий отряд нанес поражение одной части турецкого войска[8]. Взяв этот важный и укрепленный город, султан назначил для управления им турецкого эмира и сделал его опорным пунктом для своего дальнейшего движения против Византии. Ход событий рисуется из того положения, которое заставило владетеля Карса отказаться от своей области из страха перед турецкими опустошительными набегами и променять ее на несколько византий-городов в Южной Каппадокии: Цаманти, Комана и Ларисса.

Последние годы Константина Дуки на восточной границе происходила нескончаемая война. Турки неудержимо шли вперед, опустошая Месопотамию, угрожая пограничному укрепленному городу Мелитене и доходя до Кесарии, одного из главнейших городов Малой Азии. Ворвавшись в этот город, они разграбили его и лишили сокровищ церковь св. Василия, а потом внесли опустошение в Киликию. Если провести мысленную линию по Малой Азии от запада на восток, так чтобы образовались две равные части, то эта линия должна будет пройти близ Кесарии Каппадокийской (9). Часть Армении, лежащая к северу от этой линии, большею частию была занята турками или  обращена в пустыню. В течение 1063—1064 гг. Альп-Арслан подчинил владетелей армянской Албании, завоевал Грузию и взял приступом Ани. И Карс, уступленный царем Какигом грекам, скоро попал в руки султана. Во всей Се­верной Армении грекам принадлежали только крепость Манцикерт и небольшая область с городом Феодосио-поль на границе Халдии. Что же касается части Малой Азии, лежащей на юг от этой линии, то здесь успехи сельджукских завоеваний не были так значительны. Здесь прежде всего Византия удерживала под своей властью ду­кат, или княжество, Антиохию, находившееся при Кон­стантине Дуке под управлением веста Качатура, происхо­дившего из Ани. В то время как внутренние области Ма­лой Азии с течением времени постепенно делались добычей и театром опустошительных набегов турок, за империей благодаря флоту оставались береговые области Малой Азии и Сирии, и княжество Антиохия, доступное для морских судов по реке Оронту, могло держаться вследствие своевременной доставки морем военных лю­дей и припасов. Кроме Антиохии империя удерживала свою власть над Месопотамией, и, между прочим, здесь ей принадлежала область с городом Эдессой. Хотя со сторо­ны Альп-Арслана были деланы неоднократные попытки завладеть Эдессой, но она с успехом отстаивала свою не­зависимость при помощи вспомогательных отрядов, при­сланных дукой Антиохии. Ввиду намеченного положения дел для византийского правительства было первостепен­ной задачей удержать в своей власти доступы к Месопота­мии и Сирии. В этом отношении одно из первых мест принадлежало Кесарии Каппадокийской, затем оборони­тельной линии от Мелитены до Киликии, которая защи­щала Сирию и вместе господствовала над проходами Тав­ра. Значение указанной здесь оборонительной линии весьма хорошо было понято как империей, так и турецки­ми султанами-сельджукидами. Вот почему на этой линии происходили имеющие всемирное значение военные столкновения между Романом Диогеном и Альп-Арсланом в 1068—1071 гг.

Когда в самом конце 1067 г. неожиданная игра судьбы дала верховную власть Роману IV Диогену, сельджукский вопрос настоятельно требовал неотложных военных мер. Оборонительная линия, о которой выше была речь, оказалась уже прорванной, и турки не встречали больше преград для движения как в собственные области Византии и Малой Азии, так и в Сирию. Если с давних пор помянутые области привыкли к арабскому полону, то сельджуки пре­восходили арабов беспощадным истреблением культурной и оседлой жизни, как будто все их стремления были направлены к тому, чтобы раз занятая ими страна обраща­лась на будущее время в привольную степь и пастбище для скота. Таким образом, решение Романа отправиться в по­ход на Восток через два месяца по вступлении на престол должно быть рассматриваемо как выражение его верного взгляда на политические обстоятельства и честного отно­шения к принятым на себя обязательствам. Ему, однако, предстояли большие затруднения, так как он не имел гото­вого войска, весьма расстроенного его предшественни­ком, и он не располагал достаточным временем, чтобы со­брать и обучить новых ратников. Собрав наемные отряды франков и варягов, которые в XI в. играют большое значе­ние в византийском войске, и присоединив к ним фемные войска из Македонии и Малой Азии, он сделал во Фригии смотр военным силам, какие ему предстояло двинуть про­тив сельджуков.

«Странное зрелище представляли эти столь знамени­тые ромэйские воины, храбрость коих подчинила Восток и Запад. Налицо было скромное число мужей, да и то оде­тых в рубища и удрученных скудостью, лишенных воору­жения и вместо мечей и военных снарядов имеющих при себе колчаны и секиры, конники без коней и без прочего во­оружения. Давно уже цари не выступали в поход, поэтому у военных людей, как не несших действительной спужбы, отнято было содержание и денежные выдачи. Они имели робкий вид, не имели мужества и казались не способными ни на какое большое предприятие. И самые знамена, не возбуждавшие громкого крика, мрачные и как бы потуск­невшие, окруженные незначительным количеством вои­нов, производили на зрителя тягостное впечатление. Приходило на ум, как дошли до такого состояния ромэйские войска и каких денег и какого труда будет стоить привести их в прежнее состояние: старые и опытные во­ины не имеют коней и снаряжения, а вновь набранная молодежь не имеет военной практики и опыта. С другой же стороны, неприятель, с которым придется иметь дело, известен своей отчаянной храбростью, настойчивос­тью, опытностью и искусством. Сознавая все это, импе­ратор тем не менее ради государственной пользы счи­тал обязательным для себя идти на врага и по возможно­сти ограничить и сократить его сильный напор. Неприятели же, не догадываясь о внутренних тревогах и колебаниях царя, были крайне удивлены его неожиданным движением и прийти к заключению, как об этом мы осве­домились после, что царь не имеет никакого понятия об опасности своего предприятия, если мечтает с такими средствами восстановить в прежнем блеске римские де­ла и нанести поражение своим врагам» (10).

Приведенная выдержка хорошо знакомит с психологи­ческим состоянием царя перед его громадной важности военным предприятием, трудности коего он хорошо учи­тывал. Поход его начался в мае или июне 1068 г., следова­тельно, он имел в своем распоряжении два или три месяца для необходимых подготовительных мер. Первоначаль­ный план Романа идти на Мелитену и затем спуститься в Месопотамию и Сирию был изменен уже в пути вследствие полученных слухов о том, что турки напали на Неокеса-рию. Так как это могло угрожать боковым движением про­тив Романа, то он изменил план и поспешил в Севастию и там оставил взятого им в поход Андроника Дуку вместе с отрядом пехотинцев, который считал лишь препятствием для кавалерии и для задуманного им плана нагнать отсту­павших с добычей турок. Действительно, ему удалось раз­бить отступавший отряд и освободить захваченных в плен жителей Неокесарии и отнять добычу. Быстрота, с какою был сделан поход, привела в страх турок и окрылила на­деждами малоазийское войско, отвыкшее от военных ус­пехов. Возвратившись в Севастию (Сивас) и взяв с собой пехоту, царь направился к Сирии, где на этот раз принял угрожающее положение эмир Алеппо. Оставив часть свое­го войска для охраны месопотамской области в Мелитене, с другой он прошел через Германикию и Телух к знамени­тым горным ущельям, разделявшим Киликию от Сирии. Здесь после серьезного поражения, нанесенного турецкому отряду, пытавшемуся напасть на греков в горных теснинах, Роман вторгся в княжество Алеппо, опустошил его во всех направлениях и взял приступом знаменитый своим  храмом Солнца Иераполь, или Баальбек (20 ноября  1068 г.). Желая сохранить этот важный город, находившийся в небольшом расстоянии как от Антиохии, так и от Алеппо, он оставил в нем гарнизон под начальством Фаресмака, сына Апонака [?]. Глубокой осенью, не имея возмож­ности решаться на новые предприятия в этой горной об­ласти, царь поспешил в Киликию, чтобы сесть на корабли и возвратиться в Константинополь. До какой степени сме­лости доходили сельджуки и как мало обращали они вни­мания на греков, видно из того, что в это же время один ту­рецкий отряд дошел до Амория, лежащего на пути между Кесарией и Константинополем, ограбил этот город и увел из него много пленных.

В 1069 г. предпринят новый поход против турок. На этот раз царь шел большой военной дорогой на Дорилей и Кесарию, поблизости от которой свирепствовали уже сельджукские хищники. Византийский конный отряд не мог с успехом бороться с сельджуками, но на службе импе­рии были узы, которые владели такими же, как и турки, ух­ватками степного воина и содействовали грекам одержать над врагом победу. Роман дошел до верховьев Евфрата и неподалеку от Мелитены, в Романополе, оставил часть сво­его войска под начальством Филарета армянского проис­хождения, который в звании доместика должен был при­крывать Месопотамию, сам же с другой частью отправился на север. Но турки вытеснили Филарета из Романополя и заставили его спешить на север на соединение с царем. Вместе с тем для них открытой сделалась дорога к Каппадокии, откуда они вторглись в Ликаонию и дошли, все на пути предавая огню и опустошению, до Икония, тогда самого богатого и многонаселенного из всех городов Малой Азии. Этот неожиданный шаг имеет себе объяснение и в том враждебном по отношению к империи положении, ка­кое начали обнаруживать армянские владетельные князья, обменявшие свои уделы на пограничные византийские го­рода. Как увидим ниже, из этого положения возникли для империи весьма важные затруднения (11).

Переходим к трагической развязке походов Романа в Азию. Весь следующий 1070 г. царь провел в Константино­поле, хотя малоазийские дела находились в отчаянном по­ложении. Так, при Сивасе было нанесено сильное пораже­ние Мануилу Комнину, старшему брату будущего импера­тора Алексея, сопровождавшееся пленением самого Мануила. Успех турок этим не ограничивался, скоро затем они напали на город Хоны на юго-западе фемы Анатолика, ограбили почитаемый храм архангела Михаила и надруга­лись над его святынями. Современник, описывающий эти события (12), так передает тяжелое впечатление.

Ранее бывшие поражения от врагов и несчастия еще можно было принимать как выражение божественного гнева против еретиков, так как опустошаемые сельджу­ками области впали в монофизитство, «кишат эти страны таковым безбожным учением». Но «когда бедст­вие постигло и православную область, были приведены в смущение все исповедующие ромэйскую веру, ибо исполни­лось над ними в той же мере, как над Содомом и Гоморрой. Тогда мы убедились и признали, что не вера только по­требна, но и жизнь, соответственная вере. При первых об этом известиях царь изъявил горячее желание немед­ленно идти в поход на помощь своей стране».

Положение осложнялось еще и тем, что теперь явился на театр военных действий сам султан, который ранее был занят на востоке, предоставляя малоазийские дела подчи­ненным ему вождям. Хотя и в военных кругах не могли не понимать всей важности переживаемых событий, но при­дворная клика в лице Никифора Палеолога, Константина Пселла и кесаря Иоанна Дуки, которая не могла простить Роману его превосходных военных качеств и популярности, старалась задержать его в Константинополе. Следует думать, что и царица Евдокия, которая была опекуншей над наследниками престола, не была на стороне своего су­пруга и скорей разделяла воззрения не расположенной к Роману придворной партии. Это имело роковое значение в последующей судьбе царя.

Весной 1071 г. Роман, победив все затруднения, пред­принял свой последний поход. Часть войска пошла морем из сборного места в Еленополе в Никомидийском заливе, а сам император занялся организацией и приведением в бо­евое состояние тех частей, которые постепенно к нему подходили из больших городов. В составе многочислен­ной армии Романа главное место занимали европейские фемы, на которые он больше мог полагаться, с наемными этрядами варягов, норманнов и узов. Во главе европей­ских фем поставлен был Никифор Вриенний, под ним на­ходился Иосиф Тарханиот. В свите царя находился Андро­ник Дука, второй из наследников-царевичей, может быть взятый в качестве заложника в верности Роману фамилии Дук. Этот принц оказался, однако, злым гением Романа и был главным виновником обрушившихся на него бед.

Путь Романа описан в летописи Скилицы. Главной це­лью царя был Сивас, где недавно было нанесено пораже­ние Мануилу Комнину. Этот город составлял удел сыновей армянского царя Сеннакерима, который при Василии II вступил в ленную зависимость от империи и получил этот город с округом в качестве лена. Весьма вероятно, что вер­ность владетелей Сиваса была сомнительна и что сельджу­ки находили в них тайных союзников в своих предприя­тиях против империи. Хотя Роман не принял против Сива­са решительных мер, но не считал нужным скрывать своего нерасположения к владетелю его. Точно так же ма­ло надежды внушала верность каппадокийских владетелей Цаманда (Цаманта) и доместика в пограничной области Мелитены и Эдессы известного уже нам Филарета. От Си­васа Роман направился к Феодосиополю (Эрзерум). Здесь было сделано распоряжение, чтобы каждый воин запасся продовольствием на два месяца, ибо дальнейший путь вел по пустыне. Весьма вероятно, что царь действительно, как говорит арабская летопись, имел в виду движение в Пер­сию, именно на Тегеран, где была столица Альп-Арслана. Но для этого казалось необходимым взять три крепости, находившиеся в руках турок,- Манцикерт, взятый лишь год назад, Ардиш и Ахлат на озере Ван. Так как весьма важно было отрезать движение турок от озера Ван, то царь отде­лил часть войска для действий против Ахлата, а сам начал осаду Манцикерта. Но в это время пришло известие, что Альп-Арслан сильно стеснил высланный к Ванскому озеру отряд из норманнских наемников под начальством Урселя и из узов. Чтобы поддержать норманнов и узов, на помощь к ним отправлен Иосиф Тарханиот с частию конницы и пехоты, затем еще Вриенний со значительным отрядом. Когда же, несмотря на посланные подкрепления, греки все же не могли держаться против султана, был отправлен к ним Никифор Василаки, дука Феодосиополя, который, од­нако, не только потерпел поражение, но и был взят в плен. В высшей степени трудно понять подробности, почему именно царь ослаблял свое войско посылкой отрядов, а не двинулся сам против султана, равно как чем объяснить бездействие других отрядов в то время, как Василаки под­вергся разгрому и плену. Новейший историк (13), тщательно разбиравший дошедшие до нас известия, приходит к осно­вательной догадке, что в военном лагере было недовольст­во царем и подготовлялась измена. Основательность по­добного предположения оправдывается всем последую­щим ходом событий. Альп-Арслан, прежде чем вступить в решительную битву с Романом, вступил с ним в перегово­ры о мире. Но император не оценил создавшегося положе­ния, не обратив внимания хотя бы на то обстоятельство, что часть узов уже перешла из византийского войска к ту­рецкому султану, и неблагосклонно отнесся к сделанным предложениям. Настояла необходимость встретиться ви­зантийским и турецким войскам. Знаменитая в истории средних веков битва между Романом и Альп-Арсланом, от­крывшая Малую Азию для беспощадных и опустошитель­ных набегов и нанесшая непоправимый ущерб Византии, произошла поблизости от Манцикерта, в местности Зохра. В передовой линии стал сам царь со своим любимцем Алиаттом и Никифором Вриеннием, в запасе поставлен был Андроник Дука. Под рукой императора было до 80 тысяч войска, и тем не менее завязавшийся бой окончился бесславным поражением византийского войска и пленением императора. Некоторый свет на это печальное дело проливает сообщаемое летописцем известие, что в конце дня (25 или 26 августа 1071 г.), когда император дал знак своим возвратиться в лагерь, Андроник Дука, вместо того чтобы идти на соединение с Романом Диогеном, предался по­стыдному бегству со своим отрядом и произвел этим чрез­вычайное смущение в лагере. Прежде всего его примеру последовали армянские вспомогательные полки, затем де­зертировали несколько лиц из царских частей. Это сопро­вождалось полным ослаблением византийского войска, так что личная храбрость и геройство царя не могли по­править вконец испорченного положения. Неприятели окружили его железным кольцом и, когда он, получив рану, не мог более защищаться, взяли его в плен.

Император находился в турецком плену очень недолго. Его выпустили на свободу, предоставив ему возможность возвратиться в Константинополь и выполнить весьма тя­желые денежные и другие обязательства, благодаря кото­рым и куплена была им свобода. Хотя относящиеся сюда известия весьма сухи и частию путаны и насчет состояв­шегося между пленником и турецким султаном соглаше­ния мы можем судить лишь по намекам и догадкам, тем не менее не считаем справедливым оставить без надлежаще­го выяснения этот вопрос. Следствия постигшего Романа Диогена несчастия были громадного значения, столько же для империи, сколько для его личной судьбы. Что касается империи, Роман обязался уплатить в качестве императора громадный выкуп за себя лично и, кроме того, вносить ежегодную дань туркам, большая часть Малой Азии пере­ходила под власть неприятеля как залог в верном исполне­нии договора. Лично для царя принятые им на себя обяза­тельства имели то почти неизбежное последствие, что оставшееся в Константинополе правительство, как скоро до него дошли слухи о происшедшем, не захотело признать состоявшегося с турками соглашения, поспешило объя­вить недействительными обязательства Романа, лишив его царской властиы. Кратко говоря, после поражения визан­тийского войска при Манцикерте ход событий развивался следующим образом. Окруженный отрядом сельджуков, которые у историка названы, впрочем, послами (15), царь в турецкой одежде направился к Феодосиополю, где оста­вался несколько дней для лечения ран. Политическое по­ложение страны хорошо рисуется замечанием летописца, что бывший в Манцикерте гарнизон разбежался и кре­пость перешла во власть сельджуков. Вторым местом оста­новки была Колония, на пути к Черноморскому побере­жью. Весьма дурным предзнаменованием для Романа было то, что здесь тайно оставил его катепан Эдессы, проедр Па­вел, который, как замечает летописец, «догадывался о том, что замышляли в столице». Конечно, не от этого важного в администрации чина, но и от других спасшихся из-под Манцикерта в Константинополе имели уже достоверные сведения о том, что последовало за битвой. Главная роль здесь принадлежала кесарю Иоанну Дуке, который зани­мал первое место в фамилии Дук и всех больше имел сче­тов с Романом. События, последовавшие на отдаленной окраине, поставили на ноги всех недовольных царем Ро­маном Диогеном. Правительница, царица Евдокия, когда еще кесарь Иоанн не возвратился из Вифинии, где он на­ходился в удалении от дел, созвала сенат и представителей военной и гражданской администрации для обсуждения чрезвычайного положения, в каком оказалось государство. Общее мнение склонялось к тому, что теперь не время ду­мать о Романе, а необходимо озаботиться утверждением власти правительницы и ее сыновей от первого брака. К этому мнению присоединился потом и кесарь Иоанн и на­стоял на том, чтобы Евдокия была объявлена августой и уп­равляла вместе со старшим сыном Михаилом. Но скоро де­ла приняли иной оборот. Царица получила непосредст­венные известия о событиях из письма к ней Романа Диогена. Царица, по-видимому, была склонна принять совершившийся факт и ждать возвращения из плена несча­стного супруга, чтобы совместно обсудить положение дел, но выше ее оказался авторитет представителя фамилии Дук. Приняв начальство над иноземной стражей, кесарь Иоанн скоро стал неограниченным распорядителем в Константинополе: с одной стороны, он поспешил провоз­гласить императором Михаила VII, с другой — овладел особой правительницы и принудил ее запереться в монас­тырь и принять пострижение. Теперь ничто не препятст­вовало принять самые крайние решения против Романа, и притом именем царя, за которого действовали кесарь Иоанн и философ Михаил Пселл, который хвалился, что он немало содействовал к низвержению царя Романа.

Произошла гражданская война между новым правитель­ством и царем Романом. Против последнего, когда он стал собирать войско, чтобы с оружием в руках защищать свои права, был послан Константин Дука, младший сын кесаря. Поблизости от Амасии царский отряд потерпел неудачу, и Роман отступил на юг, в Каппадокию, надеясь на помощь из Антиохии. Здесь на его сторону стал дука Антиохии Качатур армянского происхождения, который дал ему пристанище в Киликии и снабдил его необходимыми средствами для продолжения борьбы с константинопольским правительст­вом. Этот неожиданный оборот дел заставил кесаря Иоанна принять экстренные меры, так как иначе ему самому стала угрожать опасность, что Роман возвратится победителем в Константинополь. При этом нельзя пройти, не отметив од­ного обстоятельства, заимствуемого из летописи Вриенния. Правительство получило донос на боярыню Анну, мать Комнинов, что она находится в переписке с Романом Дио­геном. Знатная и влиятельная особа была приглашена явиться в суд и свидетельствовалась изображением Христа, что она невинна в взводимом на нее преступлении, тем не менее судьи обвинили ее по оговору, и она присуждена бы­ла к ссылке на Принцевы острова. Отсюда, во всяком случае, можно заключить, что в столице были и приверженцы не­счастного Романа, которые могли еще быть опасны для Дук. Чтобы положить конец неопределенному положению, ке­сарь отправил в Киликию своего старшего сына Андроника, того самого, который был виновником поражения визан­тийского войска при Манцикерте. С набранным в Малой Азии отрядом и с наемной дружиной норманнского вождя Криспина Андроник поспешно двинулся в Киликию, где прежде всего победил дуку Антиохии Качатура и взял его и плен. Сам Роман оставался в это время в крепости Адане и ожидал прибытия помощи от Альп-Арслана. Но когда его окружили правительственные войска, он должен был сдать­ся на волю победителя и обязался отказаться в дальнейшем от своих прав и принять пострижение. Андроник дал ему слово, в котором поручились три епископа, что ему дарова­на будет безопасность со стороны царя Михаила VII. Но по прибытии в Котией получен был приказ, по которому Ро­ман был лишен зрения. И самая операция ослепления про­изведена была так грубо и бесчеловечно, что несчастный царь не мог от нее оправиться и скоро умер на острове Проти, близ Константинополя.

Нам остается еще сказать несколько слов о судьбе ви­зантийских владений в Малой Азии после Романа Диогена. Хотя в том же 1072 г. произошла и смерть его соперника Альп-Арслана, но следствия заключенного между ними до­говора после дела при Манцикерте легли всею тяжестью на византийское правительство, не признавшее для себя обязательными условия этого договора. Малая Азия посте­пенно стала переходить под власть турок-сельджуков. В этом отношении следует заметить, что современные ви­зантийские известия из патриотических побуждений час-тию запутали последующие события, частию о них умол­чали. Некоторый свет проливает известие Абульфеды: «...от Кутулмыша происходят сельджукские султаны, владевшие Малой Азией». Что касается византийской летописи, здесь можно заметить лишь впечатление современника, пере­жившего тягостные события, а не рассказ о событиях. Скилица (16), нарисовав мрачную картину правления Иоанна ке­саря и Пселла, переходит к политическим делам на Восто­ке в таких выражениях:

«Когда все это происходило, восточные страны посетил некий божественный гнев. Так как заключенное с Диогеном соглашение осталось неисполненным, то турки, чрезвычайно взволнованные тем, что между тем как ими он был удостоен всякого почета и снова восстановлен в своем прежнем достоинстве, а своими был принят самым недружелюбным и враждебным образом, так что испытал от близких и родственников то, что могли бы нанести ему только враги, предав его самой жалкой и му­чительной смерти (ибо и чужестранцы выражали сочув­ствие его безмерным бедствиям и неумолимой судьбе), поднявшись из Персии во всеоружии и не встречая ника­кого сопротивления, напали на ромэйские фемы и опус­тошили их, не ограничиваясь лишь временным наездом, как то было прежде, и быстрым отступлением, но завла­девая страной с целью обладания ею на правах постоян­ного господства.., с тех пор агаряне, имея полную свободу, ежегодно делали наезды на восточные области, грабили их и опустошали».

В ближайшие именно вслед за вступлением на престол Михаила VII годы произошло образование в Малой Азии отдельного султаната под главенством потомков Кетельмуша.

Постепенный захват сельджуками византийских владе­ний в Малой Азии есть факт громадной исторической важ­ности, который в такой же мере обусловливал внешнюю политику основателя династии Комнинов, как основание каролингской монархии и латинская религиозная миссия на Востоке влияли на политику первого царя Македонско­го дома. Впоследствии поняли опасность, но устранение ее уже было выше средств, какими могли располагать ви­зантийские цари. Дочь царя Алексея, цесаревна Анна (17), ха­рактеризует положение дел на Востоке в таких чертах:

«устроив западные дела, царь стал готовиться к от­ражению неизбежной и ближайшей опасности... Безбож­ные турки жили уже близ Пропонтиды, и Сулейман, влас­титель всей восточной страны, раскинул стан в Никее, где был и его дворец, откуда постоянно высылал разъезды, и грабил область Вифинию, и, делая опустошительные набеги до самого Босфора и до местности, называемой Дамали, собирал большую добычу, между тем византий­цы, смотря, как они беззаботно проживают в прибреж­ных селениях и в церковных зданиях, откуда никто их не изгоняет, недоумевали, как быть».

Таким образом, главным виновником этого переворота в делах Малой Азии нужно считать Сулеймана ибн-Кетельмуша, или Коυτλουμους Византийской летописи (18). И не далее как в 1075 г. создалось уже такое положение на Востоке, при котором грекам отрезан был всякий способ сухопут­ных сношений с Сирией и Месопотамией.

В высшей степени любопытно, что значение занимаю­щего нас теперь факта — неожиданного захвата турками всех малоазийских областей — отмечено было в то же са­мое время замечательным западным дипломатом, как Гри­горий VII. В 1074 г. 2 февраля он отправил окружное посла­ние к некоторым западным христианским князьям, пригла­шая их прийти на помощь Восточной империи, которая до такой степени стеснена язычниками, что они со страшной жестокостью опустошают ее земли даже до стен Константи­нополя (19). Это воззвание знаменитого папы может быть рас­сматриваемо как первый призыв к крестовому походу.

 

Глава IV

 

ВОЙНЫ С РОБЕРТОМ ГВИСКАРОМ. ПЕЧЕНЕГИ И ТУРКИ В  1089—1091 гг.

 

В истории Анны Комниной есть прекрасная страница в похвалу бабки ее, матери царя Алексея Комнина. По сло­вам Анны, Алексей никогда не пренебрегал пользоваться советом своей матери, но имея ее участницей и помощни­цей во всех своих планах. Отвлекая ее от мыслей о монастырском уединении, он вводил ее в дела управления государством, ибо это была женщина высокого образования и государственного ума. Принимая в августе 1081 г. решение, вызванное нападением на империю Роберта Гвискара, царь Алексей выразил как высокое уважение к уму своей матери, так и свои сыновние к ней чувства в хрисовуле, ко­торым на время своего отсутствия передавал ей единолич­но свои верховные права. Этот любопытный документ за­ключался в следующем.

«Ничто не может сравниться с нежной и чадолюбивой матерью, не найдется более надежного талисмана ни против предвидимой опасности, ни против неожиданных каких-либо бедствий. Данный ею совет будет надежен, ее молитва будет твердыней и непобедимой стражей. Тако­вою была для моего царства с самого юного моего возрас­та моя августейшая мать и государыня, бывшая для меня и кормилицей и водителъницей. Любовь матери предше­ствовала мне в сенаторском звании, причем и сыновняя преданность осталась во мне во всей неприкосновеннос­ти. Единая душа познавалась в разделенных телах и по благодати Христа сохранилась в целости и доныне.

Между нами не произносилось этих холодных слов: мое или твое, и, что особенно важно, ее молитвы, ежедневно возносимые, дошли до ушей Господа и возвели нас на высо­ту царства. Но и по получении мной скипетра царства она не переставала уделять мне свое сотрудничество и заботиться о пользах государственных. Готовясь ныне с помощию Божией к походу на врагов Ромэйской земли [9] и полагая великую заботу о сборе и снаряжении войска, не меньшее попечение отдаем и мероприятиям по устрое­нию административных и гражданских дел. Итак, мы признали в том лучшую охрану государства, что возло­жили верховное управление на августейшую и высоко­чтимую родительницу.

Итак, настоящим хрисовулом определяем, чтобы все, что она при своей обширной опытности в житейских делах найдет нужным утвердить, будет ли то пред­ставление председателя приказов или доклад одного из подчиненных ему чинов приказа или других, на обязанно­сти коих лежит составление докладов, ходатайств или решений по скидке казенных недоимок, — чтобы все ее распоряжения имели неизменную силу как постановле­ния царства нашего и как бы написанное было выраже­нием ее собственных слов. Какие бы ни были предъявлены от ее имени постановления или повеления, письменные или словесные, с указанием оснований или без оных, нося­щие печать со знамением Преображения и Успения, должны быть принимаемы равносильными с актами, ис­ходящими от царства моего. И не только по отношению к настоящему председателю приказов царица-мать имеет власть поступать по своему свободному у смотре­нию, но точно также относительно назначений на выс­шие места, замещение мест в приказах и в фемах, в раз­даче чинов и должностей и в выдаче земельных пожало­ваний. Лица, пожалованные назначениями в приказы или в фемы, равно как отставленные от должностей, возве­денные в высшие, средние и низшие звания и чины, — должны оставаться на будущее время на своих местах твердо и без перемен. Точно так же увеличение жалова­нья за службу, прибавку к наградам, прощение так назы­ваемых обычных податей, уменьшение или пресечение выдачи жалованья она может считать своим неотъем­лемым правом, и вообще, что бы она ни приказала пись­менно или словесно, все должно иметь обязательное зна­чение. Ибо слова ее и приказания равносильны словам и приказам царства моего, и ни одно из них не может быть произнесено всуе, но должно оставаться власти­тельным, и твердым на все последуюгцее время, не подле­жа ни расследованию, ни проверке ни ныне, ни в будущем. И ни одна власть, ни даже сам нынешний логофет при­казов не может отменить ее распоряжений, как бы ни казались ему они правильными или неправильными. Да исполняется все беспрекословно, что постановлено на­стоящим хрисовулом» (1).

Не отрицая важности приведенного акта, свидетельст­вующего о безграничном доверии царя Алексея к своей матери, мы все же должны признать преувеличением слова Анны Комниной, будто Алексей имел только вид царской власти, а она — самую власть, будто она издавала законы, двигала всем и управляла, а он письменные и не­письменные ее распоряжения запечатлевал одни подпи­сью руки, другие живым голосом. Из рассмотрения при­веденного хрисовула можно выводить заключение, что царь предоставил регентше-матери всю обузу текущих дел по внутреннему управлению и по судопроизводству, оставив за собой политические дела, ведение войны и во­енную администрацию.

Весной 1078 г. в Константинополе произошел перево­рот, следствием которого было низвержение Михаила VII Дуки и сына его Константина, за которого была сосватана дочь Роберта Гвискара. Уже это подавало ему благовид­ный предлог вмешаться в византийские дела, но восста­ние собственных вассалов в Южной Италии на этот раз помешало ему воспользоваться столь давно ожидаемым случаем. Через два года Роберт мог использовать для сво­ей цели и другое благоприятствующее его видам обстоя­тельство. В Италии появился летом 1080 г. один грек, вы­дававший себя за Михаила VII и объяснявший, что он бе­жал из заточения в Студийском монастыре и желает с помощию норманнов возвратить отнятую у него власть. Хотя, несомненно, это был самозванец, но Роберт, может быть сам подготовивший это столь обычное для Византии орудие для произведения смуты, ласково принял его и воздавал ему отменные почести. Весьма важно было и то, что права претендента принял под свою защиту и папа Григорий VII, который после заключенного с Гвискаром соглашения в Чеперано (1080) обязался поддержать все­ми средствами норманнские виды на Византию. Сохрани­лось письмо папы епископам Апулии и Калабрии, в кото­ром разрешается верным сынам Церкви идти на помощь Михаилу VII под знаменами герцога Роберта Гвискара. Та­ким образом, уже за год до восшествия Алексея Комнина на престол в Южной Италии созрел план открытого напа­дения на имперские владения.

Алексей, оценивая угрожавшую опасность, употребил все меры к тому, чтобы удовлетворить притязания падшей династии Дук. Прежде он поступился правами своей су­пруги Ирины и не возложил на нее короны. Рядом с этим династическим видам Комнинов наносился удар торжест­венным распоряжением приобщения к царской власти порфирородного Константина, сына Михаила VII и Ма­рии. Ходили слухи, что вместе с Константином может при­близиться к высшей власти и царица Мария, с которой буд­то бы Алексей находился в связи. Вместе с тем и дочери Ро­берта Гвискара, проживавшей в Константинополе в качестве невесты царевича Константина, оказан был осо­бый почет и внимание, которыми царь Алексей думал, между прочим, устранить повод к враждебному нападе­нию со стороны норманнов.

Несмотря на просьбы о помощи со стороны папы, не­взирая на противодействие своих вассалов, не питавших расположения к заморской войне с Византией, Гвискар с невероятной настойчивостью готовился к походу. Для уп­равления герцогством на время отсутствия самого герцо­га оставлен был старший сын Роберта Рожер, происшед­ший от брака с Сигельгантой, княжной Салерно, между тем как другой его сын, Боемунд, не уступавший отцу в смелости, силе и храбрости и неукротимом мужестве, должен был начать поход и приготовить возможность вы­садки норманнов на греческой земле. Приняв эти реше­ния, Роберт в середине мая 1081 г. был уже в Отранто, где присоединилась к отряду и супруга его, желавшая принять участие в походе. Когда уже все было готово к движению флота из Бриндизи, Роберт был несколько встревожен прибытием из Константинополя посла его графа Рауля, который сообщил о последовавшем в Константинополе перевороте, предоставившем власть Алексею Комнину. Из данных послом объяснений можно было понять, что по­ложение Дук при дворе совершенно не соответствовало сведениям, бывшим у Роберта, и что сопутствовавший ему претендент на имя Михаила VII есть обманщик, так как действительного Михаила Дуку посол видел в Студийском монастыре.

Несмотря на эти известия, достаточно, впрочем, расстроившие его, Роберт приказал сниматься с якоря 1 мая 1081 г. С ним шло 1300 норманнов и 15 тысяч сборных отрядов (2). Выше было замечено, что сын Роберта Боемунд отправлен был с 15 кораблями вперед, чтобы приготовить на эпирском берегу место высадки для норманнского войска. Боемунд успел завладеть береговыми городами Валлоной, Каниной и Ориком и затем сделал попытку взять Корфу, но так как здесь встретил большое сопротивление, то остановился поблизости в ожидании при­бытия главного войска. Между тем Роберт без труда высадился в упомянутых морских гаванях, которыми завладел его сын, направился к Корфу и принудил его к сдаче, а за­тем обратил внимание на главный город этой части Эпира, Диррахий, или Драч. В то время как Боемунд подошел к городу с суши, Роберт предполагал начать осаду его с моря, но сильная буря погубила часть его флота и лиши­ла его сделанных для похода запасов. Тем не менее с ос­татками флота он подошел к Драчу и приступил к его оса­де. Стратегом фемы и начальником крепости был Геор­гий Палеолог, которому были предоставлены большие военные средства и который, кроме того, ожидал прибытия венецианского флота, имевшего выступить против  норманнов в союзе с империей. В июле того же 1081 г. под предводительством дожа Доменико Сельво прибыла к Драчу венецианская морская эскадра, которой удалось удалить от города норманнские корабли и вступить в сношения с греческим гарнизоном осажденного города. Несмотря на такой оборот дела, угрожавший положению норманнов в других завоеванных городах Эпира, Роберт употребил все усилия, чтобы не отказываться от осады Драча, и продолжал держаться под ним до осени. В октя­бре явился на театр военных действий Алексей Комнин с вновь собранным войском в числе 70 тысяч. Несмотря на советы Палеолога уклониться от генерального сражения, Алексей решился вступить в бой и проиграл его. После этого сражения, показавшего все превосходство военного таланта Роберта Гвискара, который разбил в несколько раз сильнейшего неприятеля, судьба Драча была уже предрешена. Он держался еще несколько месяцев, но в начале 1082 г. должен был сдаться норманнам (3). Дальнейший план Роберта состоял в движении на восток, в Македонию, где он рассчитывал завладеть Солунью, а затем он мечтал о завоевании Константинополя. Но слухи об отчаянном положении папы, которому угрожал германский император Генрих IV, и о враждебном движении среди его собственных вассалов в Южной Италии побудили его приостановиться походом на империю, почему он, сделав нужные распоряжения насчет армии, поспешил возвратиться в Италию весной 1082 г.

Оставим Роберта Гвискара заниматься устройством итальянских дел и посмотрим, как шло его смелое и громадное предприятие на Балканском полуострове. После удаления в Италию своего отца Боемунд приостановил дальнейшее движение на запад. Внимание его сосредоточилось теперь на организации военных средств в занятой стране и на переговорах с албанскими вождями, на помощь которых, несомненно, рассчитывал Роберт Гвис-кар, предпринимая войну с империей. Как ни скудны наши сведения об этнографии побережий занимающей нас полосы Адриатики, тем не менее ясно, что албанцам и итальянцам принадлежала здесь важная роль: напомним хотя бы краткую заметку Анны Комниной, что в составе гарнизона в Драче венецианцы занимали видное место и что защита города принадлежала албанскому вождю, почтенному званием комита[10]. Весьма вероятно, что притязания хорватских и хорутанских князей на власть в приморских городах играли известное значение в политических планах норманнского герцога. Некоторое время Боемунд остается в приморских областях Эпира. Арта и Янина составляли предмет домогательства со стороны норманнов и греков, здесь Алексей Комнин снова потер­пел поражение. Легко видеть, что области на север от Фессалии и Эпира были еще под влиянием брожения, вы­званного разгромом болгар, и представляли благодарную почву для новых политических движений, которые мог­ли быть полезны для Роберта Гвискара. Театр военных действий захватил македонские города, доходя до Охри-ды, Острова и Веррии, между тем как сам Боемунд про­должал держаться в Фессалии и имел серьезное дело под Лариссой с византийским вождем Львом Кефалой; хотя под Лариссой греки вновь потерпели поражение, но вме­сте с тем и норманны потеряли свои запасы и снаряже­ние. Царь Алексей нашел между тем возможным восполь­зоваться против норманнов теми же условиями местной вражды и противоположности между этнографическими элементами, на которые рассчитывал и Роберт. И прежде всего в самом центре отряда Боемунда было крайнее не­довольство на этот отдаленный поход, которое усилива­лось еще более оттого, что Роберт задерживал выдачу ус­ловленной платы приглашенным в поход своим вассалам и их дружинам. На этой почве возникали шумные сходки, на которых заявлялись требования выдачи денег или воз­вращения назад в Италию. Агенты царя Алексея умело воспользовались этими обстоятельствами и переманили на службу императора некоторых норманнских вождей, таковы Петр Алифа и Амичетти Джиованеццо. Осенью 1083 г. на сторону империи перешел целый отряд нор­маннов, державший гарнизон в Кастории. Не менее важ­ное значение имели те мероприятия, которыми обеспе­чивалась империи служба Венеции и ее могущественно­го в то время флота. Благодаря громадным торговым преимуществам, уступленным Венеции знаменитой в ис­тории буллой 1082 г., республика охотно шла на норман­нов в союзе с империей, и в 1083 г. прибывшая в гавань Драча венецианская эскадра вместе с греками отняла у норманнов Корфу. Таким образом, в течение двух лет норманны не могли обеспечить своего положения на Балканском полуострове, почему весной 1084 г. Боемунд должен был лично отправиться в Салерно, чтобы побу­дить оказать содействие задуманному им предприятию. Осенью того же года в Таренте собралась большая воен­ная сила для вторичного похода против империи. В сви­те герцога были четыре его сына: Боемунд, Рожер, Роберт и Гвидо, командовавшие частями флота. Передовой отряд под начальством Рожера и Гвидо направился к Валлоне и овладел г. Бутринто, где скоро соединился с ними и сам Роберт Гвискар. Поздней осенью последовало движение на Корфу, где в кремле крепости держался еще неболь­шой норманнский гарнизон. С большим трудом Роберту удалось победить сопротивление союзников империи венецианцев и завладеть крепостью Корфу, но прибли­жалась зима, и нельзя было думать о продолжении похо­да. Остановившись на зимнюю стоянку в местности близ города Бундица, он подвергся зимой злокачественной болезни, от которой сильно пострадало и все его войско, и старший сын его Боемунд, которого для поправления здоровья он должен был отправить в Италию. Несмотря на эти невзгоды, летом 1085 г. Роберт стал продолжать движение на запад, но скоро злокачественная болезнь вновь обнаружилась и свела его в могилу 17 июля 1085 г. Хотя остававшийся в лагере Рожер принял присягу на верность от войска, но не считал возможным, зная рас­положения норманнов, настаивать на продолжении по­хода. Таким образом, все сделанные норманнами завое­вания в Фессалии, Эпире и Македонии оказались утра­ченными неожиданно и бесславно. Норманнский отряд поспешно сел на суда, не успев взять ни оружия, ни ло­шадей, ни добычи.

Со смертью Гвискара закончился период утверждения норманнов в Южной Италии. Это громадной важности событие, произведшее полный переворот в западноевро­пейской и византийской истории, несомненно, зависело главнейше от того человека, который в течение 40 лет и с невероятными трудностями вел борьбу с греками и ита­льянцами, с лангобардами и арабами, доставив преобладание своим сородичам, составлявшим ничтожное мень­шинство среди окружавших его чуждых народностей (4). Сыновья Танкреда Готвиля, читается в летописи Готфрида Малатерры, так были устроены природой, что, будучи ис­полнены ненасытной жадностью к власти, насколько хватало их сил, не могли оставить в спокойном владении землями и людьми ни одного своего соседа, который ока­зывался в необходимости или служить им, или посту­питься в их пользу всем своим достоянием. Жестокосер­дый и свирепый, коварный и вероломный Роберт Гвискар не пренебрегал никаким случаем, чтобы настойчиво приближаться к предположенной им цели. Никакое со­ображение и никакой роковой удар судьбы не в состоя­нии были заставить его поколебаться в раз принятом ре­шении. Нельзя отрицать, что большая часть успехов Ро­берта зависела от его военной удачи, но важнейшими своими приобретениями он был обязан своим политиче­ским и дипломатическим талантам. Среди разнообраз­ных контрастов столь раздробленной южноитальянской территории Роберт должен был иметь трезвый взгляд на политические отношения и руководящие факторы, что­бы достигнуть предположенной цели. Хотя он победил лангобардов силой оружия, но примирения их с нор­маннским господством он достиг через свой брак с доче­рью лангобардского королевского дома. Сепаратные стремления его соотечественников, которые могли вос­препятствовать развитию и укреплению единого политического тела и таким образом поставить преграды для са­мого существования норманнского господства, хотя он подавил силой, но вместе с тем умело воспользовавшись теми особенными чертами норманнских вождей, кото­рые были свойственны и ему самому. Поселяя между ни­ми раздоры, ненависть и вражду, он легче подчинил их своей власти, чем если бы стал действовать оружием. Не менее того Роберт обнаружил большую изворотливость и проницаемость в важных вопросах внешней политики, именно в своих отношениях к Западной империи и к Ви­зантии, равно как в сношениях с Римской Церковью. Замечательная черта в характере Роберта — его благотво­рительность и церковностроительная деятельность. Между церквами особенным его почетом пользовалось аббатство св. Бенедикта, которого он избрал своим специальным патроном; между постройками особенно замечательна церковь Богоматери в Палермо и собор в Салерно, украшенные фресками, колоннами и мозаика­ми. В союзе с Римской Церковью и ее аскетически-иерар­хическими тенденциями заключено и мировое значение Роберта. Его предприятия против сарацин и греков нахо­дились под защитой Церкви и имели значение религиоз­ных войн, которые вместе с земными выгодами заключа­ли надежды на небесные награды. Как Григорий VII был предвестником воинствующей Церкви на Востоке, так Роберт Гвискар и его героическая дружина были прооб­разом того западного рыцарства, которое в союзе с воин­ствующей Церковью стало главнейшим носителем крес­тоносного движения.

Со смертию Роберта Алексей освободился от страшной опасности, которая в течение нескольких лет угрожала империи и новой династии.

Как ни серьезны были затруднения, вызванные движе­нием к Балканскому полуострову Роберта Гвискара, тем не менее царю Алексею предстояло испытать еще ряд других опасностей, которые поэтому и должны быть здесь по­дробно указаны, что имеют не местный, а всемирно-исто­рический характер. Выше мы видели, что в конце XI в. му­сульманство вновь организовало свои силы и направило их против христианской империи. На Востоке магоме­танский мир приобрел новых прозелитов в лице туркме­нов, живших у Каспийского и Аральского морей, которые вторглись в области Багдадского калифата, подчинили се­бе мелких владетелей Ирана и Месопотамии и начали принимать деятельное участие в судьбах калифата. Став известными под именем турок-сельджуков, к занимающе­му нас времени они перенесли на себя весь интерес вос­точного мусульманства. Образованием могущественного султаната в Малой Азии со столицей в Конии турки-сельджуки стеснили восточные владения империи и продвинулись до Мраморного моря и Босфора, угрожая столице христианской империи на Босфоре. Как увидим ниже, сельджуками был испробован план действия против Константинополя, практически осуществленный впоследствии османскими турками. Широкий размах политики мусульманского мира, совпадающий с началом царствования Алексея Комнина, получает надлежащее освещение при рассмотрении событий, театром коих был северо-восток Балканского полуострова. В этом отношении обращают на себя внимание европейские сородичи сельджуков, хорошо известные по русской летописи половцы и печенеги, которые, переходя из южнорусских степей за Дунай и утвердившись на севере Балканского полуостро­ва, не раз вносили опустошительные набеги в европей­ские владения Византии. Наиболее интересным наблюде­нием является то, что турки-сельджуки и их южнорусские сородичи, половцы и печенеги, пришли к мысли об одно­временном и более или менее комбинированном движе­нии против Византии, вновь поставив на очередь гроз­ный вопрос о поединке между христианским и мусуль­манским миром (5).

Господство над малоазийскими областями, постепен­но переходившими под власть турок, принадлежало сул­тану Сулейману ибн-Кетельмушу который получил вер­ховную власть на эти области от калифа Малек-шаха. Сулейман в конце 1084 г. лишил Византию последнего оплота ее на Востоке, завоевав Антиохию. Этим нанесен был непоправимый ущерб еще державшемуся в Сирии влиянию византийского императора и положен конец власти его на Востоке. Мелкие князья, державшиеся про­тив притязаний Сулеймана при помощи империи или ка­лифата, должны были теперь подчиниться конийскому султану. Так был побежден эмир алеппский Шереф ад-Дауле, так была объявлена война наместнику Дамаска, брату калифа, Тутушу, которая, впрочем, имела гибельные по­следствия для Сулеймана. Когда эмир Дамаска нанес Су­лейману поражение, в котором этот последний потерял жизнь, калиф нашел необходимым вмешаться в сирий­ские дела. Следствием его похода было новое распределе­ние политических сил в Сирии и Малой Азии. Антиохия осталась под мусульманской властью и получила отдель­ного эмира в лице Яги-Сиана, управлявшего городом и областью до появления под стенами Антиохии кресто­носцев; в Алеппо получил власть Касим ад-Дауле Ак-Сонкор, в Эдессе — Бузак, остальные сирийские области с го­родами Шейзар, Лаодикея, Апамея и Кафартаб, будучи от­торгнуты из-под влияния Фатимидов, присоединены к Багдадскому калифату.

Неожиданная смерть Сулеймана сопровождалась по­трясениями в Малой Азии, которыми, однако, не мог вос­пользоваться царь Алексей, занятый в то время войной с печенегами. Из владетелей отдельных городов, зависев­ших от Сулеймана, выдвигаются в это время в качестве са­мостоятельных эмиров: Чаха в Смирне, Абул-Касим в Никее и его брат эмир Пулхас в Каппадокии.

В начале 1087 г. царь Алексей должен был сосредото­чить все внимание на событиях, происходивших в севе­ро-восточной части Балканского полуострова. Здесь опасность от вторжения и опустошительных набегов со стороны хищников из южнорусских степей осложня­лась внутренними и, так сказать, домашними волнения­ми, исходившими от богомилов. Уже во время войны с норманнами бывшие в военной службе империи бого-милы под начальством собственных вождей Ксанты и Кулеона изменили царю в самый критический момент и вызвали потом, в 1085 г., жестокие меры против них, со­провождавшиеся восстанием среди филиппопольских богомилов (6). Здесь в первый раз упоминается имя Травла, занимавшего важный пост на службе империи и бежав­шего к своим единоверцам, которые большими массами присоединились к нему как к своему защитнику и вождю. Заняв крепость Белятово поблизости от Филиппополя, Травл начал вести партизанскую войну с византийским правительством и поднял большое движение среди бо­гомилов. Местное волнение среди богомилов нашло благоприятную и восприимчивую среду в болгарском насе­лении и сообщилось печенегам, кочевавшим поблизос­ти от Дуная и выжидавшим лишь благоприятного случая, чтобы сделать набег на имперские области. Западный доместик Пакуриан и его помощник Врана, которым бы­ло поручено усмирить начавшееся движение, встретили в Травле опасного и хорошо подготовленного против­ника, который занял горные проходы и защищенные по­зиции и нанес императорской армии сильное пораже­ние; Врана был убит, а Пакуриан ранен. Это послужило началом печенежского и половецкого вторжения в Севе­ро-Восточную Болгарию, которое побудило царя Алек­сея призвать войска из Малой Азии, хотя там турки-сель­джуки подходили к Никее и хозяйничали у берегов Мра­морного моря. В военных действиях против печенегов получает известность Татикий, турок по происхожде­нию, получивший воспитание в Константинополе и пользовавшийся личным доверием царя. Он одержал по­беду над одним отрядом печенежской орды и следил из Филиппополя за дальнейшими предприятиями врага. Вследствие принятых им мер и его настойчивости пече­неги были принуждены возвратиться на свои становища к Дунаю. Это было осенью 1086 г.

Весной следующего года в южнорусских степях, где ко­чевали половцы, и в придунайских равнинах, занятых пе­ченегами, происходили оживленные сношения, направля­емые угорским королем Соломоном, лишенным престола своими двоюродными братьями, целью которых было од­но общее нападение на Византию. Печенежский хан Челгу с союзными половцами и Соломон с венгерской дружи­ной, всего в числе 80 тысяч, сделали вторжение в безза­щитную Северо-Восточную Болгарию и, не встречая отпо­ра, прошли балканскими проходами в Македонию. По до­лине Марицы кочевники спустились к Мраморному морю, производя везде убийства и опустошения, но здесь им дал отпор воевода Маврокатакалон и заставил их возвратиться на север, за балканские проходы, где они давно уже были полными хозяевами и где влияние империи сведено было на нет. Чтобы предупредить дальнейшие набеги хищни­ков, царь Алексей решился сам идти за Балканы и летом 1088 г. собрал с этой целью значительное войско. Сорок дней, однако, простоял он при подошве Балканских гор, близ Ямполи, ожидая сбора других войск и движения фло­та к устьям Дуная с целью противодействия сношениям половцев с их соотечественниками Южной России и со­единенного действия как морских, так и сухопутных войск, которыми командовал Георгий Евфорвин. Приня­тые царем оборонительные меры действительно приоста­новили половцев и печенегов и их союзников.

И вот отправили они, по словам Анны Комниной (7), ог­ромное посольство из 150 лиц «просить о немедленном заключении мира и, ввернув в речь угрозу, вместе с тем обе­щать, что, если самодержец захочет склониться на их представления и просьбы, они дадут ему вспомогатель­ный отряд из 30 тысяч всадников».

Царь хорошо понимал, с кем имеет дело, и решил пора­зить печенегов неожиданным для них явлением. Зная, что в тот день должно последовать солнечное затмение, он сказал послам:

«Предоставляю суд Богу. Если в нынешний день будет явное знамение с неба, то вы должны будете совершенно согласиться, что я справедливо не соглашаюсь на ваши предложения, не доверяя вашему посольству, если же нет, это будет доказательством, что моя догадка ошибочна». Можно понять, какое сильное впечатление произвело на печенегов последовавшее затем солнечное затмение. Их взяли под стражу и отправили в Константинополь, но дорогой они избили стражу и возвратились к своим.

Поход 1088 г. имел для царя тяжелые последствия. Он двинулся через балканские проходы и остановился лаге­рем на северной стороне гор у древней Преславы на ре­ке Тыге, или Большой Камгии[11], где уже рыскали печенеж­ские разъезды и делали нападения на передовые части царского войска. От Преславы небольшой переход к Плискове, первой столице болгарских царей, которая тогда, по всей вероятности, уже была разрушена. Нако­нец царь достиг Дуная и остановился лагерем в некото­ром расстоянии от крепости Дристра, или Силистрии. Здесь была уже неприятельская страна, и самая Силист-рия находилась во власти печенегов, которых смелые наезды простирались даже на царский лагерь и произво­дили в нем смущение и тревогу. Греки начали осаду Си­листрии, но встретили большие затруднения в двух зам­ках, которые возвышались над городом и которые были защищаемы родичами хана Тутуша, владевшего придунайскими областями. Не будучи в состоянии выгнать из кремля печенежский отряд, Алексей решился отступить от Силистрии. В объяснение этого решения, которое имело роковые последствия для греческого войска, мож­но разве сослаться на то, что царь опасался перехода за Дунай половецкой орды и желал быть ближе от балкан­ских проходов. Но когда началось обратное движение византийского войска по направлению к Преславе, пече­неги начали теснить его с большой настойчивостью и скоро окружили его со всех сторон. Произошла битва, длившаяся целый день и окончившаяся для царя весьма неудачно, в особенности когда к вечеру на помощь к пе­ченегам явился свежий отряд, который поселил смяте­ние между византийцами и был причиной их бегства. Хотя царь показал здесь чудеса личной храбрости и пы­тался личным примером ободрить свое войско, но все было напрасно. С большим трудом он спасся от плена, поспешно миновал балканские проходы и только в Го­лое почувствовал себя в безопасности. В Константинополе сложилась ироническая поговорка насчет печаль­ной развязки похода: «От Дристры до Голои хорошая станция, Комнин!» Печенегам досталась большая добыча и значительное число важных пленников, между послед­ними известен Никифор Мелиссин, зять царя по сестре. Было множество убитых, таковы сын Романа Диогена Лев, брат царя Адриан и другие. Множество знатныхвождей, взятых в плен печенегами, давало им право наде­яться на большой выкуп, и действительно, царь не пожа­лел казны, чтобы удовлетворить требования победите­лей. Но едва печенеги успели поделить добычу, как из-за Дуная прибыла орда половцев, предводимых ханом Тутушем. Последние считали себя вправе получить долю с добычи, так как прибыли с тем, чтобы помочь печенегам, «и не наша вина, — говорили половцы, — что греческий каган вступил в сражение, не дождавшись нас». Варвары от слов перешли к делу и начали взаимную кровавую бойню. Половцы оказались сильней и победили печене­гов и хотя возвратились в свои становища в Южной Рос­сии, но с твердым намерением скоро предпринять но­вый поход за Дунай.

Хотя взаимная вражда из-за добычи на этот раз осво­бодила империю от совокупного движения печенегов и половцев, но никто не мог поручиться за то, что между ни­ми не последует нового соглашения. Правда, половцы грозили двинуть за Дунай всю орду, чтобы отомстить пе­ченегам, и в этом отношении могли быть полезны Визан­тии, но нельзя было не понимать, что таких союзников лучше было держать дальше от своих границ, а между тем театром столкновений и предметом опустошительных набегов были Македония и Фракия. На следующий год по­вторилось вторжение печенегов в Македонию, где они расположили даже свою стоянку на том месте между Ямполи и Голоей, где недавно стоял византийский лагерь. Еще более опасений возбудили доходившие до прави­тельства слухи о том, что половцы приготовляются к по­ходу и что целью движения было нападение на печенегов. Хотя, таким образом, непосредственно Византии полов­цы не угрожали, но была опасность в том, что, узнав доро­гу к Адрианополю и ознакомившись с культурными и пло­дородными местами, хищные кочевники захотят осно­ваться на новых местах. С целью воспрепятствовать переходу половцев за Дунай царь Алексей вступил в сно­шения с печенегами, роздал им на подарки большие сум­мы и убедил их дать заложников в том, что они будут иметь мир с империей. Но переход через Дунай половец­кой орды тем не менее совершился, хотя дальше Балкан­ских гор половцам не удалось на этот раз продвинуться. Со стороны царя предложено им удовлетвориться денеж­ными подарками и оставить византийские владения. Меж­ду тем новые союзники, печенеги, хозяйничали в занятых ими местах, захватили Филиппополь, овладели течением Марицы, где утвердились в городе Кипселы, неподалеку от Димотики.

Самым неожиданным обстоятельством было то, что за­мечено было одновременное и комбинированное движе­ние против империи с востока и запада, именно турки-сельджуки, вступив в сношения с своими европейскими единоплеменниками, задумали сделать нападение на Кон­стантинополь с востока и запада, с суши и с моря. Таков был Чаха, турок по происхождению, в юности получив­ший воспитание в Константинополе и хорошо ознако­мившийся с положением империи в качестве носителя высокого служебного звания протоновелиссима. Он явля­ется весьма тонким дипломатом, искусно ведущим пере­говоры с византийскими военными и гражданскими чи­нами с целью усыпить их бдительность, и в то же время весьма умным организатором, приготовлявшим империи большой удар. Пользуясь затруднительным положением царя[12], он овладел влиянием на море и построил при помо­щи смирнских греков собственный военный флот и на некоторое время совершенно вытеснил кивиррэотскую морскую фему из сферы ее действий у берегов Малой Азии. Имея точку опоры в Смирне, Чаха овладел Клазоме-нами, Фокеей и островами Хиосом, Лесбосом и Митиленой. Увеличив свои силы купеческими кораблями, захва­ченными в завоеванных городах, Чаха был в состоянии померяться с царским флотом и доказал это тем, что на­нес морское поражение Никите Кастамониту и завладел его кораблями, а спустя несколько времени принудил императора вызвать против него адриатический флот, быв­ший под командой великого дуки Иоанна Дуки. Стало из­вестно, что Чаха вступил в переговоры с ханом печенегов и уговаривал его занять европейский берег со стороны Дарданелл с тою целью, чтобы отрезать Константинополь от сношений с Грецией и островами, как уже он был со­вершенно изолирован от азиатских областей. В то же вре­мя, состоя в родстве с никейским султаном и подкупив да­рами разных мелких владетелей, правивших от имени сельджукского султана в Малой Азии, Чаха составил себе громадное число приверженцев и мечтал уже о присвое­нии себе титула византийского императора[13]. Это был мо­мент крайнего потрясения для империи, имевший, несо­мненно, большое влияние на душевное состояние царя Алексея. Во время этих событий, происходивших на ост­ровах и поблизости к Дарданеллам, сам император погло­щен был заботами об отражении печенежско-половецко-го наводнения. Хотя он имел союз с печенегами, но они прежде всего не хотели довольствоваться уступленными им пределами и пытались прорваться за балканские про­ходы через Маркеллы, или ныне Корнобадский Хиссар (8). Переход половецкой орды за Дунай должен был произве­сти передвижение печенежского стана, который в тече­ние 1089—1090 гг. показывается в долине реки Марицы. Царское войско занимало линию от Адрианополя к Кон­стантинополю, защищая дорогу к столице. Главнейшие военные дела происходили в тех же местах, которые ста­ли так известны в войне балканских союзников с турками в 1913г. Военные действия сосредоточивались близ горо­да Русия, в долине упомянутой Марицы, неподалеку от Ро-досто. Когда царь передвинулся с войском на север и был на главной дороге к Константинополю, в местности Чорлу печенеги окружили его и начали теснить его в укрепленном лагере, но на этот раз Алексей нашел возможным прогнать хищников и остался на зиму в Чорлу, чтобы за­щищать столицу от набегов опасного врага, который расположился на зиму по берегам Эргене в Люле-Бургасе. Лишь зимой 1091 г. он решился направиться в Константи­нополь, оставив войско под командой Николая Маврокатакалона. Но печенеги не дали ему спокойного отдыха и выслали конный отряд в Хировакхи, ныне Чекмедже, что побудило царя немедленно отправиться к угрожаемой пе­ченегами крепости. Византийский отряд подвергался большой опасности быть совершенно отрезанным от сто­лицы, но император воспользовался тем обстоятельст­вом, что печенеги разделились на две части, из коих одна бросилась грабить окрестности. Алексей нанес пораже­ние каждой части порознь и тем доставил константино­польским грекам давно не виданный ими пример триум­фального вшествия в столицу. Впереди ехали на печенеж­ских конях и в варварском убранстве переодетые византийцы, а за ними шли со связанными назад руками настоящие печенеги под охраной крестьян из соседних селений, шествие замыкали всадники с поднятыми копья­ми, на которых были головы убитых печенегов. Но дейст­вительное значение этой победы было в высшей степени призрачно. Уже через две недели, т. е. в начале марта 1091 г., печенеги снова стали угрожать самым предместь­ям столицы, так что в первое воскресенье Великого поста благочестивым чтителям памяти св. Феодора Тирона не было возможности выйти из города и помолиться в храме великомученика, так как поблизости рыскали печенеж­ские разъезды.

Мы имеем особенные побуждения остановиться по­дробней на этих событиях, так как в связи с ними, как видно будет далее, находится объяснение мотивов пер­вого крестового похода. И прежде всего заметим, что зи­ма 1091 г. имела в этом отношении чрезвычайно важное значение для царя Алексея Комнина. Если ему удалось удержать печенегов в некотором страхе перед стенами Константинополя и даже отогнать их на север, тем не менее положение дел оставалось крайне серьезным вви­ду задуманного турками и печенегами соединенного движения. Пират Чаха готовил флот с целью сделать высадку на полуострове Галлиполи, где ему должны были помочь печенеги, раскинувшие свои становища по тече­нию Марицы. При устье этой реки находился город Энос, который в XI в., как можно заключить из тогдаш­них известий, не был еще отделен от моря, как ныне, песчаными заносами и болотными зарослями, обратив­шими этот важный прежде город в жалкое местечко, ок­руженное развалинами домов и церквей и величествен­ными боевыми укреплениями и башнями. Царь избрал Энос стоянкой для флота и сборным местом для войска, откуда он мог удобно наблюдать за действиями врагов и препятствовать сношениям между ними. Здесь, поблизо­сти от города, устроен был военный лагерь, и отсюда на­правлялись военные распоряжения царя Алексея. На чет­вертый день по прибытии его к месту получено было из­вестие, что половецкая орда под предводительством ханов Тугоркана и Боняка численностью в 40 тысяч че­ловек приближается к Эносу. Хотя можно было ожидать, что половцы будут действовать в соглашении с импера­тором, но пока никто не мог еще поручиться за это. Со стороны императора последовало приглашение по­ловецким  вождям  прийти к нему для переговоров. Им предложено было богатое угощение и дорогие по­дарки, которыми и удалось склонить половецких ханов дать заложников и обещать союз и помощь против пече­негов. Но в лагере стали получаться известия о перегово­рах между половцами и печенегами, и были основания к опасениям, что может последовать соглашение между кочевниками и одновременное нападение их на гречес­кий лагерь. Но на этот раз страхи были напрасны. Половцы, получая от печенегов двусмысленные обеща­ния, не шли с ними в союз и объявили царю: знай, что до­лее ждать мы не будем, завтра с восходом солнца будем есть либо волчье мясо, либо баранье. Такая картинная речь требовала решительных действий, и царь объявил, что битва произойдет завтра (9). К большой радости гре­ков, накануне битвы от печенежского стана отделился пятитысячный отряд и перешел на сторону империи. Это был русский отряд, пришедший из Карпатской Руси под предводительством Василька Ростиславича. После­довавшая между половцами и печенегами битва имела для последних роковой исход. Это одна из битв, в кото­рой погибла вся печенежская орда, т. е. вся боевая сила этой орды.

«Здесь, — говорит Анна Комнина, — можно было ви­деть, как целый народ, считавшийся не десятками ты­сяч, превышавший всякое число, погиб в один день с жена­ми и детьми».

Так окончился ужасный день 29 апреля 1091 г., о кото­ром сложилась поговорка: из-за одного дня скифы (пече­неги) не увидели мая. Но огромное число пленников, за­хваченных половцами и остававшихся по случаю утомле­ния войска без надежной охраны, побудило греков обезопасить себя от них беспощадным средством: в ночь безоружные пленники были беспощадно истреблены.

Между тем, говорится в истории Алексея, написанной дочерью его, «около средней стражи по Божественному ли внушению или как иначе, но только по одному условно­му знаку наши воины перебили почти всех пленных».

Грубая наивность рассказа получит в глазах читателя надлежащий смысл, если он ознакомится с несколькими строками ниже в той же истории. Утонченная жесто­кость образованных греков поразила самих половцев, которые, очевидно, никак не ожидали такой грубой ноч­ной бойни. Они боялись, чтобы на следующую ночь им­ператор не сделал с ними того же, что случилось с пече­негами, и при ее наступлении оставили свой лагерь, зараженный запахом трупов. Нужно было посылать за ними погоню, чтобы вручить им то, что им следовало по уговору сверх добычи. В начале мая император с торже­ством возвратился в столицу, освободившись от боль­шой опасности. Половцы ушли за Балканы, а печенегов более не осталось как орды, небольшая их часть перешла в подданство императора и получила земли для поселе­ния в Могленской области. С этим вместе нанесен был непоправимый удар и предприятию Чахи. Не успев выса­диться в Галлиполи, он не сделал необходимой для успе­ха его предприятия диверсии и не отвлек к себе внимания императора. Освободившись от печенежско-половецкого наводнения, царь нашел возможным настроить против Чахи его тестя, никейского султана, от руки кото­рого и погиб этот авантюрист, впервые пустивший в оборот политический и военный план против империи, осуществленный османскими турками в XIV—XV вв.

Существует в высшей степени интересный литератур­ный памятник, характеризующий настроения современ­ного официального византийского мира. Это известное послание Алексея к государям Западной Европы, состав­ленное зимой 1091 г.

«Святейшая империя христиан греческих сильно утесняется печенегами и турками; они грабят ее еже­дневно и отнимают ее области. Убийства и поругания христиан, ужасы, которые при этом совершаются, не­исчислимы и так страшны для слуха, что способны воз­мутить самый воздух. Турки подвергают обрезанию де­тей и юношей христианских, насилуют жен и дев хрис­тианских перед глазами их матерей, которых при этом заставляют петь гнусные и развратные песни. Над от­роками и юношами, над рабами и благородными, над клириками и монахами, над самими епископами они со­вершают мерзкие гнусности содомского греха. Почти вся земля от Иерусалима до Греции и вся Греция, остро­ва Хиос и Митилена и многие другие острова и страны, не исключая Фракии, подверглись их нашествию. Оста­ется один Константинополь, но они угрожают в самом скором времени и его отнять у нас, если не подоспеет быстрая помощь верных христиан латинских. Пропон­тида уже покрыта двумястами кораблями, которые принуждены, были выстроить для своих угнетателей греки: таким образом Константинополь подвергся опасности не только с суши, но и с моря. Я сам, облеченный саном императора, не вижу никакого исхода, не нахожу никакого спасения: я принужден бегать пред лицом турок и печенегов, оставаясь в одном городе, пока их приближение не заставит меня искать убежища в другом. Итак, именем Бога умоляем вас, воины Христа, спешите на помощь мне и греческим христианам. Мы отдаемся в ваши руки; мы предпочитаем быть под властию ваших латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам. Для вас должна быть так же дорога та святыня, которая украшает город Константина, как она дорога для нас. Если сверх ожидания вас не одушевляет мысль об этих христианских сокровищах, то я напоминаю вам о бесчисленных богатствах и драгоценностях, которые накоплены в столице нашей. Сокровища одних церквей константинопольских в серебре, золоте, жемчуге и драгоценных камнях, в шелковых тканях могут быть достаточны для украшения всех церквей мира. Но богатства Софийского храма могут превзойти все эти сокровища, вместе взятые, и равняются разве только богатству храма Соломонова. Нечего говорить о той неисчислимой казне, которая скрывается в кладовых прежних императоров и знатных вельмож греческих. Итак, спешите со всем вашим народом, напрягите все усилия, чтобы такие сокровища не достались в руки ту­рок и печенегов. Ибо, кроме того бесконечного числа, ко­торое находится в пределах империи, ожидается еже­дневно прибытие новой 60-тысячной толпы. Мы не мо­жем положиться и на те войска, которые у нас остаются, так как и они могут быть соблазнены на­деждой общего расхищения. Итак, действуйте, пока есть время, дабы христианское царство и — что еще важней — Гроб Господень не были для вас потеряны, да­бы вы, могли получить не осуждение, но вечную награду на небеси».

 

Глава V

 

ПОБЕРЕЖЬЕ АДРИАТИКИ. ОРГАНИЗАЦИЯ СЕРБСКИХ ЗЕМЕЛЬ

 

Давно уже отмечено в применении к истории сербов, что приморская их часть развивались под иными усло­виями, чем племена континентальные, жившие за гора­ми и отделенные от Адриатики. И прежде всего первые-зачатки политической организации и успехи в военном и торговом деле падают на долю приморских сербов. Ис­торической колыбелью сербского народа и сербской го­сударственности была область Зета, или Диоклея, в юго-западной части Балканского полуострова, прилегающей к Скутарийскому озеру в ближайшем соседстве с албан­цами. Окруженная труднопроходимыми горами и имев­шая доступ к морю, Зета, или ныне Черногория, состав­ляла самостоятельное политическое тело и начала иг­рать заметную политическую роль приблизительно в ту эпоху, которая нас теперь занимает. Возвышение Зеты и подчинение зетским князьям сербских племен в Босне и Расе составляет первые ощутительные шаги сербского народа к образованию государственности и победе над центробежными элементами, имеющими столь крупное значение в славянской истории. Процесс политической организации приморских сербов находился в связи с борьбой латино-католического и греко-православного обряда в славянских областях. Известно, что постанов­лением Собора в Сплете в 1059 г. запрещено было упо­требление церковнославянского языка в богослужении и тем произведена резкая граница между католическими и православными славянами. Первым деятелем, хорошо воспользовавшимся настроением православных сербов для достижения политических планов, был зетский князь Михаил, сын Воислава. Ему удалось исходатайст­вовать у папы разрешение освободить православных сербов от церковного подчинения Сплетской архиепископии и поставить ее в связь с церковной властью Константинопольского патриархата. Более определенными чертами рисуется деятельность сына его Константина Бодина, который в 1072 г. принял участие в восстании болгар против империи и был даже избран болгарским царем. Хотя этим актом предрешалось объединение сербов и болгар и хотя избрание Бодина в Приштике могло считаться вполне законным, тем не менее дальнейшие события показали, что предприятие зетского князя было преждевременно и не носило в себе залога успеха. Без большого труда греки приостановили движение сербских отрядов и нанесли Бодину поражение в области между Нишем и Скоплем. Вновь избранный царь болгарский попался при этом в плен и отведен в Константинополь, где ему сначала было предоставлено жить в монастыре Сергия и Вакха, а потом назначено более отдаленное место, Антиохия, откуда ему удалось, однако, бежать на венецианском судне.

Нет сомнения, что в истории политического и церковного освобождения сербского племени значительную роль играли венецианцы, с которыми приморские области Сербии находились в разнообразных сношениях. В предприятии Роберта Гвискара, имевшего целью отвоевать Балканский полуостров от империи, южноитальянские норманны должны были серьезно считаться с притязаниями Венеции в прибрежной полосе Адриатики. Самым выразительным фактом культурного тяготения  приморских  областей  Сербии  было  то,  что в 1077 г. Михаил Сербский получил от папы королевский венец и титул короля. С тех пор Сербия пользовалась как политической, так и церковной самостоятельностью. Когда Бодин около 1081 г. принял власть, Сербия со сто­лицей в Скутари была уже довольно значительным госу­дарством, с которым необходимо было считаться тем, кто стремился удержать влияние на Адриатике. В этом положении владетелю Зеты требовалось много искусст­ва и осмотрительности, чтобы не попасть в ложное положение и не навлечь на себя гнев со стороны более сильных адриатических государств. В особенности сме­лое предприятие Роберта Гвискара, подошедшего к Дра­чу и выбросившего на Балканский полуостров значи­тельный военный отряд, открыло для Бодана широкое поле новой деятельности. Как для норманнов, так и для Византии владетель Драча, важнейшей морской гавани, обеспечивавшей успех действий сухопутного войска, представлял в то время весьма полезного союзника и в то же время серьезного врага, если он пристал бы к про­тивоположной партии. Римский папа, находившийся в тесном союзе с норманнами и, без сомнения, сочувство­вавший политической авантюре Роберта Гвискара, ко­нечно, благоприятствовал сближению между сербами и норманнами. С другой стороны, Венеция, естественная соперница норманнов и союзница Византии, видевшая для себя большую опасность в движении норманнов на Балканский полуостров, тесней примкнула к империи и за обещание предоставить свой флот на службу империи получила от нее важные политические и торговые при­вилегии. Как империя, так и Венецианская республика домогались того, чтобы удержать Бодина в сфере своих интересов. И действительно, на первых порах князь Зеты стал на сторону Византии, против норманнов, хотя, как показали последствия, он колебался в выборе партии и предоставил окончательное решение жребию войны. Весьма может быть, что, поддерживая тайные сношения с норманнами, Бодин не решался разорвать союз с импе­ратором. Когда в 1081 г. Роберт высадился близ Драча и царь Алексей Комнин выслал против него войско, Бодин не принял участия в решительной битве и тем косвенно содействовал поражению, какое норманны нанесли гре­кам. Следствием этого поражения было то, что норман­ны, захватив Драч, победоносно пошли вперед двумя на­правлениями, на Скопле и Охриду до Солуни (1). В даль­нейшей борьбе между норманнами и империей Бодин не принимал прямого участия и воспользовался этим временем для расширения своей власти над соседними сербскими племенами, и притом как в приморских областях, так и в континентальных, находившихся за горами. В этом последнем направлении деятельность Бодина тем более была вознаграждена успехом, что царь Алексей, занятый делами с печенегами и половцами, не мог оказать ему надлежащего отпора.

На северо-востоке от Зеты, отделяясь от нее горами, находилась жупания Раса, откуда открывался доступ в долину Косова поля, принадлежавшую тогда империи. Сюда главнейше направилась деятельность князя Зеты. Десятилетие от 1081 по 1091 г. является важнейшим периодом сербской истории, когда большая часть сербского племени стала объединяться и полагать начало к политической организации под главенством Зеты. На этом периоде необходимо остановить внимание. По словам сербского историка Станоевича, Бодин своими победами на востоке «дал направление распространению сербской власти и сербской политики на несколько веков. Естественным последствием того было и перемещение центра тяжести сербской государственной жизни из Зе­ты в Расу». Опорным пунктом сербов в Расе был Звечан, границей между сербами и греками был водораздел Дрины и притоков Моравы. Действующим лицом здесь явля­ется жупан Волкан — весьма загадочное имя, которое не­которыми исследователями отожествляется с Бодином (2). Он свободно распоряжается в Расе и Косовом поле, пока царь Алексей был занят войной с кочевниками. Но когда в 1091 г. ему удалось почти уничтожить печенежскую ор­ду, он принял меры к защите византийской границы от нападений сербов, но, укрепив проходы новыми соору­жениями и укреплениями, отступил назад, так как ему уг­рожало предприятие пирата Чахи. В последующее время продолжались пограничные столкновения между серба­ми и греками в долине Косова поля до самого начала крестовых походов.

В самом начале XII в., со смертию Бодина, положение дел в Сербии изменяется, так как вновь со всей силой об­наружились центробежные стремления, находившие поддержку в соперничестве членов княжеского рода. Но еще более, чем взаимные раздоры между удельными кня­зьями, или жупанами, Расы, Зеты и Босны, на последую­щие судьбы Сербии обнаружило влияние распростране­ние Угорского королевства до Адриатического моря и ов­ладение уграми Хорватией и Далмацией. С одной стороны, это затронуло интересы Венеции, которая име­ла жизненные задачи в удержании своего торгового и по­литического влияния по берегам Адриатики, где было значительное итальянское население, в особенности в древних городах. С другой — с приближением к морю и с завоеванием культурной и хорошо организованной стра­ны угры и сами не могли остановиться на этом, а, напро­тив, заявили широкие политические притязания на гос­подство над Балканским полуостровом, т. е. вновь подо­шли к той задаче, которая выпала им на разрешение с начала X в. Прежде всего они оказались естественными наследниками притязаний хорватских банов и поэтому должны были выступить соперниками Венеции. Далее, предстояло найти средства к примирению империи с но­вым порядком вещей, который являлся большим для нее сюрпризом: она могла еще допустить Венецию разделять с ней влияние в Далмации, но новый участник становил­ся совсем излишним. Таким образом, было очевидным, что угорское господство по берегам Адриатики вызовет всяческое противодействие со стороны Восточной им­перии. Для сербских кралей начала XII в. предстояло при­стально всмотреться в новые политические условия, что­бы определить свое положение между соперничествую-щими партиями.

Когда по смерти Бодина началась борьба между роди­чами из-за власти, Византия употребила все свое искусст­во, чтобы питать и развивать эту борьбу, в том расчете, что внутренняя усобица ослабляет сербов и делает их менее опасными. Частию под влиянием создавшихся в то время условий в Сербии происходила медленная, но упорная борьба из-за преобладания между двумя областями — Ра­сой и Зетой. По-видимому, еще при Бодине центр тяжести начал переходить из приморской области на восток, в Расу, где завязывалась основа будущей Старой Сербии, дедины Неманей. Царь Алексей оказал поддержку жупанам Зеты, которые нашли приют в Константинополе, и помог им выгнать брата Бодина Доброслава, который временно утвердился в Зете. Но преемники Бодина, управлявшие Расой, пришли к мысли, что им легче будет провести свою утлую ладью, если они будут опираться на новую силу, пришедшую вместе с уграми. Таким образом начатая Урошем политика соглашения с уграми принесла большую пользу жупанам Расы. Угры, овладев Хорватией и Далмацией, должны были войти в соглашение или с Венецией, или с Византией. Первое время политика их колебалась, но по­том, со времени царя Иоанна Комнина, в 1127 г., начинает принимать твердое направление. Урош, жупан Расы, при­встал к антивизантийской стороне, когда угры счастливой войной захватили у Византии Белград, Ниш и Софию и дошли до Филиппополя. В следующем году был заключен мир, но та и другая сторона хорошо понимали, что предстоит вновь решительная война между Угрией и Византией из-за влияния на Балканах. Угры вообще пользовались сербами, подстрекая их к восстаниям и борьбе с империей, причем нередко на долю сербов выпадала удача получать важные уступки и приобретения, так что можно пола­гать, что в конце XI в. сербский краль из своего стольного города в Скутари владел обширными землями, обнимав­шими нынешнюю Черногорию, Герцеговину, Босну и часть Старой Сербии.

Но самым существенным фактом в истории Сербии за­нимающего нас времени нужно признать сделанные уграми завоевания в сербских землях. Именно, овладев час-тию Босны около 1137 г., угры утвердили здесь свое гос­подство, и угорские короли с тех пор внесли в свой титул наименование Боснии как удела угорской короны. Это нужно считать большим ударом для сербского племени, так как мелкая война с Византией и усобицы отвлекли внимание сербских вождей от опасного угорского соседа. Слишком скудные известия о положении дел на Адриатическом побережье получают некоторое освещение в ис­тории Анны Комниной (3). Когда Алексей находился в коле­бании насчет полученных им известий из Далмации и го­товился идти войной против Бодина и далматов, к нему пришло донесение от Феофилакта, архиепископа Охри-ды, насчет подготовляемого дукой Драча восстания. Так как Драч составлял опору византийского господства и влияния на этой важной окраине, то царь был весьма обеспокоен этим известием.

«Зная, сколь неудержимы в своих порывах юноши, са­модержец опасался, чтобы и Иоанн, который был еще юношей, не произвел возмущения и не причинил этим не­выносимой печали отцу и дяде»[14].

Он призвал к себе тогдашнего великого этериарха Аргира Карацу, который хотя по происхождению был скиф, однако ж отличался благоразумием и любовью к доброде­тели и истине, и вручил ему два письма, одно из них к Ио­анну следующего содержания.

«Мое величество, узнав о вторжении варваров в наши владения, выступил из Константинополя, чтобы обезо­пасить ту границу Ромэйской империи. Посему и ты дол­жен прийти ко мне с донесением о состоянии управляе­мой тобою страны, ибо я опасаюсь и Волкана, как бы он не задумал чего-нибудь нам противного. Кроме того, ты должен сообщить мне сведения касательно Далмации и самого Волкана — соблюдает ли он мирные условия, ибо и о нем ежедневно доходят до меня недобрые вести. Узнав об этом яснее, мы приготовим больше средств и, дав те­бе что нужно, пошлем в Иллирик, чтобы, напав на непри­ятелей с двух сторон, при помощи Божией одержать по­беду». В то же время к представителям[15] Драча писал: «Узнав, что Волкан снова строит против нас замыслы, мы вышли из Византии с намерением занять горные тес­нины между нашею и далматскою землей и вместе с тем обстоятелъней разведать все касательно его и Далмации. Для сего мы признали нужным позвать к себе вашего дуку и любезного нашего племянника и дукой к вам назначитъ этого подателя нашего письма. Примите его и повинуйтесъ всем его распоряжениям».

Вручив Караце эти письма, он приказывал ему сперва отдать письмо Иоанну и, если он добровольно послушается, проводить его с миром, а самому принять охрану страны до возвращения его назад. Когда же воспротивится и не послушается, созвать старшин Драча и сообщить им другое письмо, дабы они содействовали ему задержать Иоанна. Как видно, однако, из дальнейшего рассказа Анны, весь эпизод о готовившейся в Драче интриге и о враждебных замыслах дуки Иоанна не оправдался самым делом, так что дука Иоанн, явившись в Филиппополь и объяснившись с царем, был снова послан в Драч в качестве царского наместника.

Номинальная власть империи по берегам Адриатического моря постепенно ослабевала в течение XI в. под дей­ствием столько же внутренних, как и внешних обстоя­тельств. Выше мы видели, какое важное значение империя приписывала своим заморским владениям, как дорожила она хотя бы призрачной властью в Южной Италии и как держалась она за предания об ее морской военной славе. Даже и тогда, как норманны окончательно лишили импе­рию ее южноитальянских владений, византийские цари не теряли еще надежды на возвращение утраченного, и, вла­дея по берегам Адриатического моря важными морскими стоянками и укрепленными городами, они внимательно присматривались к событиям на итальянском материке и выжидали случая, чтобы снова восстановить поколеблен­ное их влияние в северо-западной части Средиземного моря. Но целый ряд внешних событий и внутренних при­чин постоянно ослаблял живые силы империи, и она не была в состоянии держать на прежней высоте свой флот. Падение морского дела и ослабление производительных и платежных средств государства свидетельствуется столько же из экстренных мер, к каким прибегало правительство для собирания необходимых денежных средств[16], сколько из необыкновенно широких торговых привилегий, дан­ных в это время республике Венеции. В высшей степени интересно здесь войти в рассмотрение византийско-венецианских отношений в занимающее нас время.

Централизация административной власти, выразив­шаяся в отмене городских привилегий и ограничении прав сената, не могла быть проведена в такой же мере на отдаленных окраинах империи, в особенности в запад­ных провинциях, где рано пробудилась муниципальная жизнь в древних городах. В XI в., назначая в далматин­ские города своего наместника с титулом дуки, цент­ральное правительство считалось также с городским представительством и сносилось с ним непосредствен­но, помимо дуки. В особенно счастливых условиях раз­вилась история Венеции, которая при Комнинах имела уже самостоятельное политическое положение и владе­ла своим флотом. В борьбе Западной империи с Восточ­ной из-за господства в Истрии и Далмации Венеция про­явила большую приспособляемость к обстоятельствам и успела занять чрезвычайно выгодное для ее дальнейше­го развития положение. В договорах с германскими им­ператорами, которые не могли не считаться с тем, какую роль будет играть Венеция в натянутых отношениях между Восточной и Западной империей, каролингские и саксонские императоры были весьма щедры к Венеции и давали ей право свободных торговых сношений в Ита­лии (4). В особенности Венеция хорошо воспользовалась смутным временем Генриха IV, когда этот император, на­ходясь в крайне затруднительном положении, лично прибыл в Венецию, где принял от купели дочь дожа и во­зобновил договоры своих предшественников. Весьма любопытно, что на этот раз сделаны ограничения мор­ских сношений Западной империи: венецианцы имеют право торговать в имперских землях ubi voluerint[17], а гер­манцы могут проникать морским путем до пределов Венеции[18]. Но в особенности торговое влияние Венеции распространялось по областям, где господствовало ви­зантийское влияние, в пределах славяно-романских по­селений по Адриатике. Усиление Венеции и развитие на­циональной политической организации с дукой (или, по местному произношению, с дожем) во главе дало рес­публике материальные и военные средства, с которыми она приняла на себя задачу борьбы с пиратами и с этой целью захватила Лиссу, ныне Алессио, Рагуза также ра­нее других городов подпала под ее зависимость. Нако­нец, когда весной 1000 г. явился сюда венецианский флот, то духовные и светские представители островов и береговых городов Зары, Белграда, Трогира, Спалато и Рагузы дали венецианскому дожу Петру Орсеоло прися­гу на верность. Вместе с этим владетель соседней Хорва­тии прислал к дожу послов и выдал в заложники своего племянника. Первым следствием нового порядка было уничтожение пиратства, а дальнейшим — основание по­литической власти Венеции по берегам Адриатики. Дож присоединил к своему титулу наименование «далматин­ского», и с тех пор вошел в обычай торжественный акт обручения дожа с морем. Далматинские города много выиграли при указанном порядке вещей. Во главе горо­дов стояли выборные приоры вместе с советом старей­шин и епископом. Приорат был выборным достоинст­вом на определенное число лет[19]. Приор Зары чаще все­го   был   военным   правителем   Далмации   и   носил достоинство византийского протоспафария. Точно так же хорватская королевская династия находилась в бли­жайших с ним родственных связях (5). Бесспорное преоб­ладание Венеции по берегам Адриатического моря про­должается до самого конца XI в., когда в 1091 г. последовало угорское вторжение при короле Ладиславе. Далма­тинские города считали невозможным, чтобы норманны утвердились по обеим сторонам Адриатики. В феврале 1076 г. города Сплет, Трогир, Зара и Белград обязались «перед своим господином, дожем Венеции и Далмации, отвечать как за государственное преступление за всякие сношения с норманнами или другими иноземцами».

Длинный ряд договоров Венецианской республики с Византийской империей (6), изданных в трех томах с уче­ным комментарием, вскрывает интимную историю Вене­ции и знакомит с обширными сношениями этого торго­вого государства, которое везде и во всем на первом мес­те ставило реальную пользу и свои собственные интересы и не встречало затруднения оказывать помощь арабам против христиан и устранять с дороги убийством или ядом неугодное ему историческое лицо. Византий­ские императоры издавали запрещения и угрозы против тех, кто ввозит оружие и всякие военные материалы и землю сарацин под страхом отнятия или уничтожения судов, но в конце концов цель не достигалась, и Венеция с течением времени все больше захватывала военное и финансовое влияние в империи и становилась для нее необходимым союзником.

По поводу знаменитых дарственных грамот, данных императором Алексеем I и повторенных его преемника­ми, обеспечивавших за Венецией громадные политичес­кие и торговые привилегии в империи (7), в последнее вре­мя высказаны некоторые положения, которые изменяют общепринятую доселе в приложении к ним точку зрения. Именно обращено внимание на то обстоятельство, что форма более ранних грамот отличается от позднейших привилегий 1187 и 1198 гг. в том отношении, что в этих последних обозначены и венецианские обязательства, между тем как в грамотах Мануила 1147 и 1148 гг., в кото­рые включены и грамоты двух первых царей Комнинов, Алексея и Иоанна, дарованные Венеции преимущества рассматриваются просто как знак царской милости, а об обязательствах венецианских говорится лишь в общих чертах. Вопрос заключается в выяснении следующей проблемы. Если речь о взаимных обязательствах Венеции по отношению к империи выступает в актах конца XII в., то может ли это рассматриваться как достаточное основание для заключения, что в более ранних грамотах не были точно формулированы эти обязательства. По мнению немецкого ученого Неймана, можно находить указания в грамоте царя Иоанна 1126 г., что привилегии давались за определенные обязательства, которые Венеция принимала на себя по определенному договору, заключенному с Империей ее послами[20]. Принимая во внимание разнообразные и сложные формы, наблюдаемые при заключении договоров между двумя государствами, мы должны допустить, что в истории греко-венецианских отношений мы не имеем в полноте всех актов и что отношения Венеции к империи и обратно не могут быть правильно оценены на основании напечатанных Тафелем и Томасом актов.

Чтобы отразить опасность, угрожавшую империи от Роберта Гвискара, Алексей I, в особенности по причине не­достатка морских сил, должен был искать союзников. Он послал в Венецию послов с дарами и вызвал ответное по­сольство, которое с большим успехом использовало, прав­да, исключительно тревожное состояние империи и правительства. Можно даже думать, что интересы Венеции вполне совпадали с предложениями царя Алексея (8), ибо появление новой политической силы на романо-славянской стороне Адриатического моря наносило сильный ущерб торговле Венеции.

До какой степени Венеция была чутка к вопросу об удержании своего влияния на Далматинском побережье, видно из мер, принятых в 1075 г. дожем Доминико Сельво, когда он, прогнав норманнов из Далмации, принял присягу от главных городов в том, что они никогда не будут ссы­латься ни с норманнами, ни с другими врагами республи­ки. Что между далматинцами было тяготение к норманнам, видно из того, что Рагуза в 1081 г. послала на помощь нор­маннам часть своих кораблей. Отсюда легко понять, что соглашение, о котором предстоит нам говорить, отвечало и византийским, и венецианским интересам. Таким обра­зом, флот республики оказался в июле 1081 г. в Драче, со­ставлявшем опорный пункт империи в западных морях, Венецианцы, высадившись под Драчем, обложили его оса­дой с суши и с моря, начав осаду с 17 июня. Известно, что норманны потерпели поражение под Драчем и потеряли свой флот. Но зато союзник Венеции, царь Алексей I, под тем же Драчем проиграл битву с норманнами. Городской кремль остался, однако, в руках царского военачальника, носившего звание комита двора (comescortis), хотя кремль скоро сдался норманнам вследствие измены одного вене­цианца. После морской победы над норманнами царь от­благодарил дожа особенным посольством и подарками.

В связи с этими обстоятельствами нужно объяснить по­явление золотой буллы, утверждавшей за венецианцами большие торговые и политические в империи преимуще­ства. Так как эта булла[21] помечена маем 1082 г., то весьма легко рассматривать ее как результат переговоров, имев­ших место в прошедшем году и приведших к военному со­юзу между империей и Венецианской республикой (9). Не останавливаясь на пышных титулах, пожалованных дожу и патриарху, мы должны привести здесь самые существен­ные черты из этого любопытного документа.

«Самая главная сторона этого акта, — говорит Гейд, — заключается в привилегии в пользу венецианских купцов беспошлинной купли и продажи на всем протяжении импе­рии, причем таможенным и финансовым чинам было за­прещено досматривать их товары и брать с них пошлину. Эта привилегия сразу дала венецианским купцам исключительное положение и поставила их вне конкуренции с другими купцами, торговавшими в империи. Им были открыты бесчисленные морские стоянки, где они могли бесплатно приставать и складывать свои товары, равно как громадные территории, по которым они свободно могли ходитъ, не платя ни за ввоз, ни за вывоз, ни при продаже, ни при покупке».

В хрисовуле специально упомянуто, что помощь венецианцев при Драче была главным основанием для наделения их торговыми привилегиями. Привилегии были широки и разнообразны. В пользу венецианских церквей 20 ливров, дожу титул протосеваста с причитающимся этому званию денежным вознаграждением, патриарху титул итертима с жалованьем в 15 ливров. В пользу церкви св. Марка в Венеции установлен налог со всех амальфитанцев, живущих в империи и занимающихся торговлей и ремеслами, по три пошлины с каждого. В столице пожалован в пользу венецианских граждан, проживающих с торговы­ми целями, большой квартал и три морские пристани между иудейскими воротами и Виглой на мысе, вдающемся в Босфор близ моста (10). Но в особенности были широки при­вилегии для торговли по империи купцам. Здесь в первый раз мы знакомимся с дальновидными промышленниками и предпринимателями, которые с неослабной энергией направляют свои планы на восточные рынки и постепен­но лишают Византию собственных рынков и громадных таможенных пошлин, которые прежде шли на удовлетво­рение ее жизненных потребностей. Это был громадной важности исторический факт, служивший прологом к пол­ной перемене внутреннего строя Византии, вызванной громадным наплывом в Константинополь и большие при­морские города итальянцев и других иностранцев. Пере­чень мест и городов начинается с восточной границы. Ве­нецианцам дается право доступа в Лаодикею и Антиохию, Мопсуестию, Таре, Атталию, Хиос, Ефес. Затем в Европе — Драч, Авлона, Бондица с островом Корфу, Модон и Корон, Навплия, Коринф, Фивы, Афины, Негропонт, Димитриада, Солунь, Хрисополь (при устьях Стримона), Абидос, Адрианополь, Ираклия, Силиврия и, наконец, самый Константи­нополь. Во всех упомянутых местах, продолжает хрисовул, венецианцы имеют право торговать свободно, не внося никаких пошлин и не делая никаких взносов в казну за ввозимые и вывозимые товары, будучи свободны от власти морского эпарха, от логофета казны, коммеркиариев, хартулариев, счетчиков и всех чинов, ведающих сборами по­шлин, ибо им предоставлена беспошлинная торговля вся­ческим видом товаров. Если же какой чин нарушит изло­женные в хрисовуле вольности венецианцев, подвергается штрафу в пользу приказа двора (των οικειακων) в 10 ливров и платит вчетверо против той суммы, на какую по его вине потерпели ущерб венецианские купцы.

 

Глава VI

 

СОСТОЯНИЕ ИМПЕРИИ НАКАНУНЕ КРЕСТОВЫХ ПОХОДОВ

 

Есть некоторая возможность ознакомиться с миро­воззрением и умственными течениями в обществе на ос­новании учено-литературных фактов. Во второй поло­вине XI в. наиболее популярными именами среди кон­стантинопольских мыслителей и ученых были философы Михаил Пселл и Иоанн Итал. Первый был вместе с тем и государственным деятелем, но оба одина­ково пользовались большим влиянием в обществе, име­ли много учеников и оставили после себя сочинения, имеющие первостепенное значение в истории византи­низма. Чтобы ввести читателя в существо дела, обраща­емся к судебному процессу, производившемуся в духов­ном и светском суде. В начале 1082 г. только что вступив­шему на престол царю Алексею Комнину подан был донос, в котором излагались тяжелые обвинения против ученого, не только пользовавшегося известностью в столице, но и занимавшего важный пост ипата философов, который давался ученым первой величины. Говорилось в донесении, что знаменитый профессор внушает своим слушателям превратные теории и еретические мнения, осужденные св. Церковью и противные Священному Писанию, что не чтит св. икон, не признает пресвятую Деву Марию Богородицей и что нанес оскорбление иконе Христа. Императору нельзя было колебаться в своем решении по отношению к этому делу, так как в городе действительно ходили слухи о вредном направлении преподавания философа Иоанна. Отдав распоряжение произвести дознание по поводу полученного донесения, царь назначил смешанный из светских и духовных членов суд, а потом все делопроизводство было препровож­дено к патриарху для окончательного постановления ре­шения. Здесь получился обильный материал, добытый следствием, на основании которого можно составить полное представление об этом деле (1). В деле Итала обращает на себя внимание не только то, что Церковь осудила его учение и подвергла его отлучению, заключив его самого в монастырь, — в этом эпизоде вскрывается любопытная страничка из истории просвещения и вместе с тем вопрос о высшей и средней школе в Константинопо­ле, и в этом отношении оно заслуживает здесь подроб­ного рассмотрения.

Прежде всего судебное дело выдвигает главные вины Итала в 11 положениях, в которых главное внимание со­средоточено на философских положениях, совершенно поглощающих противоцерковный богословский элемент. Именно церковному суду подверглись и обвинены им как неправые следующие мнения: о переселении душ, о плато­новских идеях как реальных сущностях, наконец, о созда­нии мира из предвечной материи. Из этого можно видеть, что Иоанн Итал не был собственно богословом и не может быть рассматриваем как виновник особого еретического учения. Он был мыслитель и подвергся церковному осуж­дению за то, что не согласовал свою философскую систему с церковным учением. Итак, на Итала следует смотреть как на выразителя философской мысли в конце XI в. и с этой точки зрения отнестись к его учению.

Не лишено значения то обстоятельство, что византий­ский философ носит прозвание Итала. Он действительно не грек по происхождению и никогда не владел в совер­шенстве греческим языком. И первоначальное воспитание его относится к тому времени, когда он жил в Сицилии и Ломбардии, и когда он состоял уже на службе в Константи­нополе, не прерывал сношений с своими соотечественни­ками. Крупной известностью в столице был тогда Михаил Пселл, у которого Итал слушал уроки и влияние которого должно было отразиться на ученике. Но отношения учени­ка к учителю не были дружественные. Хотя свидетельство Анны Комниной (2) не может считаться вполне беспристра­стным, но то обстоятельство, что Итала не удовлетворяли уроки Пселла, не может быть отрицаемо.

«Учителей он не выносил и не терпел ученья, полный же дерзости и варварского нахальства, он считал себя выше всех и без науки и поспорил с самим Пселлом на пер­вых же уроках».

При царях Дуках Иоанн Итал занял высокое положе­ние и получил известность и, когда Пселл постригся в мо­нахи, занял его место в Высшей школе, получив титул ипа-та философов. Следует полагать, что Итал в решении не­которых философских вопросов отдавал предпочтение мнениям древних эллинских или языческих писателей, с которыми в резком противоречии находилось церковное учение. Легко понять, что его взгляд не мог быть одобрен в то время, когда свобода философского мышления была ограничена высшим авторитетом Священного Писания и святоотеческих творений. Пселл в этом смысле был кон­сервативней и держался в подчинении церковному уче­нию. Итал объяснял в своей школе Платона и Прокла, Порфирия и Ямвлиха, в особенности же Аристотеля и его Органон.

«Не мог он, — свидетельствует Анна Комнина, — при­нести большой пользы учащимся, так как тому препятствовали его вспышки и нескладный характер. Многих из них я потом часто видывала во дворце. Ни одной науки не знали они в точности, выдавали же себя за диалектиков беспорядочными движениями и странными кривляниями. Не владея реальными знаниями, они находили себе защиту в идеях да в смутных теориях о переселении душ».

Другое свидетельство позднейшего писателя об Итале приписывает ему притязание создать себе известность на аристотелевской риторике, и этим объясняется его популярность между учениками (3). Казалось бы несколько странным, что преподавательская деятельность Итала, состоявшая в толковании логики Аристотеля и его ком­ментаторов, могла иметь последствием догматические уклонения. Но мы должны вспомнить, что в средние века, в период господства схоластики, философия тесно при­мыкала к богословию; философу невозможно было удер­жаться на середине метафизического мышления и не вдаться в область христианской догматики (4). И действи­тельно, все философы необходимо приходили к постановке и решению богословских вопросов. Сама публика требовала от учителя философии мнения по поводу вол­новавших общество догматических вопросов, имевших общий интерес. Такой универсальный характер тогдаш­ней философии весьма хорошо виден в лекциях Михаила  Пселла, занимающегося и риторикой, и богословием, и естественными науками, и даже правом (5). Отсюда понятно, как трудно было, удержаться философу на золотой середине и не возбудить против себя подозрений в неправославии.

Читатель легко поймет, что, встретившись с двумя круп­ными в византийской философской литературе именами, мы не можем пройти мимо них, не попытавшись выяснить их значение, тем более что в философских теориях Пселла и Итала есть точка соприкосновения с современным им умственным движением в Западной Европе. Весьма любо­пытно при этом отметить, что точкой отправления в на­ших дальнейших заключениях служит по превосходству, можно сказать, византийско-церковный акт — это извест­ный Синодик в неделю православия, в котором подверга­ются отлучению 11 положений, заимствованных из сочи­нений Итала.

Мы привели выше основные положения, заимствован­ные из Синодика, из которых с полной ясностью вытека­ет, что основание неправых, с церковной точки зрения, мнений лежало в увлечении эллинской наукой и прекло­нении пред языческими мудрецами. Вопрос сводится, в сущности, к философскому направлению, представите­лями коего были Пселл и Иоанн Итал. Хотя окончатель­ного суждения нельзя здесь высказать, так как большин­ство философских трактатов того и другого писателя, а в особенности последнего из них, находится еще в руко­писях, тем не менее на основании тех отрывков, которые были изданы в последнее время (6), можно заключить, что они занимают свое определенное место в схоластичес­кой философии средних веков. Достаточно сказать, что он уделяет обширное место учению о родах и видах. Ос­тается несколько сомнений по отношению к тому, при­знать ли Итала последователем Аристотеля или Платона. В своих «Очерках» мы высказывались за то, что в Синоди­ке остались следы борьбы платонизма и аристотелизма, что Церковь усвоила себе аристотелевское направление и с конца XI в. поражала анафемой тех, кто придерживал­ся Платона. Но на это было замечено ученым рецензен­том, что, если в сочинениях Итала и оказывается некото­рое влияние Платона, все же ввиду преобладающего вли­яния Аристотеля мы не имеем достаточного основания называть Итала платоником.

Важней в занимающем нас вопросе сравнение фило­софского мышления на Западе и в Византии. Решение этого весьма тонкого вопроса не подготовлено еще в та­кой степени, чтобы можно было отнестись к нему без оговорок. Единственный ученый, судивший на основа­нии личного знакомства о рукописи, в которой находит­ся главное философское сочинение Итала, выразился о нем в том смысле, что оно влияло на средневековую западную науку (7). Но как это доказать и в какой степени сле­дует допускать взаимодействие между Западом и Восто­ком на почве философского мышления, — это составляет еще задачу будущего. Нужно признать, что византинизм в некоторых отношениях значительно принижен, но есть и почитатели его, в сочинениях которых ему придано не­подобающее высокое умственное значение. Увлечением, между прочим, следует назвать и часто повторяющееся на веру утверждение о громадном и всестороннем влия­нии эллинских ученых на начальных деятелей итальян­ского Возрождения. Это влияние нужно вообще прини­мать в очень ограниченном и условном смысле (8) и не рас­сматривать вопрос о Возрождении исключительно с точки зрения знакомства ранних гуманистов с гречески­ми рукописями и языком. Для конца XI в. такое же подвер­женное ограничениям и весьма невыясненное положе­ние занимает вопрос о логике Пселла. По мнению Прант-ля, аристотелевская логика в переделке Пселла имела продолжительное господство в западной школе, так как легла в основание всех школьных руководств. Принимая в соображение, что парижская рукопись Петра Испан­ского, умершего в 1277 г., представляет такие черты сход­ства с логикой Пселла в рукописи XIV в., что заимствова­ние одного сочинения из другого не может быть оспари­ваемо, — одно сочинение, несомненно, послужило оригиналом другому. Но за греческим или за латинским списком логики признать оригинал — по этому поводу выставляются мнения и за Пселла и за Петра Испанца. Против Прантля вел полемику в разных французских журналах ученый Тюро (9), который своими доводами убе­дил известного автора истории философии Ибервега и, по-видимому, перенес центр тяжести в полемике на сто­рону оригинальности латинского трактата. В этом же смысле стал на сторону противников оригинальности логики Пселла и русский ученый П. В. Безобразов, под­твердивший свои заключения рукописными наблюдени­ями (10). Чтобы окончательно решить вопрос об отноше­нии Пселла к Петру Испанскому, нужно, говорит г-н Безобразов, предпринять кропотливую работу сличения ло­гики Пселла с сочинениями, несомненно ему принадле­жащими, и с другими византийскими трактатами по ло­гике, какой никто еще не предпринимал.

Таким образом, в настоящее время нужно пока отка­заться от той мысли, которая руководила и моими заклю­чениями, изложенными более 20 лет назад (11) насчет влия­ния византийской науки на Запад через посредство логики Пселла. Хотя при Дуках и Комнинах, несомненно, был ум­ственный и художественный подъем, но живым творчес­ким духом не обладал и век Комнинов, между тем как на За­паде организующая просветительная и эмансипационная работа шла своим путем независимо от Византии.

Начальные годы царствования Алексея Комнина дают драгоценный материал для суждения об экономическом и финансовом положении государства. Вынужденный прекращением всяческих доходов из Малой Азии вслед­ствие распространения власти турок-сельджуков и всеми вредными последствиями норманнского нашествия на Балканский полуостров, царь Алексей решил прибегнуть к крайнему средству для изыскания денежных средств. Он коснулся священных сокровищ в богатых церквах и употребил их на государственные нужды. Но это произ­вело дурное впечатление на общественное мнение в сто­лице, о котором говорит Анна Комнина (12). Он только в крайней необходимости, во время тяжких народных бед­ствий и при оскудении государственной казны, обращал­ся к такому средству и считал это займом, а не грабежом или насилием. У него было намерение по окончании предстоявших войн возвратить церквам взятое у них ук­рашение. Чтобы положить конец обвинениям в святотат­стве, царь решился подвергнуть этот вопрос рассмотре­нию на церковном Соборе и сам выступил защитником сделанного им распоряжения о позаимствовании из цер­ковных средств.

«Нашедши царство со всех сторон окруженным варва­рами и не имея ничего достаточного для своей защиты от приближающихся врагов... без денег и оружия в кладовых, я употребил взятое у церквей на необходимые расходы, как поступал в свое время Перикл и как царь Давид, находясь в крайней нужде, вкусил со своими воинами от священного хлеба».

После того императору снова пришлось приносить покаяние за присвоение церковных имуществ и упо­требление их на государственные цели в новелле 1088 г. и дать обещание возвратить Церкви ее достояние, как скоро утихнет буря варварского нашествия. Но обстоя­тельства не складывались так благоприятно, чтобы про­извести желаемую расплату из государственного казна­чейства, и вопрос, насколько можно судить, так и остал­ся нерешенным.

Нет сомнения, что только крайняя нужда побудила ца­ря Алексея к рискованной для того времени финансовой мере. Исключительная материальная скудость государст­венного казначейства и бедность империи во второй по­ловине XI в. хорошо выясняется из истории тогдашней стоимости денежных знаков. Чтобы легче ориентиро­ваться в нижеследующих объяснениях, напомним, что господствовавшей денежной единицей был золотой им­периал, называемый номисмой и иперпиром (перпер). Из фунта золота чеканилось 72 номисмы, каждая весом 4,55 г, т. е. стоимостью на наш счет от 4 до 5 руб. Размен­ной монетой был серебряный милиарисий, или 1/1000 золотого фунта, стоивший от 30 до 35 коп., в каждой номисме полагалось 12 милиарисиев. Более мелкая монета была кератий или коккий, коих полагалось 24 на номисму и цена коего была несколько больше 15 коп. Наконец, обращалась медная монета фолл (пула), равняющаяся 2 коп. С этой ходячей монетой византийское правительст­во во все времена производило противозаконные опера­ции, обесценивая чеканку и давая монете принудитель­ный курс. Так как взимание налогов и податей отдавалось частным предпринимателям, и притом с публичных тор­гов, то сборщики податей в желании наживы позволяли себе всяческие злоупотребления, часть которых хорошо покрывалась монетной системой. Кроме того, Византийская податная и финансовая система допускала в этом от­ношении различные добавочные и дополнительные ста­тьи, обусловленные довольно трудными вычислениями, при производстве которых также допускаемы были зло­употребления. Так, еще Лев Исавр ввел дополнительный сбор в 2 кератия на номисму по случаю возобновления стен. Стены давно уже были поправлены, а сбор продол­жался и в занимающее нас время. Таков же был добавоч­ный сбор в шесть фоллов на номисму. Наконец, были еще добавочные пошлины разных наименований: обычная (συνηθεια) и погонная (ελατικον), увеличивающие сбор на каждую номисму капитального обложения по крайней мере в 50 коп.

Царь Алексей ввиду трудных экономических условий не только не улучшил способа податного обложения — напротив, допустил новые ухудшения, легшие тяжелым бременем на население. Именно ему посылается следую­щий упрек:

«Нашедши номисму испорченною его предшественни­ками, он стал ее выделывать из меди и употреблять такую монету для расплаты по казенным покупкам, между тем как поступления в казну обязательно взимались полновесной золотой монетой» (13).

Пущенный в обращение сплав, долженствовавший иметь принудительный курс номисмы, или 12 милиарисиев, на самом деле стоил лишь 4 милиарисия, т. е. в три раза был ниже настоящей номисмы. Мы не можем допу­стить, чтобы правительство совершенно не принимало к уплате своей низкопробной монеты, но все ведет к мыс­ли, что принудительный курс плохой монеты оплачи­вался именно теми, кто имел дело с казенными учрежде­ниями. Есть весьма любопытный финансовый памятник, относящийся ко времени Алексея Комнина, в котором наглядно, в таблицах, представлена господствовавшая система взимания налогов и податей (14). Прежде чем пред­ставить картину того, каким тяжелым бременем был принудительный курс, приведем образец самой обыч­ной раскладки. Если принять за норму податной итог в 100 номисм, какой требовался с той или другой сельской общины, то при фактической уплате сборщику указан­ный податной налог выражался в следующей величине. На 100 номисм следовало добавочных статей: дикерата 100 милиарисиев, или 8 и 1/3 ном., эксафолла (6 фоллов) 25 милиарисиев, или 2 и 1/12 номисмы, так называемого обычного 3 номисмы и погонного 1 ном. Всего вместо 100 номисм с плательщиков собиралось 114 с лишком номисм, т. е. увеличение было на 14%. Но если принять в расчет не такой большой итог, как 100 номисм, а мень­шую сумму, например 1 номисму, то подлежащая уплате сумма со всеми надбавочными статьями увеличивалась почти вдвое (1 5/6 ном.).

Еще хуже стояло дело при сборе податей новой моне­той, введенной в обращение царем Алексеем. По-видимо­му, в одно и то же время практиковались две системы в разных частях империи. Во Фракии и Македонии собира­ли по старому образцу, с надбавкой 14% накладных. Но на 1090 г. некто Димитрий Каматир подрядился собрать с этих фем вдвое более против обычного. На следующий год взял подряд на сбор подати Никифор Артавазд. В па­мятной книжке этого сборщика оказалась заметка, что при сборе податей господствовал большой произвол: в одних селениях вместо милиарисия взыскивалась номи-сма, в других номисма бралась за два милиарисия, а в иных — за три или четыре. Неравномерность бросалась в глаза в особенности тогда, когда подать взыскивалась с крупных землевладельцев и с монастырей, ибо в этом случае номисма рассчитывалась на 12 милиарисиев. Йто значило, что с мелких крестьянских угодий подать бра­лась в несколько раз выше, чем с больших земельных уча­стков. Вследствие доклада, поступившего от упомянутого выше Артавазда, царь сделал новое разъяснение закона о податях, причем разрешил принимать в уплату и низко­пробную монету, но с большим учетом курса. Именно все мелкие доли, из которых, конечно, и составлялись взно­сы с крестьянских участков, позволялось вносить медной разменной монетой (1/48, 1/32, 1/16 и проч. доли номисмы) с таким условием, чтобы когда получится сумма в 4 милиарисия, то она должна засчитываться за 1 номисму нового чекана. Для казны и для плательщика теперь каж­дые 12 милиарисиев стоили уже не 1 номисму, а 3. Но тя­гость плательщика легко себе представить, если вспом­нить о добавочных статьях, считавшихся на каждую но­мисму. Теперь эти добавочные статьи увеличивались гораздо быстрей и были втрое больше, чем при прежней системе. Положим, — приводим рассуждение Васильев-ского, — что с известного плательщика следовало взыс­кать полторы номисмы. За одну целую номисму с него со­вершенно законно брали 4 милиарисия, т. е. новой моне­той царя Алексея; но половину номисмы считали по прежней системе в 6 милиарисиев и, перелагая эту сумму на новый счет, считали их за 1 номисму и 2 милиарисия. И получалась странная система: полномисмы обходи­лись плательщику в полтора раза дороже, чем целая номисма. Хотя в 1094 г. царь сделал новое разъяснение и приписывал злой воле сборщиков податей оказавшееся недоразумение, тем не менее поводы к несправедливой раскладке этим не были устранены. Совершенно основа­тельно указывали правительству, что несправедливо пла­тить за новую номисму, которая втрое дешевле прежней, те же 30 фоллов дополнительного обложения, какое прежде распределялось на 12 милиарисиев, или золотую номисму. По новому царскому указу положено было взы­скивать с номисмы 15 фоллов накладных статей (дикерат, обычное, погонное и др.). В особенности эти наклад­ные статьи обременяли отсрочки и недоимки в платежах, причем милиарисии обращались в номисмы, и каждая номисма вновь рождала из себя милиарисии. Нужно счи­таться с этим положением вещей, когда мы будем свиде­телями того, как подданные византийского царя добро­вольно переходят в иностранное подданство.

 

Глава VII

 

О КРЕСТОВЫХ ПОХОДАХ. ПЕРВЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

 

Крестовые походы имеют не только общеисторичес­кий интерес как выражение идей и настроения умов в из­вестный период средневековой истории. По своим моти­вам, а равно по ближайшим последствиям, в особенности же по разнообразным и глубоким влияниям на взаимные отношения Востока к Западу, крестовые походы не лише­ны специального значения для истории восточноевро­пейских народов. Составляя весьма важный отдел в за­падноевропейской истории, крестовые походы обильны внешними фактами и богаты результатами, которые хотя и куплены были весьма дорогой ценой, но могуществен­но повлияли на духовное развитие европейских народов. Западные народы вложили в крестовые походы много своих сил, и материальных и духовных, потому нет ниче­го удивительного, что национальная история французов, немцев, итальянцев и англичан не может не уделять зна­чительного места изложению истории крестовых похо­дов. Для восточноевропейской — в частности, для рус­ской — истории крестовые походы представляют инте­рес с другой точки зрения, именно по соображению мотивов и результатов крестовых походов. Весьма рель­ефно выступающий в новой истории антагонизм между Западной и Восточной Европой, резко выдвигающаяся противоположность интересов и культур романо-германской и греко-славянской в первый раз обнаружилась в эпоху крестовых походов, а нынешнее политическое и религиозное влияние католических стран на Востоке на­чалами своими восходит к той же эпохе. Религиозная и национальная вражда к мусульманству, одушевлявшая первых крестоносцев и поддерживавшая их в перенесе­нии громадных лишений и потерь, скоро уступила место другим побуждениям, которые, однако, оказались ни­сколько не слабее, первых и продолжали увлекать на Вос­ток новые и новые западные ополчения. Когда первона­чальная цель крестоносного движения перестала быть руководящим мотивом, выдвинулись на первое место по­литические соображения. Не об Иерусалиме и не об ос­вобождении Гроба Господня из рук неверных стали по­мышлять вожди крестоносцев, а об основании независи­мых княжений на Востоке, о завоевании Византии, наконец, о торговых преимуществах в областях визан­тийских и мусульманских. Таким образом, с точки зрения восточноевропейской истории, эпоха крестовых похо­дов представляет собой любопытнейший эпизод борьбы между Западом и Востоком, борьбы, которая еще не окончилась и поныне и продолжается на наших глазах, соединив разнообразные интересы, как религиозные, так и политические и торговые, в так называемом Восточном вопросе. Ввиду указанного крестовые походы и с точки зрения русской истории получают важное значение как эпизод столкновения двух миров, разделяющих и поны­не господство в Европе и Азии.

Ближайшие обстоятельства, вызвавшие крестовые по­ходы, остаются до сих пор не вполне ясными. Сильное развитие папской власти, мечтавшей в конце XI в. обра­тить греков к послушанию римской Церкви, глубокое вли­яние духовенства, подвинувшего западные народы к ис­полнению воли Римского первосвященника, тяжкое эко­номическое и социальное положение народных масс, привычка к войне и жажда приключений — вот причины, которыми объясняют начало крестовых походов. Реши­тельным и последним побуждением было обращение ца­ря Алексея I Комнина к папе Урбану II в 1094 г. с просьбой о помощи против турок-сельджуков. Все эти мотивы, ко­нечно, имели значение при возбуждении первого кресто­вого похода, но ни все вместе, ни каждый в отдельности они недостаточно объясняют принятое крестовыми по­ходами направление и на первых же порах обнаруживши­еся недоразумения между крестоносными вождями и византийским правительством. В русской исторической литературе с особенной силой выдвинуто то обстоятельство, что крестовые походы стоят в тесной внутренней связи с тогдашним состоянием Византийской империи и что принятое ими направление может быть выяснено из рас­смотрения политических условий, в каких находилась тогда Византия.

//Само собой разумеется, здесь подразумеваются от­ношения Византии к мусульманскому миру. К VIII в. му­сульмане овладели Азией и Африкой и утвердились на ос­тровах Средиземного моря и в некоторых областях За­падной Европы. В 717 г. они осадили Константинополь с суши и с моря, семь раз делали приступ на столицу вос­точного христианского мира. Но царь Лев Исавр успел со­единить против магометан большие морские и сухопут­ные силы и нанес им сильное поражение под Константи­нополем; это была первая победа христиан, надолго приостановившая победоносный напор мусульманского мира и спасшая от порабощения им Переднюю Малую Азию. Скоро затем (в 732 г.) магометане потерпели боль­шое поражение от Карла Мартела, заставившее их надол­го отказаться от попыток новых завоеваний и в Западной Европе. Несмотря на частные успехи магометан на остро­вах Средиземного моря (Крит и Сицилия), несмотря на опустошения, производимые ими в Италии и Южной Франции, в общем в IX и X вв. они уже не были так страш­ны и победоносны, как ранее. Это частию объясняется внутренними явлениями, наблюдаемыми в самом мусуль­манском мире. Когда ослабел первый религиозный пыл, в магометанской среде начались распри, выразившиеся в политическом дроблении калифата и в религиозном сек-таторстве. Мало-помалу образовалось три калифата: Баг­дадский, Египетский, или Фатимидский, и Испанский, или Омейядский. Багдадский калифат разделился к X в. на множество отдельных княжений; пользуясь его раздроб­лением, византийские императоры Никифор Фока и Ио­анн Цимисхий отняли у него часть Сирии с городом Ан-тиохией и остров Крит. Египетский калифат действовал отдельно от других и направлял свои силы против Сици­лии и Южной Франции. Что касается испанских арабов, то они также заняты были внутренними войнами и борь­бой с вестготами. Магометанство вновь становится опас­ным для христиан в XI в., и притом как на Востоке, так и на Западе. На Востоке магометане приобрели новых прозе­литов в лице туркменов, живших около Каспийского и Аральского морей. Туркмены, получившие потом имя ту­рок-сельджуков, вторглись в области Багдадского калифа-та, подчинили себе мелких властителей Ирана и Месопо­тамии и начали принимать деятельное участие в делах са­мого калифата, занимая место приближенных советников и администраторов калифа и составляя его военную стра­жу. Скоро турки-сельджуки перенесли на себя весь инте­рес истории магометанского мира. Они завоевали почти всю Малую Азию, образовав могущественный султанат со столицей в Иконии и угрожая самому Константинополю. Один из крупных эпизодов этой эпохи сосредоточивает­ся на событиях 1071 г., когда султан Альп-Арслан одержал блестящую победу над византийскими войсками при Манцикерте, в Армении, взяв в плен царя Романа Диогена. Это поражение имело важное значение не для одной Ви­зантии, но и для всего христианского мира. Для сельджу­ков теперь открывался свободный путь к Мраморному мо­рю и Босфору, они могли без особенных затруднений осадить Константинополь. Как бы ни были грубы и дики сельджуки, они и тогда уже понимали, что тот план дейст­вий, который впоследствии осуществлен был османскими турками, мог быть испробован и теперь. Что туркам-сель­джукам была не чужда мысль о завоевании Константино­поля, это доказывается нижеследующими фактами.

Говоря о состоянии мусульманского мира накануне крестовых походов, нельзя оставлять без внимания евро­пейских сородичей сельджуков, хорошо известных из рус­ской летописи половцев и печенегов, которые в конце XI в. распространились по Южной России и, переходя через Дунай, не раз тревожили Византийскую империю. Не далее как летом 1088 г. печенеги нанесли Алексею Комнину страшное поражение при Дристре (Силистрия), захватили в плен много знатных византийцев и самого императора заставили искать спасения в постыдном бегстве. Богатая добыча, доставшаяся печенегам, пробудила алчную за­висть в их союзниках — половцах, которые пришли к ним на помощь. Откупившись золотом от хищных соседей и подданных (печенеги были уже приняты на византийскую землю), Алексей, однако, не мог быть спокоен и за ближай­шее будущее, пока печенеги без страха переходили Балка­ны и нападали на византийские города Адрианополь и Филиппополь, доходя даже до стен столицы. На этот раз опа­сение усиливалось еще и потому, что половцы, не получив себе части из византийской добычи, грозили двинуть всю половецкую орду за Дунай, чтобы отметить печенегам. Правда, половцы в этом отношении могли оказать услугу Византии, но чего было ожидать потом от такого рода слуг и союзников?

В зиму 1089/90 г. печенеги расположились в Адриано-польской области, чтобы весной начать свои опустоши­тельные набеги в самом сердце империи. Император за­нимался обучением войска для предстоящего похода и набором новых отрядов. Лето (1090) принесло с собой новые затруднения. Турецкий пират Чаха, воспитанный в Константинополе и хорошо знакомый с положением дел, снарядил собственный флот и составил план действий против империи с моря, когда печенеги будут развлекать ее силы с сухого пути. Все лето император провел в похо­де против печенегов. Чтобы судить об опасности, угро­жавшей Константинополю, достаточно сказать, что воен­ные действия сосредоточивались около Чорлу, т. е. в рас­стоянии одного дневного перехода от столицы. С наступлением осени война прекращалась, но печенеги не думали возвращаться в свои кочевья, а расположились тут же, почти в виду Константинополя. Зима 1090/91 г. прошла в постоянных схватках, которые, впрочем, не имели решительного значения ни для той, ни для другой стороны. // Столица была заперта, из нее не выпускали жителей, потому что за стенами города рыскали печенежские наездники. В трудных обстоятельствах, какие могла помнить Византия из предшествовавшей истории, ее спа­сала возможность морских сношений. Но теперь Чаха за­мышлял отрезать от Константинополя и море. Располагая значительным числом кораблей, он сделался полновласт­ным господином Босфора и Мраморного моря. Стало из­вестным, что его послы переговариваются с предводите­лями печенежской орды и условливаются об общем плане действий. Вообще положение империи в 1091 г. представ­ляется в высшей степени беспомощным. Едва ли ранее уг­рожала ей такая неминуемая и близкая гибель. Император, говорит Анна Комнина, видя, что и с моря, и с суши наше положение весьма бедственно... посланиями, отправлен­ными в разные стороны, спешил собрать наемное опол­чение. Некоторые из этих грамот назначены были в поло­вецкие вежи, другие — к русским князьям; без сомнения, были послания и на Запад, в особенности к друзьям, кото­рые уже доказали раз свое расположение к императору, каким был Роберт, граф фландрский, приславший Алек­сею вспомогательный отряд.

Между тем воззвание Алексея Комнина на Западе долж­но было произвести сильное движение. Не без причины, конечно, первый крестовый поход составился по преиму­ществу из владетельных князей и рыцарей Франции. Ро­берт Фриз, к которому, между прочим, адресовано письмо Алексея Комнина, был авторитетным глашатаем первого похода именно в среде высших классов; притом и посла­ние императора Алексея совершенно ясно и определенно ставило вопрос о цели похода, т. е. именно так, что могло возбудить самые замечательные надежды феодальных рыцарей: берите империю и Константинополь, богатств найдете вы много; пусть все будет ваше, лишь бы не доста­валось печенегам и туркам. Гроб же Господень и Иеруса­лим, оскверняемый неверными, были достаточным зна­менем для верующих в простоте сердца, среди которых действовали другие проповедники, между которыми осо­бенной известностью пользовался Петр Пустынник. Не забудем и того, что в первом походе участвуют сын Роберта Фриза и два его племянника, также немало близких родственников. Первый крестовый поход, таким образом, состоялся бы и помимо папы и имел бы тогда совершенно иное значение и несколько другие цели. Но в октябре , 1093 г. умер Роберт Фриз, чем несколько замедлился ход начавшегося в рыцарстве движения. В латинских летопи­сях того времени сохранились некоторые указания, что уже в 1092 г. были речи о крестовом походе, было движе­ние умов в этом направлении.

( //Пока на Западе происходили переговоры и составлялись соображения, скорому осуществлению которых помешала смерть Роберта Фриза, император Алексей Комнин не только успел пережить мучительные минуты отчаяния, внушившие ему малодушное послание, но и ус­транить опасность, которая угрожала его империи. На весну 1091 г. Чаха приготовлял высадку в Галлиполи, сюда же потянулась печенежская орда. Но его отвлекли от своевременного прибытия к месту сбора греческие мор­ские силы, а потом он был убит никейским султаном. 40 тысяч половцев под предводительством Тугоркана и Боняка и отряд русского князя Василька Ростиславича содействовали тому, что печенеги были уничтожены 29 апреля 1091 г. Половецкие предводители Тугоркан и Боняк оказали громадную услугу Византии. Печенежская орда была ими уничтожена, остатки ее не могли уже воз­буждать опасений, напротив, в качестве легких разведоч­ных отрядов они с пользою служили в византийском врй-ске. Не будь на службе императора этих печенежских конников, ему не так легко было бы тревожить кресто­носные отряды неожиданными нападениями, заставлять их держаться в тесном строе и не расходиться по окрест­ностям для грабежа мирного населения. С победой над печенегами Алексею перестала угрожать опасность со­единения азиатских и европейских турок (печенеги и турки-сельджуки — одного происхождения); раздроб­ленные и враждующие между собой малоазиатские кня­жества турок-сельджуков были для Алексея совсем не так опасны, как норманнское нашествие, как набег печенежский или как остроумный и дальновидный замысел пира­та Чахи. Но к 1092 г. Алексей был уже свободен от томи­тельного страха за судьбы империи, а на Западе только еще знакомились с содержанием его послания и собира­лись в поход, который имел определенную цель — спасти Византийскую империю от печенегов и сельджуков. Здесь, конечно, следует искать причину к объяснению взаимных недоразумений и горьких обвинений, которые направлялись крестоносцами против византийцев и на­оборот. К крайнему изумлению крестоносцев, печенеги и турки оказывались на службе императора и всего чувст­вительнее вредили им быстрыми набегами; византий­ский император не только не сдавал им города и не уни­жался, но еще требовал себе ленной присяги и договари­вался о городах, которые крестоносцы завоюют у турок. Но нужно помнить, что не меньше изумлены были движе­нием крестоносного ополчения и византийцы - они ут­верждают, что это движение на восток не вызвано было просьбами их, а произошло самостоятельно и угрожало пагубными последствиями для греческой империи.//[22]

Движение в пользу крестовых походов было уже доволь­но заметное в рыцарских замках и в деревнях, когда в нем принял непосредственное участие папа Урбан II. Можно даже думать, что первый крестовый поход осуществился бы и без знаменитой клермонской речи, как это показывает ход событий. В марте 1095 г. папа Урбан II присутствовал на Соборе в Пиаченце, где решались вопросы церковного бла­гочиния — о строгости монашеской жизни, о мире Божьем и пр. — и где церковный авторитет обнаружился в некото­рых мерах по отношению к германскому императору и французскому королю. Говорят, что в конце собрания была высказана мысль о крестовом походе. Летом того же года папа был в Южной Франции, 18 ноября состоялся Собор в Клермоне. Действия этого Собора далеко не отличаются характером политических или военных решений, напротив, ограничиваются церковной сферой. Здесь снова выдвинуты были церковные вопросы: о прекращении феды, о Божием, произнесено отлучение от Церкви короля Филиппа. В конце заседания папа произнес ту речь, с которой обыкновенно начинают историю первого крестового похода. Но о содержании этой речи, сказанной под откры­тым небом, ибо огромное стечение народа не могло поместиться ни в одном городском здании, нельзя составить точного представления. Правда, речь эта передана тремя писателями первого похода, которые сами присутствовали на Соборе и были свидетелями всего происходившего, но содержание речи у всех передано по памяти, со значитель­ными личными вставками и такими отличиями в изложе­нии, которые способны внушить мысль, что все они пере­дают не одну мысль, а разные. Само собой разумеется, если бы речь Урбана II имела действительно официальное зна­чение, то она должна бы была сохраниться в каком-нибудь акте, а не в случайном изложении писателей. Точно так же и по отношению к организации крестового похода роль Урбана II сводится к самым незначительным мероприяти­ям. Правда, он обещал принять под защиту Церкви имуще­ство тех, кто отправится в крестовый поход, возобновил распоряжение о прекращении внутренних войн, поручил епископу Адемару произнести отпущение грехов для всех присутствовавших на Соборе, но этим, в сущности, и огра­ничивалось участие папы в деле такой важности для всего европейского человечества, как организация крестового похода. Нужно было иметь мало политического такта и совсем не понимать готовящихся событий, чтобы оста­ваться до такой степени безучастным к организации и на­правлению похода, в котором за отсутствием церковного руководительства должны были получить место несоглас­ные с интересами Церкви влияния.

Если таким образом папе Урбану и его клермонской ре­чи нельзя приписывать решительного значения в деле первого крестового похода, то остается рассмотреть со­ставные элементы, из которых составилась крестоносная армия, и в них поискать разгадки движения.

В первом крестовом походе прежде всего выступает на первый план народное движение, оно шло впереди и, по всей вероятности, вызвало движение высших классов. Во главе воодушевленных проповедников, неотразимо дейст­вовавших на простой народ, предание ставит Петра Пус­тынника, или Амьенского. Теперь уже доказано, что сага о Петре Амьенском не имеет фактической достоверности, ибо стало известно, что он не был в Иерусалиме и что рас­сказ об его видении в храме Гроба Господня есть поздней­ший вымысел. Тем не менее участие Петра и подобных ему лиц, красноречиво обращавшихся к массам простого на­рода с проповедью о борьбе с неверными, более всего со­действовало тому, что идея крестового похода стала попу­лярной в народных массах.

Петр Пустынник проповедовал о походе в Северной Франции; вокруг него собралось множество народа с пол­ным доверием к нему как пророку Божию. В то же время некто Вальтер из рыцарского сословия собрал массы на­рода в других местах. К концу зимы он уже имел до 15 000 человек. Готшальк сначала ведет дело вместе с Петром, по­том отделяется от него и сам собирает огромную толпу из франков, швабов и лотарингцев. Проходя Германией, эти толпы нападали на сельских жителей, производили гра­беж и вообще не хотели соблюдать приказаний своих ма­ло уважаемых вождей. В прирейнских городах Трире, Майнце, Шпейере и Вормсе толпы крестоносцев напали на евреев, многих перебили и разграбили их имущество. Означенные вожди и сподвижники их, выступившие в по­ход весной 1096 г., стояли во главе хотя и многочисленно­го, но самого жалкого сброда, к которому приставали пре­ступники, беглые крестьяне и не ужившиеся в монастырях монахи. Эти первые крестоносные толпы не имели с со­бой ни запасов, ни обоза, не признавали никакой дисцип­лины и позволяли себе невообразимые насилия на пути, оставляя по себе самую дурную память. С подобными нест­ройными массами в первый раз знакомятся греки и турки-сельджуки и по ним составляют понятие о целях, средст­вах и силах крестоносцев.

Когда крестоносное ополчение приблизилось к границам Венгрии, там уже знали, с кем приходится иметь дело, и приняли меры предосторожности. Король Коломан стоял с войском на границе и поджидал крестоносцев. Он соглашался не только пропустить их, но и снабдить съестными припасами, если они не будут позволять себе насилий и беспорядков. Первая толпа, пришедшая в Венгрию, имела во главе Готшалька. Здесь услыхала она, о другой отряд, предводимый графом Эмиконом Лейнингеном, был почти весь уничтожен в Чехии князем Брячиславом. Тогда ополчение Готшалька, считая своим долгом отомстить за своих собратьев, начало опустошать страну, по которой оно проходило. Коломан напал на крестоносцев и одним делом решил участь всего отряда. Позже этой же дорогой идут толпы, предводимые Петром и Вальтером. Наученные опытом, они прошли через Вен­грию в должном порядке и без особенных приключений. Но на границе Болгарии их ждал враждебный прием. Петр проходил Болгарией как неприятельской землей и, весьма ослабленный, добрался до границ Византийской империи. Численность крестоносцев после всех потерь доходила до 180 000.

Когда ополчение Петра достигло границы Византий­ской империи, царь Алексей Комнин послал навстречу ему послов и обещал снабжать Петра всеми продовольст­венными средствами, если он без замедления поспешит к Константинополю. На местах остановок крестоносцы действительно находили припасы, и греческое населе­ние относилось к ним с доверчивостью и не разбегалось при появлении их. Только на два дня Петр остановился в Адрианополе и 1 августа 1096 г. прибыл к столице. Здесь присоединились к нему остатки отряда Вальтера, импе­раторские чиновники указали им место остановки и рас­положения. Император отнесся к этой крестоносной толпе со всею гуманностью и состраданием. Он уговари­вал Петра переждать на европейском берегу пролива, по­ка подойдут рыцарские отряды, ибо плохо вооруженная толпа, каково было почти 200-тысячное войско Петра, не в состоянии было вести дела с турками. Призвав к себе Петра и расспросив его, император понял, что он имеет дело с мечтателем, совсем незнакомым с принятыми им на себя обязанностями предводителя. Алексей выразил, однако, полное расположение к Петру, сделал ему пода­рок, приказал раздать деньги и припасы его отряду и про­сил лишь наблюдать порядок и не допускать насильст­венных действий. Крестоносцы бродили по городу, удив­лялись роскоши и богатствам; беднякам нельзя было брать на деньги всего, что им нравилось, они начали брать силой. Последовали неизбежные столкновения с полицией, пожары и опустошения. Благочестивые крес­тоносцы стали жаловаться, что их удерживают против воли на европейском берегу и не позволяют вступить и борьбу с врагами креста Христова. Что оставалось делать византийскому правительству? Не без удовольствия оно вняло ропоту толпы и дало ей возможность переправить­ся на азиатский берег. Здесь при Еленополе, на северо-за­пад от Никеи, крестоносцы расположились лагерем. На неприятельской земле, в виду турок-сельджуков, владе­ния которых простирались тогда почти до самого берега моря, крестоносцам нужно было держаться со всею осто­рожностью и в полном подчинении одному вождю. Но Петр не сумел сохранить своего влияния: толпы располз­лись по окрестностям, грабили селения и опустошали страну, одной удалось даже близ Никеи одержать верх над турецким отрядом. С кичением и самонадеянностью удальцы рассказывали в лагере о своих подвигах; соста­вилась другая толпа охотников, пожелавшая повторить набег. Все это делалось помимо Петра Пустынника, про­тив его советов и предостережений. С огорчением оста­вил он лагерь крестоносцев и возвратился в Константи­нополь поджидать рыцарских ополчений. Затем все кре­стоносное войско постигла самая жалкая участь. Между тем как толпа охотников, запертая в одном укреплении, была уничтожена турками, в Еленопольском лагере рас­пущен был ложный слух, что Никея взята крестоносцами. Все пожелали участвовать в добыче и шумно, без всякого порядка, снялись с лагеря. Путь лежал по гористой местности, которую заняли турки. Нестройная и беспорядочная толпа крестоносцев перебита была в один день, немногие спаслись бегством к Босфору и перевезены на греческих лодках в Константинополь. Это было в первых числах октября 1096 г.

Рассказанные события составляют введение в первый крестовый поход. Большинство участников в этих собы­тиях не возвышались до политических целей и соображе­ний и действовали только под влиянием фанатического чувства: насилия и убийства, совершенные ими в тех стра­нах, через которые они проходили, стремясь к своей цели, — в Венгрии, Болгарии и Константинополе, — казались им вполне благочестивыми подвигами, прямо отно­сившимися к делу. Несчастный опыт, сделанный первыми крестоносцами, послужил уроком для последующих крес­тоносных войск. Как венгры, болгаре, так и сами греки стали недоверчиво относиться к действиям крестоносцев и их целям; по первым толпам они судили вообще о всех крестоносцах. Но кроме этого обстоятельства весьма не­выгодно отозвалось на крестоносцах и то, что несчаст­ный исход октябрьской катастрофы, уничтожив сотни тысяч крестоносцев, вселил уверенность в турок. Как у греков, так и у турок возникли новые планы относительно крестоносцев.

События 1096 г. должны были ускорить движение ры­царей. Проповедь о крестовом походе нашла привержен­цев и среди высших слоев общества; но она не коснулась тех лиц, которые могли направить движение по одному плану и к одной цели. Ни французский, ни английский, ни немецкий короли не могли принять и не приняли уча­стия в этом движении. Это объясняется тем, что как ко­роль французский, так и германский император стояли в неблагоприятных отношениях к Римскому престолу. Фи­липп I, король французский, навлек на себя гнев св. пре­стола своим бракоразводным делом. Германский король Генрих IV находился в самом критическом положении: он вовлечен был в трудную и опасную борьбу за инвеституру и готовился в это время смыть с себя позор каносского свидания. Но, не принимая личного участия, никто из них не мог и остановить начавшегося движения. Сред­нее и высшее сословия — рыцари, бароны, графы, герцо­ги — были увлечены сильным движением низших клас­сов, к которым пристали также и города, и не могли не поддаться общему течению. Видя массы народа, которые без оружия и без провизии стремились в неизвестные-земли на неизвестное рискованное предприятие, воен­ные люди считали бесчестным оставаться спокойными на своих местах.

Летом 1096 г. начинается движение графов, герцогов и князей. В середине августа снаряжается в поход Готфрид Бульонский, герцог нижнелотарингский (племянник Готфрида Бородатого, который в борьбе за инвеституру был решительным врагом Григория VII). Готфрид Бульонский имел качества феодального государя, он хотел провести в своих владениях меры, противоположные интересам св. престола, и далеко не сочувствовал недавней победе пап­ства над светской властью, словом, не был церковного на­правления. Но как скоро он принял участие в крестонос­ном движении, народная сага придала ему церковный ха­рактер. В этом облике для историка трудно отличить настоящего Готфрида, отделить действительность от фантазии, истину от вымысла. По позднейшим предани­ям, свой род Готфрид ведет от Карла Великого. Он нахо­дится в прямой связи с папами, он их помощник и слуга, он строит, обогащает церкви... Но если отнять от Готфри­да весь фантастический элемент, то он представляется нам в высшей степени несимпатичным, неидеальным. Он желает на Востоке вознаградить себя за те потери, кото­рые он понес в собственных владениях. Чтобы иметь средства для похода, он заложил свои владения епископу Люттиха и Вердюна. Получив за это значительную сумму денег, он собрал вокруг себя многочисленный отряд (до 70 тыс.) из хорошо вооруженных рыцарей и снабдил его провиантом и всем необходимым для дальнего похода. К нему пристают его братья Евстафий и Балдуин, впоследствии король иерусалимский. Готфрид не был главным начальником всего похода, но во многих случаях князья бароны спрашивали его совета и руководились его мнениями. Он держал путь к Константинополю через Венгрию и Болгарию, т. е. шел тою же дорогой, что и ополчение Петра, Вальтера и других.

Наследственные земли тогдашней французской короны выставили отряд под предводительством брата короля — Гуго, графа Вермандуа. Это был еще молодой человек, гордый своим происхождением и рыцарской славой, тщеславный и пустой, по свидетельству Анны Комниной. Поход был для него лишь средством искать славы и новых владений. Он спешил возможно скорее добраться до  Константинополя и предпринял путь чрез Италию, чтобы отсюда переехать морем в Византию. Поспешность  много повредила ему; он действительно первым попал в Константинополь, но в печальном положении: буря при­била его судно к берегу, и он должен был без особенных почестей отправиться в Константинополь по приглаше­нию императорских чиновников.

На севере Франции оставалось два ополчения: герцог Нормандии Роберт, сын Вильгельма Завоевателя и брат тогдашнего английского короля Вильгельма Рыжего, предпринял поход уже совсем не из религиозных побуж­дений. В своем герцогстве он пользовался весьма ограни­ченной властью и располагал малыми доходами. Большая часть городов Нормандии принадлежала английскому ко­ролю; бароны не оказывали повиновения своему герцогу. Для Роберта поход в Св. Землю казался единственным средством выйти из затруднительного положения, в кото­рое он поставил себя в Нормандии. Заложив английскому королю свое герцогство, Роберт получил необходимую для предприятия сумму и собрал вокруг себя рыцарей Нормандии и Англии. Другое ополчение собралось во Фландрии под предводительством Роберта Фриза, сына известного графа того же имени, пилигрима в Св. Землю, находившегося в дружественных отношениях с царем Алексеем Комнином.

Все три ополчения Северной и Средней Франции на­правились через Италию, где папа Урбан благословил их предприятие, причем Гуго Вермандуа получил из рук Римского епископа священную хоругвь.

Из Южной Франции составилось ополчение под гла­венством Раймонда, графа тулузского. Он уже ранее про­славился в войнах с арабами и обладал всеми качествами народного вождя. 100-тысячный отряд и строгая дисцип­лина снискали уважение графу тулузскому в Греции и и Азии. Он шел через Альпы к Фриулю и потом берегом Адриатического моря через Далмацию. Граф Раймонд С. Жиль играет странную роль среди других предводите­лей крестоносного ополчения. В нем мало энергии, мало предприимчивости: он как бы сам упускал из рук свое гла­венство и отдавал его другим.

Французские крестоносцы, избравшие путь чрез Ита­лию, не успели все переправиться в Византию до наступления зимы. Часть их зимовала в Италии. Этому обстоятельству следует приписать движение, появившееся и Южной Италии в начале 1097 г. Князь тарентский Боемунд, сын Роберта Гвискара, владел маленьким княжест вом, далеко не удовлетворявшим его честолюбию и не соответствовавшим его военной славе. Он вошел в переговоры   с   оставшимися   в   Южной   Италии   толпами крестоносцев и убедил их примкнуть к нему и под его на­чальством начать поход. Значение Боемунда Тарентского усилилось особенно тем, что с ним соединился для похо­да племянник его Танкред, замечательнейшее лицо первого похода. Южноитальянские норманны, самые опас­ные враги Византии, не один раз уже считавшиеся с неп из-за обладания Далмацией, вносили, в лице своих пред­водителей Боемунда и Танкреда, новый элемент в кресто­носное движение — политические счеты и вражду к Ви­зантии. Силы норманнов могли равняться по качеству с силами французских рыцарей. Но предводители их бы­ли, кроме того, чрезвычайно коварны и корыстолюбивы. В особенности Танкред не мог переносить совместничества, держался во всем походе недоверчиво и не хотел подчиняться выгодам общей пользы. Зимой 1096 г. норманны заняты были общим делом — войной с Амальфи. Боемунд воспользовался случаем, сосредоточившим водной местности норманнских рыцарей, и убедил их, что лучше искать счастия в отдаленных землях, чем терять время в осаде Амальфи. Так стал князь Боемунд во главе южноитальянских и сицилийских норманнов, вместе с тем в первый крестовый поход вносился элемент поли­тических счетов с Византиею. Все перечисленные отря­ды преследовали совершенно самостоятельные задачи. Общего плана действия и главнокомандующего не было. Даже части отрядов и отдельные рыцари нередко пере­ходили от одного вождя к другому.

В Константинополе заблаговременно получались све­дения о движении князей, о числе их войска и направле­нии, какого держались они на пути в Азию. Само собой ра­зумеется, точных известий не могло быть: доносили, что крестоносцев более, чем звезд на небе и песку на берегу моря, подозревали у некоторых вождей враждебные наме­рения относительно самой столицы Византийской импе­рии. Царевна Анна Комнина так передает впечатление, произведенное крестоносным движением:

«Разнеслась весть о нашествии бесчисленных франкских ополчений. Император испугался, ибо знал, каков был этот народ — неудержимый в порывах, не­верный данному слову, изменчивый. Не без основания предвидя важные затруднения, он принял свои меры, чтобы быть готовым встретить вождей крестоносно­го ополчения».

Византийское правительство упрекают в том, что оно своим недоверием и интригами парализовало действия крестоносцев и одно должно нести ответственность в не­успешности всего предприятия. Вместо того чтобы вмес­те с вождями первого похода идти против турок-сельджу­ков, император Алексей, говорят, довел дело до крайних пределов подозрительности и думал извлечь личные вы­годы из крестового похода. В дальнейшем изложении мы будем иметь возможность судить о взаимных отношениях византийского правительства и вождей крестового похо­да; теперь же заметим, что византийцы и крестоносцы иначе понимали весь ход отношений, из чего возникали крупные недоразумения и промахи со стороны тех и дру­гих. На первых порах Алексей остановился на мысли — пользуясь разобщением вождей и отсутствием между ни­ми такого руководителя, который бы заправлял всем по­ходом, — не допустить, чтобы все отряды в одно и то же время собрались около Константинополя, наблюдать осо­бо за каждым вождем, как скоро явится он в пределах Византии, и стараться по возможности скорее переправить его на азиатский берег. Знакомясь отдельно со свойства­ми и характером каждого предводителя, Алексей вступил с некоторыми из них в приязнь и завязал дружбу, вследст вне чего должен был измениться и взгляд его на поход. Тогда открылась возможность поставить вопрос, чтобы все завоевания крестоносцев у турок переходили к византийскому императору и чтобы вожди предварительно да­ли на это присягу.

Первым, с которым познакомился Алексей, был Гуго, граф Вермандуа. Еще из Италии он отправил к императору два письма, извещая о своем решении принять крест и о том, что высадится на византийскую землю в Драче (Dyrrachium, Epidamnus). На основании этих писем и Константинополе сделаны были соответствующие рас­поряжения. Местные власти получили приказание сейчас же по прибытии Гуго дать об этом знать в столицу и ста­раться без всякой медлительности препроводить его да­лее. Несколько судов греческого флота крейсировало около берега и наблюдало, когда прибудет Гуго. На беду. Гуго не мог встретить торжественного приема: буря, как сказано выше, выбросила его корабль на берег, византий­ская береговая стража нашла его в жалком положении. Сообразно полученным приказаниям Гуго препроводили в Константинополь, где император устроил ему почет­ную встречу. Это было вскоре за поражением турками первой крестоносной толпы под Никеей, приблизитель­но в декабре 1096 г. Император был к нему весьма любезен, оказывал ему почет и внимание и без особенной борьбы убедил его дать вассальную присягу. За Гуго сле­дили и доносили императору обо всем, что он делал и с кем говорил; на Западе из этого распространилась молва, что Гуго находится в плену и что император вынудил его дать ленную присягу.

Готфрид, герцог нижнелотарингский, был уже в визан­тийских пределах, когда узнал, что случилось с Гуго и как он дал византийскому царю присягу на верность. Он от­правил из Филиппополя посольство в Константинополь, требуя, чтобы Гуго дана была свобода, затем начал опусто­шать область, по которой проходило его войско. За день до Рождества Готфрид был уже под самым Константинопо­лем. Император Алексей просил его к себе для перегово­ров; но Готфрид боялся западни и не хотел войти в столи­цу. Однако же крестоносцам отведено было место для стоянки, так как Готфрид желал дожидаться под Констан­тинополем других вождей. Алексею не хотелось иметь в герцоге лотарингском врага себе, и потому он употреблял все необходимые меры предупредительности, чтобы вы­звать его на личное свидание. Особенно когда весной 1097 г. стали подходить к столице остальные вожди, для византийского правительства были совершенно основа­тельные причины бояться единодушного нападения их на столицу. Пересылаясь посольствами с Готфридом, Алексей оцепил его лагерь печенежскими и славянскими наездни­ками с тем, чтобы совсем изолировать его от сношений с вновь прибывшими вождями. Между этими последними особенные опасения возбуждал Боемунд, князь тарентский. Алексей хорошо знал этого вождя по предыдущим войнам с Робертом Гвискаром. Воззрения на норманнов у византийских писателей выражаются так:

«Боемунд имел старую вражду с императором и таил в себе злобу за поражение, нанесенное ему под Лариссой; общим движением на восток он воспользовался с тем, чтобы отомстить императору и отнять у него власть. Прочие графы, и по преимуществу Боемунд, только для вида говорили о походе в Иерусалим, на самом же деле имели намерение завоевать империю и овладеть Кон­стантинополем».

Можно догадываться, в каком тревожном состоянии было византийское правительство, когда Готфрид не по­давал надежды на примирение, а Боемунд приближался к Константинополю. Однако всю зиму Алексей честно вы­полнял свои обязательства, своевременно доставляя при­пасы и предупреждая столкновения. 3 апреля 1097 г. Алексей решился понудить силой герцога Готфрида на уступки. Правда, соображения византийского императо­ра были весьма не гуманны, и византийцы первые начали делать нападения на отделявшихся из лагеря крестонос­цев. Алексей думал, что герцог не решится на борьбу с ним, что, запертый с одной стороны морем, а с другой — цепью византийского войска, он поймет всю невыгоду своего положения и согласится дать требуемую присягу. Но эти расчеты не оправдались: Готфрид поднял весь ла­герь и прорвался через цепь византийских войск. К вече­ру того же дня крестоносцы подступили к стенам города. Больших опасений лотарингцы не могли внушать импе­ратору, но ему и то уже было неприятно, что дело зашло так далеко, что расчеты его оказались ложны. К тому же получено было известие о приближении Боемунда и же­лании его вступить с императором в переговоры. И было чего опасаться: узнай Боемунд о раздоре между импера­тором и герцогом, тогда соединились бы норманны и ло­тарингцы и дали бы ему весьма чувствительный урок. Алексей сделал попытку повидаться с Готфридом и пору­чил вести переговоры об этом графу Гуго. Но герцог су­рово обошелся с Гуго и колко заметил ему: «Ты, сын коро­левский, ставши рабом, хочешь и меня обратить в рабы. Не хочу я ни ленной присяги давать, ни в Азию переправ­ляться». Тогда император приказал вновь теснить кресто­носцев. Ход событий проследить весьма трудно, по по­следующим событиям лишь можно заключить, что крес­тоносцы терпели поражения и что ни Готфрид не узнал о приближении норманнов, ни Боемунд — о затруднитель­ном положении лотарингцев. Герцог согласился наконец принять предложение императора о личном свидании и явился во дворец. Император принял франкского герцога сидя, окруженный толпою царедворцев. Готфрид и его свита приблизились к трону и, коленопреклоненные, целовали руку императора. Алексей поговорил с каждым из свиты Готфрида и, похвалив герцога за его благочестивую ревность, превозносил его военную славу. Затем Гот­фрид дал за себя и своих рыцарей ленную присягу, обещая возвратить императору все города, которые удастся ему отвоевать у турок. Не позже 8 или 10 апреля лотарингское войско переправлено было на азиатский берег Босфора. Пример лотарингского герцога, давшего Алексею ленную присягу, имел значительное влияние на сго­ворчивость последующих вождей, а для императора Алексея служило это прецедентом — от каждого вождя требовать подобной же присяги.

Боемунд шел в Азию с другими намерениями, чем гер­цог лотарингский. Он думал основать на Востоке неза­висимое владение, причем он рассчитывал не на нор­маннские только силы, но и на помощь императора. Боемунду таким образом желательно было прикинуться другом Алексея, для чего он заранее готов был на все ус­тупки. Он отделился от своего отряда, поручив его Танкреду, и поспешил в первых числах апреля к Константи­нополю, чтобы переговорить с императором и войти с ним в соглашение. Переговоры с Боемундом были не­продолжительны: как император, так и тарентский князь были лучшие политики того времени и рассыпались друг перед другом в любезностях. Против ленной прися­ги Боемунд не нашел особенных возражений и спокой­но назвал себя вассалом императора. Ему отведено было роскошное помещение в Константинополе и посыла­лись кушанья с царского стола. Боемунд боялся отравы и отдавал приносимые блюда приближенным; тогда из дворца стали доставлять припасы в сыром виде. В тот день, когда Боемунд дал клятву, император показал ему одну часть дворца, которая ради этого случая украшена была драгоценностями. Золото и серебро лежало здесь кучами. У Боемунда сорвались слова при взгляде на эти сокровища: «Если бы мне владеть такими богатствами, то давно бы я повелевал многими землями». Ему заметили, что эти сокровища назначены ему. Раз Боемунд предло­жил императору назначить его «великим доместиком Востока». Хотя Алексей не дал на это своего согласия, но и не сделал резкого отказа, оставляя Боемунда в надежде получить это важное звание при благоприятных обстоя­тельствах.

Остальные вожди прибыли в Константинополь по большей части в мае. Роберт Фландрский и другой Роберт, Нормандский, дали ленную присягу без особенных коле­баний. Только граф тулузский Раймонд не уступил ни просьбам, ни угрозам, ни даже военной силе. Алексей мог добиться от Раймонда только обещания — не предприни­мать ничего против жизни и чести императора. Все отря­ды перевозимы были на другую сторону Босфора. С конца апреля лотарингцы и норманны двинулись к Никее, дру­гие отряды пристали к первым уже в походе. Император озаботился доставкой съестных припасов и обещался лич­но присоединиться к крестоносцам, как скоро сделает предварительные к тому распоряжения.

Алексей мог находить весьма благоприятными для се­бя обязательства, какие дала ему большая часть вождей. Во всяком случае, важнейшие затруднения устранялись, как скоро западные дружины перевезены были в Азию. Ближайшие сношения византийцев с латинянами не мог­ли, однако, склонить их ко взаимному уважению и дове­рию. Император потребовал еще раз торжественной клятвы от крестоносцев, когда они уже переправились в Азию, причем случилось следующее. Один французский рыцарь, принесши императору ленную присягу, сел на его трон, и император ничего не осмелился заметить ему, «зная высокомерие латинян». После того как князь Балду-ин взял рыцаря за руку и указал на неприличие такого по­ступка, рыцарь воскликнул, гневно смотря на императо­ра: «Что за грубый человек, он сидит, когда столь многие стоят перед ним!»

В Малой Азии крестоносцы должны были каждый почти шаг брать с бою. Византийское господство на Востоке во второй половине XI в. было уничтожено турками-сельджуками, которые сделались повелителями всего магометанского и христианского населения в Азии. Широкие полномочия, которыми владели наместники провинций, отсутствие закона о престолонаследии были, однако, причиною, что отдельные части обширного султаната распались на независимые одно от другого владения. Для эестоносцев было весьма важно то, что иконийский эмир, владевший Малою Азиею, не мог двинуть против них больших турецких масс, так как стоял во вражде с соседними магометанскими владениями Сирии и Армении, от султана же был в полной независимости. Император Алексей Комнин, угрожаемый норманнами и печенегами, не имел времени восстановить свою власть на Востоке, хотя внутренние раздоры и усобицы турок не раз давали ему случай без особенного напряжения отнять у них, по крайней мере, Малую Азию. Крестоносцам пришлось вести дело с султаном Кылыч-Арсланом, который утвердил свою столицу в Никее, на восток его эмират простирался до реки Евфрат. Нужно иметь в виду, что магометанского населения, сравнительно с туземным христианским, не могло быть много, что симпатии малоазийского населе­ния всего скорее могли быть в пользу крестоносцев, чем турок-завоевателей.

Как ни искренно было желание крестоносцев добрать­ся скорее до Иерусалима, но прошло два года, пока они прибыли в Палестину. События этих двух лет показывают, как между предводителями различных частей крестонос­ного ополчения развился дух партии, как постепенно из­менились стремления и цели предводителей.

Более выдающуюся роль в крестоносном ополчении играют норманны в лице их предводителя Боемунда, гер­цога тарентского, и провансальцы, предводимые Раймон­дом. Причины возвышения этих двух вождей среди крес­тоносного ополчения различны для каждого из них. Провансальцы были хорошо вооружены и вообще отличались всеми необходимыми качествами правильно устроенного войска. Сам их предводитель, Раймонд, был человек религиозного направления и принял крест, ис­ключительно следуя нравственным влечениям; для рели­гиозных целей он готов был пожертвовать всеми полити­ческими интересами и соображениями. Совершенно про­тивоположного направления были Боемунд и Танкред, представители норманнского элемента, это были князья, видевшие в крестовом походе средство для достижения политических целей. Все их стремления сосредоточива­лись теперь на Сирии, где они хотели основать независи­мое княжение. Боемунд был гениальный человек как в во­енном, так и в политическом отношении.- где нужно было напряжение сил для победы над сильнейшим врагом, где нужны были серьезные соображения и умно составлен­ные планы действий, там крестоносные вожди обраща­лись к уму Боемунда.

Норманны шли впереди всего крестоносного ополче­ния; они первые испытывали натиски турок-сельджуков, они же первые подступили к Никее, тогда как другие отряды крестоносного ополчения, оставшись назади, прибывали постепенно один за другим. Мало есть данных, по которым можно было бы судить о численности всего крестоносного ополчения. Можно думать, что из Константинополя отпра­вилось всего до 300 тыс. военных людей; кроме этого, судя по тому устройству войска, которое было в обычае того вре­мени, нужно предположить, что в ополчении было еще око­ло 300 тыс. чернорабочих, женщин, детей и других лиц, приставших добровольно к ополчению; следовательно, численность крестоносного ополчения доходила во всяком случае до полумиллиона.

Обстоятельства, можно сказать, благоприятствовали крестоносцам. Кылыч-Арслан, уничтоживши толпы крес­тоносцев, предводимые Петром, Фолькмаром и другими, не ожидал новой опасности, был вдали от Никеи, занима­ясь набором новых войск. Город Никея расположен на бе­регу озера, вокруг которого возвышаются крутые горы. На­ходясь в выгодных условиях, данных самою природою для защиты от внешнего врага, и будучи окружен стеной, город мог бы выдержать продолжительную осаду, но город­ской гарнизон был малочислен и слаб. Население, окру­жавшее город, было преимущественно христианское — греки и армяне, которые, естественно, своими симпатия­ми были на стороне крестоносцев. Последние могли тем легче приобрести эти симпатии, что вместе с ними следо­вал маленький греческий отряд, предводимый греческим же стратигом. Первыми подошли к Никее норманны и лотарингцы. Хотя народная сага выдвинула личность Готфрида Бульонского как играющего первенствующую роль в делах первого похода, но не ему, не лотарингцам принадлежит главная заправляющая роль: направление делам да­ют Боемунд Тарентский и Раймонд Тулузский, норманны и провансальцы.

Южная часть города, обращенная к озеру, была плохо защищена; с этой именно стороны крестоносцы и должны были начать свои военные действия. Так как крестоносцы подходили к Никее отдельными отрядами, далеко не до­статочными для того, чтобы окружить город со всех сто­рон, то они и не могли повести правильной осады. Подой­ди в это время к городу Кылыч-Арслан, он мог бы нанести крестоносцам значительный урон и их ошибка осталась бы надолго непоправимою. Боемунд уговорил вождей, не дожидаясь прихода Кылыч-Арслана, дать сражение ему вдали от Никеи. Кылыч-Арслан потерпел поражение и дол­жен был удалиться внутрь страны, предоставив Никею соб­ственным ее судьбам.

После поражения Кылыч-Арслана крестоносцы вос­пользовались лодками, доставленными им по распоряже­нию греческого императора, для военных операций про­тив Никеи со стороны Асканиева озера. На 18 или 19 ию­ня 1097 г. был назначен общий приступ, которым заправляли Боемунд Тарентский и Раймонд Тулузский. Утром того же дня ворота города были отворены, и в го­род вошел византийский отряд. Греческий стратиг, стоя у стен Никеи, вошел в сношения с комендантом и от имени греческого императора потребовал сдачи города. Крестоносцы были возмущены таким ходом дела. Они рас­считывали на богатую добычу, между тем представитель греческого правительства отнял у них возможность гра­бежа. На их заявления он ответил напоминанием о лен­ной присяге и объяснил, что крестоносцы могут требо­вать удовлетворения от царя и он не откажет им, но что они обязаны исполнять обещание, скрепленное прися­гой, согласно которой все отвоеванные у мусульман го­рода переходят во власть греческого императора и, сле­довательно, не должны подвергаться разграблению. Кня­зья должны были уступить и еще раз повторить ленную присягу, от которой на этот раз не отказались и самые упорные, как, например, Танкред. Император со своей стороны обещал впоследствии соединиться с вождями, а в ожидании этого крестоносцам сопутствовал византий­ский уполномоченный Татикий. Истинная цель миссии Татикия выясняется из дел под Антиохией. По-видимому, он играл роль охранителя интересов византийского им­ператора. Внешним образом его миссия мотивировалась тем, что он как представитель греческого правительства мог оказывать большое влияние на православное гречес­кое и армянское население страны и таким образом кре­стоносцы, при его помощи, могли пользоваться всеми те­ми удобствами, каких не могли бы иметь, если бы им при­шлось брать все вооруженной силою. Он обязан был вести крестоносцев к Палестине более краткими и удоб­ными дорогами.

От Никеи путь крестоносцев шел через Дорилей, Иконий и Гераклею. Здесь они разделились на два отряда: од­ни направились на юг, к Тарсу, другие пошли на северо-восток, чтобы, обойдя Таврские горы, спуститься к Антиохии. Кылыч-Арслан ожидал крестоносцев при Дорилее, желая преградить дальнейшее их движение. Впереди крестоносного ополчения шел Боемунд со своим отря­дом. Ему и принадлежит честь победы над Кылыч-Арсланом при Дорилее. Позднейшие писатели рассказывают, что Боемунд, отчаявшись в успехе своего предприятия при Дорилее, послал гонцов к крестоносным вождям; Гонцы будто пришли прямо к Готфриду; последний, по­советовавшись с вождями, отправился лично на помощь Боемунду и выручил его из беды. Но дознано, что Готфрид вовсе не участвовал в деле при Дорилее; Боемунд разбил Кылыч-Арслана, соединившись с провансальцами. Делом при Дорилее и заканчивается более сильное сопротивление, которое турки оказывали крестоносцам; Кылыч-Арслан удалился внутрь страны и ограничивался слабыми нападениями на отдельные отряды крестонос­цев. Теперь, когда турки оставили незанятыми области, прилегающие к морю, императору византийскому пред­ставилась полная возможность восстановить свою власть на всем побережье Малой Азии без особенных жертв и затруднений.

Крестоносцы обратили внимание на армян, которые, естественно, не были довольны магометанским господст­вом. Армяне, ослабленные ударами турок-сельджуков, дол­го отстаивали свою независимость; но это удалось только той части их, которые переселились в Месопотамию, Кап-падокию и Северо-Восточную Сирию, по побережью Сре­диземного моря. Крестоносцы дали понять армянам, что если они согласятся действовать заодно с ними, то могут надеяться на освобождение от турецкого ига. Армяне с го­товностью приняли предложение крестоносцев: в самое короткое время они выгнали из своих городов турецкие гарнизоны и турецкое население. Та часть крестоносцев, которая направилась на северо-восток от Гераклеи, имела целью поднять на своем пути христианские народности против турок и спуститься к Антиохии, где был назначен сборный пункт крестоносного ополчения.

На юг от Гераклеи в Киликию направились только Балдуин, брат Готфрида, и Танкред со своими отрядами; они держали путь к Тарсу, занятому слабым турецким отрядом. Крестоносцы и здесь подняли против турок христианское население, как в стране, прилегающей к Тарсу, так и в са­мом городе. Турецкий отряд должен был сдаться кресто­носцам. Здесь возникли пререкания между Балдуином и Танкредом из-за права на владение Тарсом. Честь победы была на стороне Танкреда, между тем Балдуин присваивал себе и победу и право на город. Рассвирепевший Танкред вырезал весь турецкий гарнизон и выгнал Балдуина. Этот факт свидетельствует о том, что в это время у норманнско­го вождя уже созревала идея основания независимого вла­дения. Со своей стороны Балдуин, потерпев неудачу под Тарсом, отправился искать счастия в другом месте. Одер­жав несколько побед над сельджуками и приобрев распо­ложение армян, Балдуин вошел в непосредственные сно­шения с князем Эдессы Торосом и так расположил его в свою пользу, что вскоре был усыновлен им и объявлен на­следником княжества. Не довольствуясь этим, Балдуин убил Тороса и занял его престол. Таким образом, с 1098 г. в Эдессе устраивается первое княжение, во главе которого стоит западный герцог. Это княжение имеет важное значе­ние в том отношении, что оно составляло оплот для всех христианских народностей и защищало христианский элемент Малой Азии от турецких волн, которые шли из се­редины Азии.

К октябрю 1097 г. крестоносцы подступили к Анти-охии, где провели целый год (с октября 1097 по ноябрь 1098 г.). С одной стороны, осада города, с другой — внут­ренние раздоры остановили дальнейшее движение. Этот год составляет целую эпоху в истории крестовых похо­дов. Дело в том, что Антиохия, поставленная самой при­родою в весьма благоприятные условия для защиты от внешнего врага, была укреплена еще и искусственно. Го­род окружали высокие и толстые стены, по которым мог свободно двигаться экипаж в 4 лошади; стены защища­лись башнями (450), снабженными гарнизонами. Укреп­ления Антиохии представляли, таким образом, страшную силу, преодолеть которую, при недостатке осадных ору­дий, при отсутствии дисциплины и главнокомандующе­го, не представлялось никакой возможности. Но и оста­вить позади себя такой важный стратегический пункт, ка­ким была Антиохия, которая служила оплотом всего мусульманского мира, крестоносцы не могли. Правда, в самих мусульманских владениях господствовала анархия, которая была весьма полезна для крестоносцев. Сирия находилась тогда под двойным политическим влиянием, исходившим из Египта и из Багдада. Фатимидский калифат высылал толпы мусульман, которые, завладев не­которыми пунктами в Сирии и заняв Иерусалим, ослаби­ли значительно Багдадский калифат. Эмир Антиохии Баги-Сиан ожидал помощи то от Багдадского калифата, то от Египетского. Все другие мусульманские владения в Си­рии находились также в положении политической раз­двоенности. Ожидания Баги-Сианом помощи со стороны Египетского или Багдадского калифата остались тщетны; правда, несколько раз мусульманские отряды показыва­лись в виду Антиохии, но они были так незначительны, что не осмеливались вступить в бой с крестоносцами и не принесли никакой пользы Баги-Сиану.

Осенью 1097 г. крестоносная армия оказалась в весьма печальном состоянии. Грабежи, отсутствие дисциплины и взаимная вражда заметно расслабляли крестоносное ополчение. Вожди не успели ничего запасти для себя на осень и зиму, между тем в крестоносном войске начались болезни, проявилась смертность, и пред страхом смерти целые толпы и даже отряды, [имея] во главе своих предво­дителей, обращались в бегство.

Боемунд, князь тарентский, который и прежде играл видную роль в крестоносном ополчении как опытный вождь, как храбрый, неустрашимый рыцарь, как устрои­тель военных отрядов, под Антиохией отличается уже как искусный политик. Боемунд увидел, что Антиохия, со сво­ими неприступными и несокрушимыми укреплениями, со своим выгодным положением (недалеко от Средизем­ного моря, на реке Оронто, впадающей в море), представ­ляет весьма удобный пункт для основания в ней незави­симого княжества, что составляло главный предмет всех стремлений и желаний его. Дела его в Эдессе и Тарсе только разжигали честолюбие тарентского князя. При достижении намеченной цели ему могло мешать присут­ствие в крестоносном войске уполномоченного гречес­кого императора. Роль Татикия, правда, была двусмысленна, но важно то, что он в походе был представителем и защитником интересов греческой империи. С точки зрения Татикия, и Антиохия, подобно Никее, будучи взята крестоносцами, должна была принадлежать греческому императору, и никому другому. Положение Татикия среди крестоносного ополчения было довольно влиятельное, он умерял честолюбивые стремления отдельных вождей. Раймонд Ажильский, писатель крестовых походов, обви­няет Татикия в том, что он, отчаявшись в успехе осады, подговаривал князей снять осаду с города и расположить войска по окрестным селениям, что он поселил между крестоносцами вражду и измену и скрылся из лагеря. Об­стоятельство это очень важно, но оно не вяжется вообще с положением и ходом дел. Анна Комнина прямо обвиня­ет Боемунда в вынужденном бегстве Татикия. Эти два противуположные известия возможно объяснить следу­ющим образом. Боемунд, преследуя свои честолюбивые цели, тяготится присутствием Татикия. Хотя намерения Боемунда не были ни для кого тайной, крестоносцы вся­кий раз, когда находились в стесненном положении, вру­чали ему командование над союзными войсками, вынуж­даемые к этому, во-первых, необходимостью, во-вторых, насильственными действиями со стороны самого Бое­мунда; Татикий же, представитель византийского импе­ратора, был вполне независим и самостоятелен в среде крестоносцев и в то же время пользовался весьма боль­шим авторитетом и мог оказывать влияние на весь ход дел. Боемунду нужно было во что бы то ни стало устра­нить это влияние. Когда разнеслась весть о приближении 300-тысячной армии мосульского эмира Кербуги, кото­рый шел на выручку Антиохии, Боемунд начал доказы­вать вождям, что Кербуга подослан византийским импе­ратором, что цель участия Татикия в их войске состоит в том, чтобы возбуждать мусульман против крестоносцев. Все это вызвало в крестоносцах такую неприязнь против Татикия, что он принужден был бежать. Бегство Татикия имело важное значение для всего хода событий. Кресто­носцы нарушили клятву, данную византийскому императору, устранили греческий элемент из своего ополчения и начали действовать на свой собственный страх. После бегства Татикия Боемунду открылось свободное поле для его честолюбивых замыслов. Боемунд сыграл здесь роль Ахиллеса под Троей. Обиженный Ахиллес оставляет стан греков, проводит в бездействии целые месяцы, пока на­конец греки, теснимые со всех сторон троянцами, не были вынуждены просить его выручить их из беды. Увлекае­мый честолюбием Боемунд, видя, что при той деморали­зации, которая господствовала среди крестоносцев, нельзя поддержать осаду, и ожидая в то же время с часу на час прибытия сильного мусульманского ополчения под начальством Кербуги, сделал решительный шаг. Он за­явил крестоносцам, что если они не предоставят ему главного начальства над всем войском, если не пообеща­ют оставить за ним это главенство и на будущее время для ведения дела крестового похода, если, наконец, не преда­дут в его власть Антиохии в случае ее завоевания, то он умывает руки и не отвечает ни за что и вместе с своим от­рядом оставит их. Между тем среди крестоносцев день ото дня увеличивалась смертность, бегство целых отря­дов и вождей. Находясь в таком положении, крестоносцы порешили предоставить Боемунду все полномочия для ведения дела и обещали исполнить все, что он требовал. Боемунд еще раньше вошел в соглашение с одним из начальников, защищавших антиохийские стены. Это был Фируз, армянин по происхождению. Фируз, как христиа­нин, не мог не питать симпатии к крестоносцам, освобо­дителям всего малоазиатского христианства, кроме того, он имел личную вражду к Баги-Сиану, эмиру Антиохии. Сношения Фируза и Боемунда держались в тайне, и никто не знал о них. Боемунд назначил на 2 июня общий приступ на Антиохию. В ночь с 1 на 2 июня он подвел свой отряд к башне, которую защищал Фируз; башня была сдана. С дру­гой стороны в Антиохию ворвались другие крестоносцы, и в городе началась резня; большая часть мусульманского гарнизона, не успевшая спастись бегством, была перереза­на и перебита. Сам Баги-Сиан едва спасся бегством, но всего только на несколько дней; его поймали и убили. Таким образом, 2 июня 1098 г. Антиохия была взята. Но немного выиграли крестоносцы, занявши город, обнищавший, из­нуренный голодом, ослабленный продолжительностью предшествовавшей осады.

На другой день (3 июня) к городу подошел эмир мо-сульский Кербуга с 300-тысячной турецкой армией. Кербуга знал и о слабости крестоносного войска, и о том бед­ственном положении, в котором оно находилось: кресто­носное ополчение достигало теперь не более 120 тысяч, остальные 180 тысяч частью погибли в битвах с мусуль­манами и в трудном переходе по опустошенным облас­тям после никейского дела, частью же были рассеяны в различных городах Малой Азии в виде гарнизонов. Но и эти 120 тысяч вошли в город, лишенный всяких средств к пропитанию, притом они были утомлены продолжитель­ною осадою и длинными переходами. Кербуга знал это и твердо решился голодом заставить крестоносцев сдаться. Крестоносцы очутились в самом ужасном, безвыходном положении. Три недели они сидели запертыми в городе, изредка делая незначительные и не имевшие никаких по­следствий вылазки, пользуясь тем, что город не вполне тесно был окружен врагами. Для крестоносцев остава­лось одно средство к спасению: по реке Оронто спус­титься к Средиземному морю, в гаванях которого были венецианские торговые корабли. Но этот путь представ­лял много опасностей, им пользовались, однако, сначала поодиночке, а потом целыми отрядами, были даже слу­чаи, что князья и знатные рыцари сдавались на милость мусульман или спасались бегством к морю.

К этому тяжкому для крестоносцев времени относится появление саг и народных сказаний, которые были про­дуктом болезненного фантастического настроения на­родных масс. К этому времени относится и происхожде­ние саги о Петре Пустыннике. Исторический Петр Пус­тынник, спасшись после уничтожения его армии, участвовал, правда, в первом крестовом походе, но не как вождь, а как простой пилигрим, без особенной силы, авторитета и влияния. Только в весьма немногочисленном кружке простого народа Петр Пустынник пользовался некоторым почетом и уважением, это выражалось в том, что его избирали казначеем. Он был, между прочим, одним из первых, которые решились бежать из Антиохии, и только Боемунд остановил его. В это же время состави­лось сказание о св. копье, Раймонд Тулузский, отличав­шийся религиозным настроением между остальными крестоносными вождями, вполне искренно верил в св. копье. Но уже Боемунд, находясь под Иерусалимом, под­смеивался над Раймондом, доказывая ему, что рассказ о св. копье был вымыслом для поддержания упавшего духа и для возбуждения мужества народных масс. Предание о св. копье появилось следующим образом. Однажды при­ходит к Раймонду Тулузскому один монах и рассказывает, что во время молитвы ему явился св. Андрей и сказал, что в городе есть место, где скрыто копье, которым было прободено ребро Спасителя, что в этом именно копье крес­тоносцы должны искать свое спасение. Добродушный Раймонд поверил этому; объявил народу, начали искать, нашли действительно заржавленное копье; толпы крес­тоносцев были воодушевлены этой находкой. Боемунд, назначенный главным предводителем крестоносного ополчения, решился сделать последнее усилие, чтобы ос­вободить Антиохию от осады. В мусульманском войске между тем происходили раздоры между предводителями, в продолжение трех недель многие из них оставили от­ряд Кербуги, так что осаждающая армия значительно ос­лабела. 28 июня 1098 г. крестоносцы сделали вылазку, прогнали мусульман и завладели всем их лагерем. Спасе­ние Антиохии и славная победа над Кербугой приписана была чудесной помощи св. копья, которое с тех пор сде­лалось палладиумом крестоносцев.

Когда крестоносцы овладели Антиохией, религиоз­ный энтузиазм их вождей значительно ослабел. Целый год они проводят в бездействии, во взаимных спорах и распрях из-за обладания Антиохией; они как бы совсем забыли о главной цели своего предприятия — об освовождении от неверных Гроба Господня. Как только мино­вала опасность от Кербуги, тотчас между сильнейшими вождями — Боемундом Тарентским и Раймондом Тулузским — возник довольно крупный спор, характеризую­щий обоих предводителей. Боемунд напоминал теперь крестоносцам об их обещании, данном ему до взятия Антиохии, и требовал исключительного господства в горо­де. Но у Раймонда Тулузского, представителя законности и рыцарской верности долгу, была многочисленная пар­тия, которая в силу чисто материальных выгод находила требования Боемунда вовсе несогласными с положением крестоносцев. Раймонд и его партия настаивали, ввиду данных византийскому императору обязательств, на том, что Антиохия должна быть передана во власть византий­ского правительства. Партия Раймонда взяла верх, и в Константинополь было отправлено для переговоров по­сольство, во главе которого стоял брат французского ко­роля Гуго Вермандуа. О результатах переговоров мы ни­чего не знаем, так как Гуго не возвращался более в лагерь, он сел на корабль и удалился в отечество. То же сделал и другой вождь, Стефан Блуа, который, правда, не играл вы­дающейся роли в ополчении, но участвовал в нем со зна­чительным военным отрядом, так что его удаление не могло не ослабить крестоносное войско. Боемунд, чтобы отстоять свое право на господство в Антиохии, обратил внимание вождей на поведение византийского импера­тора, свидетельствовавшее о враждебных его чувствах к крестоносцам. В то самое время, когда крестоносцы, ли­шенные средств к пропитанию, изнемогали под Антиохией, взятие которой замедлялось еще и тем, что они не имели осадных снарядов, византийский император на­ходился вблизи Антиохии со значительными военными силами и осадными машинами и не захотел оказать кре­стоносцам никакой помощи; между тем при переправе крестоносцев через Босфор он дал слово лично участво­вать в их походе. Теперь же, занимая без особенных уси­лий Ефес, Милет и другие города, без особенных жертв одерживая победы над турками, ослабленными крестоносцами, император покупает ценою крови крестонос­цев легкие победы и расширяет свои владения. На это именно обстоятельство указывал Боемунд как на бесчест­ный поступок со стороны византийского императора, и ему удалось убедить князей в том, что передача Антиохии византийскому правительству принесла бы вред делу крестовых походов. Таким образом Антиохия предостав­лена была во власть тарентского князя.

В Антиохии распространилась смертность, которая похитила многих знатных, в том числе и папского легата, духовного представителя в первом крестовом походе. Крестоносное ополчение терпело большой недостаток и в пище и в одежде. Лишения приводили в экстаз простой народ, который приписывал свои несчастия небесной ка­ре за то, что медлили освобождением Гроба Господня. Вы­веденный из терпения народ угрожал сжечь Антиохию, если его не поведут дальше. Честолюбивый Боемунд усто­ял против искушения и не внял побуждениям долга, — Раймонд же Тулузский и другие вожди двинулись дальше. Они направились к Иерусалиму береговою полосою и не теряли надежды вознаградить себя другими земельными приобретениями. Легкие победы над ослабленным турец­ким населением не вознаграждали их более. Они с завис­тью вспоминали об Эдессе, Тарсе и Антиохии. В особен­ности честолюбивыми желаниями горел теперь Раймонд, всего более обиженный судьбой. Он был из сильнейших вождей крестоносного ополчения, он всех теплее отно­сился к делу крестовых походов, и, однако, до сих пор он не владел ничем, между тем и менее знатные и менее со­чувствовавшие делу похода имеют уже независимые вла­дения. Раймонд остановился у Триполи. Уже все было го­тово для взятия города, как вдруг Боемунд, зорко и ревни­во следивший за тем, чтобы вблизи его княжества не появилось другого самостоятельного владения под гла­венством западного князя, прислал к Триполи коварного Танкреда, который и помешал плану Раймонда. В кресто­носном лагере начались громкие жалобы на князей, про­стой народ требовал немедленного движения к Иерусалиму. Тогда Раймонд, находя невозможным противиться да­лее общему желанию, принужден был оставить Триполи (в середине мая 1099 г.).

Крестоносцы очень много потеряли в спорах из-за Антиохии и Триполи. Летом 1098 г. Иерусалим, находивший­ся во власти слабого багдадского калифа, был завоеван сильным египетским калифом. Таким образом, по мере приближения крестоносцев к Иерусалиму пред ними вы­растали новые и сильные преграды. Иерусалим оказался весьма укрепленным, снабженным сильным гарнизоном. Между тем крестоносная армия, пришедшая к Иерусалиму, представляла одни жалкие остатки того мощного ополче­ния, которое два года назад переправилось через Босфор. Всех крестоносцев было теперь не более 20 тысяч, и те бы­ли изнурены, обессилены длинными переходами, битвами и всякого рода лишениями. В этом ополчении недоставало уже многих знатных; часть погибла от эпидемических бо­лезней, часть осталась в различных завоеванных городах, часть воротилась в отечество. К Иерусалиму пришли из главных вождей только три.- Раймонд Тулузский, Роберт Нормандский и Готфрид Бульонский, после присоединил­ся Танкред. Но у них не было ни средств, ни материалов для предстоявших осадных работ. Крестоносцам помогли в этом отношении генуэзцы и пизанцы; они доставили все необходимое для осады и средства к пропитанию. 15 июля 1099 г. Иерусалим был взят приступом.

Итак, цель была достигнута, крест восторжествовал над исламом. Город был наполнен враждебным мусуль­манским населением, завоеватели обошлись с ним в выс­шей степени жестоко. Как бы в отомщение за свои про­должительные страдания, они предали мечу и огню все, что было в городе мусульманского. Летописцы с удо­вольствием рассказывают о лужах крови, по которым хо­дили воины Христовы. Кровожадностью и хищностью отличался Танкред, удовлетворивший на этот раз, сколь­ко возможно было, своей жестокости и ненасытной ску­пости. Первым делом, которое должны были решить крестоносцы, был вопрос об устройстве административной власти в Иерусалиме. Но здесь снова они разделились на две партии: одна стояла за то, чтобы устроить в Иерусалиме церковную республику с патриархом во главе, — это партия духовного господства; другая партия  выдвигала светский принцип, эта последняя взяла перевес. Предложили Раймонду Тулузскому принять на себя управление Иерусалимом, но он в силу своих личных нравственных принципов отказался; предложили Робер­ту Нормандскому, и тот отказался. Остался один Готфрид Бульонский, который и согласился на предложение, за­явив, однако, что будет носить титул не иерусалимского короля, а «защитника Гроба Господня». Таким образом, Иерусалим был предоставлен во власть герцога нижне-лотарингского Готфрида Бульонского. Это обстоятель­ство имеет важное значение для последующей истории государств, основанных западными князьями. В Малой Азии было другое княжество — Эдесса, принадлежавшее брату Готфрида Бульонского — Балдуину; таким обра­зом, в руках одного дома были два владения, которые при необходимости могли соединиться и оказывать сильное влияние на политику и положение других кня­жеств. Вручение власти над Иерусалимом Готфриду Бу-льонскому обусловливало собою усиление лотарингско-го дома на Востоке. Готфрид Бульонский был человек до­брый, уступчивый, но в то же время весьма недалекий. Он едва не упустил из рук и той незначительной доли власти, которая ему досталась. В первый же год княжения Готфрида духовенство иерусалимское в высшей степени систематично начинает его стеснять, доводя его власть до минимума.

 

Самый желательный, естественный ход событий вслед за окончанием первого крестового похода должен был бы заключаться в дальнейшем проведении того принци­па, который поставили себе крестоносцы, — принципа укрепления христианского элемента в Азии и ослабле­ния мусульманского. Такой именно ход событий был же­лателен и ожидаем всем христианским населением как Европы, так и Азии. Но так как усиление христианского элемента в Азии обусловливало собою в то же время уси­ление тех княжеств, которые были основаны крестонос­цами, и так как это последнее обстоятельство было про­тивно видам и интересам Византийской империи, то ход событий принял совершенно иное направление. Визан­тийские цари с этих пор всегда стояли на страже своих собственных интересов и препятствовали делу усиления христианского элемента в Малой Азии; этим обстоятель­ством объясняется все негодование, все обвинения, кото­рые направлены против Византии со стороны западное-вропейцев.

Турецкий султан Кылыч-Арслан, выгнанный из Никеи, стесненный в Иконии, предоставивший всю Переднюю Азию ее собственным судьбам, не был уже более серьез­ным врагом для Византии, которая и поспешила восстано­вить свои права в Малой Азии. Но раз Передняя Азия пере­шла во владение Византии, политика византийского импе­ратора пошла дальше: он начал подумывать о том, чтобы подчинить своей власти Сирию, Палестину и владения, ос­нованные крестоносцами. Вот почему в событиях XII ст. мы встречаемся с явлением в высшей степени любопыт­ным. Византийский император, объявляя войну кресто­носцам, часто заключает союзы с тем самым народом, ко­торый так недавно еще готов был разрушить Византий­скую империю, — заключает союзы с турками. То же самое делают и западные князья: угрожаемые со стороны Визан­тийской империи, они, видя в ослабленных турках менее опасных врагов, чем были для них теперь греки, заключа­ют с турками союзы, чтобы общими силами выжить из Азии беспокойный греческий элемент. В этом именно об­стоятельстве и заключается весь трагизм положения дел и интерес изучения эпохи.

Между всеми князьями выдающееся положение занял Боемунд. Он, устроившись в Антиохии, сохранил сноше­ния с Западной Европой, что доставило ему весьма благо­приятные условия и выгодное положение для предстояв­шей ему деятельности. Боемунд решился округлить свои антиохийские владения; это и было вполне осуществимо, так как те незначительные и слабые представители му­сульманского элемента, которые еще остались вокруг Ан­тиохии, не могли оказать большого сопротивления. Но Боемунд в 1099 г. встречается с неожиданным для него противодействием. Император Алексей, так часто обе­щавший прислать войско и лично участвовать в походе, после занятия Иерусалима крестоносцами поднимает оружие против самих крестоносцев, направив свои дей­ствия на первый раз против самого опасного своего сосе­да — князя антиохийского. Он снарядил флот и приказал осаждать приморский город Лаодикею, занятый отрядом Роберта Нормандского. Отдать Лаодикею греческому им­ператору было далеко не в интересах антиохийского князя, так как в этом случае он всегда был бы подвержен неприятному соседству и наблюдению со стороны гре­ков. Поэтому взаимные отношения норманнов и греков в 1099 г., принимая все более резкий характер, дошли нако­нец до полного разрыва. Борьба между противниками возгорелась и привлекла к участию посторонние силы. К малоазиатским берегам в это время прибыли корабли ге­нуэзцев и пизанцев, привезшие свежие, хотя немного­численные военные силы, направлявшиеся в Св. Землю. Им Боемунд и указал, что опасность грозит в настоящее время не от мусульман, а от греков, и легко привлек их к участию в борьбе. Таким образом, Боемунд свой личный интерес сделал общим делом, выгнал греческий гарни­зон из Лаодикеи, а пизанцы начали делать нападения на приморские города.

Сила Боемунда была в высшей степени серьезна, другие князья сравнительно с ним не имели значения. У Готфрида, князя иерусалимского, было не более 200 рыцарей и до 2 тысяч малодисциплинированного войска. При такой ма­лочисленности дружины положение «защитника Гроба Господня» было весьма незавидное. Боемунд понял это и желал распространить свое влияние на Иерусалим. Для этого он отправился в столицу Готфрида как бы для того, чтобы исполнить тот нравственный долг, который лежал на нем, — поклониться Гробу Господню. Его сопровождает довольно значительная армия, простиравшаяся до 20 ты­сяч. Боемунд оказал такое влияние на дела в Иерусалиме, что патриархом Иерусалима был выбран архиепископ Пи-занский Адальберт, человек, вполне преданный Боемунду. Новый патриарх, честолюбивый и ловкий политик, напра­вил свои действия к тому, чтобы отнять у Готфрида и ту тень власти, которую тот еще имел. Адальберт хотел осно­вать на Востоке святой престол, подобно Римскому, ввести в Иерусалиме духовный абсолютизм и подчинить себе все светские княжества.

Если мы припомним характер норманнских завоевате­лей, как Роллон, основавший свои владения в Нормандии, как Роберт Гвискар, утвердившийся в Италии; если примем во внимание политику и средства, какими пользовались эти князья для достижения своих целей, то мы будем иметь возможность понять и оценить действия Боемунда. Бое­мунд считал себя ничем не ниже Роллона и Роберта Гвис-кара и хотел повторить в Азии дела, которые его предки совершили в Европе. Боемунд был уже близок к осуществ­лению исторической задачи норманнского народа. Владея сильной армией, он округляет свое Антиохийское княже­ство. Здесь были мелкие государства, принадлежавшие ту­рецким эмирам; но эти эмиры не могли оказать Боемунду сильного сопротивления, так как они были ослаблены войной с крестоносцами, к тому же их силы были разъеди­нены внутренними раздорами. Но стремления Боемунда имели трагический исход, отразившийся неблагоприят­ным образом на всем христианском деле. Боемунд напал на опасного соперника в лице Данишменда Малика Гази, эмира сивасского (на р. Галисе). Оставшись позади кресто­носцев, Данишменды успели настолько усилиться, что по­сле окончательного ослабления иконийского султаната выступили к 1101 г. главным оплотом мусульманского эле­мента в Азии. Появление этой силы было вполне ново и не­ожиданно для Боемунда.

Когда Боемунд по просьбе армянского князя Гавриила в Малатии пошел войной на Малика Гази, то против ожидания встретился с сильным турецким отрядом, потерпел полное поражение, захвачен со многими рыцарями в плен и отведен в Неокесарию, где содержался около четырех лет (1101 — 1104). Этот плен имел важное значение для всех христианских земель в Азии: христиане остались без своего главы, были предоставлены собственным силам среди враждебного магометанского населения. Боемунд, находясь в плену у Малика Гази, очень может быть, сделался его политическим наставником и учителем. Как ни был груб Данишменд, он понял цену своего пленника. Когда византийский император пожелал выкупить Боемунда, Малик Гази потребовал огромную сумму денег. Греческое правительство готово было на все жертвы, лишь бы изба­виться от грозного норманна. Но тут спасло Боемунда со­вершенно случайное обстоятельство: Малик Гази и Кылыч-Арслан поссорились между собою из-за того, как должна была быть разделена между ними выкупная сумма за Бое­мунда. Боемунд воспользовался этим обстоятельством, чтобы выставить им на вид опасность со стороны визан­тийского императора. Он выяснил им, что царь Алексей, завладевши им, избавится от сильного и грозного врага и направит тогда свои силы против них, что если они дорожат собственно выкупной суммой, то ее выплатят им дру­зья его — князья Иерусалима и Эдессы, что в данном случае важнее не деньги, а политические интересы, в достижении которых он может оказать большую услугу всему турецко­му народу, соединившись с ними против византийского императора. Боемунд обещал турецким вождям всю Пе­реднюю Азию, а себе выговорил только Антиохию. Упол­номоченный византийский Григорий Таронит, который вел с турецкими князьями переговоры о выкупе Боемунда, был вовлечен в обман и потому не донес византийскому императору, что переговоры приняли неблагоприятный для Византии оборот. Малик Гази, получив за Боемунда вы­куп от одного армянского князя, освободил его на волю и препроводил в Таре.

Несколько монет, сохранившихся от этого времени, дают нам весьма любопытный и в высшей степени драгоценный материал для уяснения дел в эту эпоху. Монеты принадлежат царству Данишмендов; на одной стороне изображен Иисус Христос, на другой стороне гречески­ми литерами выбито: «Малик Гази, царь Романии и Анато­лии» — явление в высшей степени знаменательное; оно прямо характеризует нам Малика Гази. Он не был похож на тех диких турецких завоевателей, которые жгли, опус­тошали и уничтожали все, что было вне ислама. Малик Га­зи проводит принцип веротерпимости, предоставляет подчиненным народам политическую свободу, оставляя неприкосновенным греческий язык и греческое письмо. В этих монетах в настоящее время имеется единственное указание на ту политическую роль, какую играл в Перед­ней Азии Данишменд и которая была усвоена им, без вся­кого сомнения, по внушению такого умного политика, как Боемунд.

Возвратившись в Антиохию, Боемунд собрал в свои руки все нити политического движения. Он составил большой союз, в котором участвовали как магометан­ские, так и христианские силы, и прежде всего направил свой удар против эмира Мосула и Алеппо, который наи­более теснил христиан во время нахождения его в плену. Хотя средства, собранные Боемундом, и были значитель­ны, но результат далеко не соответствовал его ожидани­ям: христианские князья потерпели полное поражение в битве при Гарране (1104). Это поражение имело весьма важное значение для судьбы христианских княжеств на Востоке, оно возбудило новые надежды в мусульманах и греках и поставило на край гибели самое существование крестоносцев. К тому же и в будущем не предвиделось благоприятной перемены обстоятельств, потому что христиане не сохранили между собою единства; между вождями двух племен, норманнов и провансальцев, про­должала расти вражда и недоверие. Провансальцы в от­сутствие Боемунда при помощи греческого императора завладели Триполи — обстоятельство, которое было весь­ма нежелательно для Боемунда, так как близкое соседство провансальцев могло серьезно угрожать судьбам Антиохийского княжества. Кроме того, Боемунд имел основа­ние недоверчиво относиться к провансальцам еще и по­тому, что они в продолжение всего крестового похода отстаивали интересы византийского царя, заклятого врага Боемунда. После рокового для христиан поражения при Гарране всякая попытка со стороны Боемунда, в смысле  ослабления византийской или мусульманской силы в Азии, казалась уже неосуществимой и несвоевременной, ибо силы христиан были в высшей степени ослаблены. Король иерусалимский, который по своему положению должен был бы играть передовую роль среди христиан­ского элемента и стоять во главе всякого предприятия, направленного для ослабления врагов Христовых, иеру­салимский король, «защитник Гроба Господня», лишен был всякой силы, всякого авторитета. Если и оставались у кого средства для борьбы, то они сосредоточивались в руках антиохийского князя. Но он мало заботился об об­щих интересах, он преследовал свои личные цели. Таким образом, политический горизонт христиан был мрачен; их выручило случайное обстоятельство.

Для исполнения своей заветной мечты Боемунд со­ставляет обширный дальновидный план. Находя налич­ные средства христиан недостаточными для борьбы с двумя врагами, мусульманами и греками, он решил вы­звать для этой борьбы новые силы из Европы. Он сообщил антиохийским князьям, что они переживают в данную минуту весьма опасное для себя время. «Но опасное вре­мя, — утешал он, — возбуждает к великим планам и пред­приятиям. Я полагаю, что в Антиохии можете оставаться вы одни; я же отправлюсь в Европу и привлеку новые силы для борьбы». Но Боемунд был далек от мысли составить второй крестовый поход; честолюбивый и себялюбивый князь преследовал одну личную цель — уничтожить ви­зантийского императора в Азии. Этот план выясняется из действий Боемунда, когда он был в плену у мусульман, а равно и из последующих обстоятельств. Для выполнения этого плана представлялось немаловажное затруднение. Греческий император, как бы предчувствуя, что подобный план мог зародиться в уме предприимчивого норманна, приказал греческим военным судам крейсировать у бере­гов Малой Азии. Существует легенда, которую повторяет и Анна Комнина: чтобы обмануть бдительность греков, Бое-мунд будто бы приказал положить себя в гроб, и таким об­разом удалось кораблю, везшему живого мертвеца, прой­ти беспрепятственно ту сберегательную линию, которую составили греческие суда у берегов Малой Азии. С остро­ва Корфу Боемунд послал письмо, полное сильных угроз, греческому императору.

В Италии Боемунда ожидала восторженная встреча как героя и борца за святое дело. Папа Пасхалис II, человек до­брый и доверчивый, дал Боемунду рекомендательные письма к королям французскому и немецкому и разрешил проповедовать поход против схизматических греков. Бое­мунд провел в Европе три года, и недаром. Его вполне за­служенная слава как лучшего предводителя крестовых по­ходов выросла на глазах европейцев и доставила ему же­ланный успех. Король французский женил его на одной из своих дочерей (Констанце), а другую выдал за Танкреда, чем Боемунд завязывал связи с коронованными европей­скими особами. Его проповедь имела полный успех в Лом­бардии, Франции и Германии. К началу 1107 г., возвратив­шись в Южную Италию, он стал выжидать соединения навербованных им сил. Приморские города — Генуя, Вене­ция и Пиза — предложили к услугам его флот. Весною 1107 г. в Южной Италии собралось многочисленное (свы­ше 30 тысяч) ополчение, снабженное в изобилии оружием и съестными припасами. Эта эскадра должна была внушать серьезные опасения грекам. Таким образом, во имя идеи уничтожения византийского господства и завоевания гре­ческой империи под знаменами Боемунда соединились Германия, Франция, Север и Юг Италии.

Ополчение, во главе которого стоял норманнский вождь, направилось прямо к византийским владениям и осадило город Драч (Dyrrachium). В 1081 г. Роберт Гвис-кар нападал на византийские владения, но с тех пор об­стоятельства во многом изменились в пользу империи.

Вследствие побед, одержанных крестоносцами на Востоке, Византия избавилась от врага, угрожавшего ей в Азии, и император Алексей, располагая значительными морскими и сухопутными силами, имел полную возможность защищать свои западные владения. Драч оказался очень сильным и укрепленным городом, для взятия которого нужно было сделать еще большие приготовления: пост­роить лестницы, стенобитные машины, башни, а лесу у крестоносцев не было. К этому присоединилось еще то, что греческий флот отнял у крестоносцев возможность подвоза съестных припасов. Крестоносцы начали тер­петь лишения; поднялся ропот среди войска; от Боемунда требовали, чтобы он не тратил бесполезно времени в осаде города, а вел бы войска дальше. Подобное внутрен­нее и внешнее положение дел заставило Боемунда пре­кратить осаду и начать переговоры с византийским им­ператором. Царь Алексей хорошо знал своего противни­ка и потому в переговорах употребил всю осторожность и настойчивость. В 1108 г. был заключен мир, унизитель­ный для честолюбия норманнского князя. Он должен был отказаться от всех своих планов, от притязаний на Кили-кию, Лаодикею и провансальские владения, обязался пе­редать Антиохию византийскому царю, если не оставит после себя мужского поколения, и, что еще унизительнее, даже употребить силу против своего брата, если бы он не согласился на эти условия. Этим и оканчивается деятель­ность Боемунда. С 1108 г. он не играет уже никакой роли. Может быть, он и хотел еще раз повторить свою попытку, но на этот раз не встретил более того одушевления в Ев­ропе, какое нашел ранее. Да и обстоятельства были сов­сем иные. Папа Пасхалис был в борьбе с германским им­ператором Генрихом V; занятый тяжелою и рискованною борьбою, он на этот раз иначе взглянул на дело Боемунда и не только не оказал ему поддержки, но даже вошел в сношения с византийским царем и был готов сделать ему крупные уступки относительно Южной Италии, чтобы получить от него помощь в борьбе с императором. Бое­мунд умер в 1111 г.

Оценивая деятельность Боемунда, мы должны при­знать, что он принес много вреда всему христианскому делу на Востоке, что он есть главный виновник всех бед­ствий, неудач и потерь крестоносцев. Христиане на Вос­токе должны были преследовать одну цель: твердо сохра­няя солидарность между собою, они должны были заклю­чить в то же время прочный союз с Византийской империей и направить все силы на мусульман. Между тем роковая ошибка христиан заключалась в их соревнова­нии между собою и во вражде с Византией, самая сильная ответственность в этом отношении падает на Боемунда. Он своим честолюбием поселил антагонизм между Ви­зантийскою империею и крестоносцами. Он первый ввел в практику тот странный прием, к которому впоследст­вии прибегали и византийские императоры: он первый начал заключать дружественные союзы с тем народом, против которого было направлено все крестоносное движение.

 

Глава VIII

 

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ АЛЕКСЕЯ КОМНИНА. УЧАСТИЕ РУССКИХ В ДЕЛАХ ВИЗАНТИИ

 

Как ни благоприятными могли представляться достигну­тые Алексеем успехи по отношению к крестоносцам, но он не мог почивать на лаврах, пока не обезопасил ближайших и наиболее плодородных областей Малой Азии от новых бедствий вражеского нападения. Не о покое и не о развлече­ниях заботился он, говорит цесаревна Анна (1), а о том, чтобы прекрасные приморские области от Смирны до Атталии, вполне опустошенные варварами и находившиеся в отчаян­ном положении, привести в прежнее состояние, установить в них должный порядок и возвратить туда разбежавшееся земледельческое население. В этих заботах он нашел ревно­стного исполнителя его желаний в лице Евмафия Филокала, бывшего лукой Кипра. О нем замечено, что он был совсем незнаком с военным делом, не умел ни стрелять из лука, ни пользоваться для защиты щитом, но вместе с тем прекрасно понимал теорию военного дела и отлично умел пригото­вить неприятелю засаду. Ему удалось сохранить наилучшие отношения с крестоносцами и ничем не поступиться в их пользу. Лучшего администратора трудно было найти, как это скоро и оказалось. Евмафий назначен был стратигом в Атталию и получил в управление всю область, которая прежде отличалась морскими качествами своего населения и составляла Кивиррэотскую фему. Из Абидоса, в котором было сосредоточено таможенное ведомство, Евмафий пе­ренес свою деятельность в Адрамиттий, весьма сильно пост­радавший в эпоху господства в этих местах пирата Чахи. От­строив вновь совсем было запущенный и обезлюдевший го­род, он принял меры к заселению его охотниками, привлеченными отовсюду, и создал из него сильный оплот против турок-сельджуков. Последние, испытав неоднократ­ные поражения от крестоносцев, держались несколько вда­ли от греческих владений, хотя все же им принадлежала зна­чительная часть малоазийских фем. Ближайшее укрепле­ние, в котором держались турки, было Лампе, сюда направил Евмафий свои силы, нанес туркам поражение и взял большой полон. Дальнейшим его делом было взятие Филадельфии, но это уже встревожило турок и побудило их к решительным предприятиям. Эмир Каппадокии Асан на­пал на византийские области, подчиненные стратегу Евмафию, и произвел в них опустошения и хищения. Его целью были города Смирна, Нимфей и Пергам. Искусным отраже­нием турецких отрядов византийский стратиг не допустил опустошения означенных городов и тем оправдал благо­приятный о нем отзыв Анны Комниной. Но в 1111 г. возоб­новились военные столкновения в Малой Азии, вызванные призывом султана Мухаммеда ко всем правоверным. Султан Икония, который теперь представлял для Византии ближай­шего турецкого властителя, взял на себя задачу вытеснить кисийской фемы. Но царь Алексей, имея опору в примор­ских городах, легко справился с угрожавшей опасностью и принудил иконийского эмира к заключению мира. Хотя и и следующем году (1113) продолжались столкновения и хотя турки снова простирали свои набеги до Никеи и Бруссы, с одной стороны, и до Пергама и Адрамиттия — с другой, но это были кавалерийские наезды, которые не сопровожда­лись прочным завладением.

Угрожавшая опасность на Дунае отвлекла внимание ца­ря от восточной границы, но в 1115 г. снова возобновилась здесь война. Хотя серьезная болезнь лишала Алексея его обычной энергии и хотя приготовления к новому походу велись довольно медленно, но нельзя не отметить, что по­пытка иконийского султана воспрепятствовать возвраще­нию под власть Византии отошедших к туркам земель была с успехом отстранена. Главной опорой византийского по­ступательного движения был на этот раз Лопадий, откуда царь грозил самой столице Малик-шаха, Иконию. Так как большинство населения в стране принадлежало к гречес­кому племени, то движение греков встречало содействие и сочувствие в местных жителях. В событиях на восточной границе принимали участие полководцы Евстафий Камица, Михаил Стиппиот и Варда Вурца, с которыми мы будем не раз встречаться в дальнейшем изложении. Главные столкновения происходили во Фригии, где туркам нанесе­ны поражения при Филомилии, Поливоте и Ампуке (2), после чего султан Малик-шах принужден был заключить мир. Не разделяя преувеличенной оценки этих успехов со стороны цесаревны Анны, мы должны допустить, что турки-сельд­жуки все же поставлены были Алексеем в необходимость очистить область Дорилея, где прежде было гнездо их вла­сти, и ограничиться Иконием. Аморий и Филомилия могли считаться опорой византийской власти, откуда греки мог­ли постоянно угрожать иконийскому эмиру. О приобрете­ниях Византии в Сирии была речь выше.

Последние годы царя Алексея были омрачены семей­ными огорчениями. Между многочисленными членами царской семьи Комнинов и родственными с царским до­мом родами Дук, Вриенниев и Далассинов не было до­стигнуто единство взглядов насчет династического принципа. Царь Алексей, как родоначальник и основа­тель династии, придерживался того воззрения, что на­следство власти должно принадлежать его старшему сы­ну, Иоанну, который с юных лет был сопричислен к влас­ти. Но и в самой его семье, состоявшей из трех сыновей и четырех дочерей[23], не было по этому вопросу одинаковых взглядов, вследствие чего в семейных отношениях царя Алексея отмечается холодность и взаимное недоверие. В этом отношении необходимо войти в некоторые по­дробности. Во все продолжительное царствование Алек­сея женскому влиянию было предоставлено большое ме­сто не только в придворной жизни, но и в политике. Сто­ит здесь напомнить о знаменитом хрисовуле царя Алексея, данном на имя его матери, женщины с мужским характером, которая во время первых и самых тревож­ных лет царствования Алексея держала в своих руках всю администрацию империи. Можно думать, что со време­нем влияние матери стало для царя довольно отяготи­тельным, но нельзя указать каких-либо резких мер, при­нятых им против своей матери, которая с течением вре­мени удалилась в монастырь Спаса Всевидящего, ею же, вероятно, и основанный[24], где и оставалась до самой смерти (около 1110 г.). Можно, впрочем, думать, что, по­степенно вырастая при дворе и в высшем обществе, пар­тия царицы Ирины была главным препятствием для того, чтобы Анна Далассина могла удержать свое влияние. По­литическим принципом этой второй партии была идея перенесения наследства власти на старшую дочь царя, Анну, которая была на пять годов старше своего брата Ио­анна, вследствие чего на ней действительно в свое время покоились надежды династии. Мы уже говорили, что при воцарении Алексея была сильна тенденция соединить новую династию с фамилией Дук, в этих видах предпола­галось устроить брак Алексея с царицей Марией, супру­гой Михаила VII Дуки, в этих же видах порфирородный Константин Дука обручен был с Анной Комниной, кото­рая с юных лет, таким образом, считалась будущей визан­тийской императрицей, и в этих видах ей дано было весь­ма хорошее образование. С течением времени, когда не стало в живых обрученного с нею Константина и когда проект передачи наследства в род Дук потерпел круше­ние, цесаревна Анна, хотя и вышла замуж за представите­ля аристократического рода Вриенниев, цесаря Никифора, никогда не могла помириться со скромной ролью и оставить честолюбивых планов на царскую корону. Ири­на и Анна выдвинули проект передачи наследства на цар­скую власть в линию Анны Комниной и Никифора Вриенния, отец которого при Никифоре Вотаниате был не­которое время номинальным носителем короны. Между сыновьями Алексея одни были на стороне его планов, другие поддерживали партию матери: Андроник, второй сын Алексея, склонялся на сторону Анны и ее супруга, а третий сын, Исаак, поддерживал партию отца и был глав­ным деятелем в пользу перехода власти к Иоанну. Царь Алексей отдавал себе полный отчет в положении дела и принимал все меры, чтобы царица Ирина не воспользо­валась обстоятельствами для проведения переворота. Писатели с нескрываемой насмешкой указывают, что царь, в молодости нередко изменявший своей жене, под старость так привязался к ней, что брал ее с собой во все походы. На самом деле Алексей не доверял Ирине и дер­жал ее близ себя с той целью, чтобы не допустить ее до политической деятельности в пользу ее заветных планов. Таково было положение дел в начале 1118 г., когда царь, находясь в ипподроме, почувствовал сильный при­падок и был поспешно вынесен на руках сначала в Боль­шой дворец, а потом в Манганский дворец, на берегу мо­ря. Могло быть, что желали доставить больному царю больше спокойствия, перенесши его в Манганы, а могла быть и другая цель: Ирина могла желать ближе следить за теми лицами, с которыми царь будет в сношениях, во вся­ком случае не допустить старшего сына царя видеться с ним. Около постели умирающего началась борьба влия­ний и игра страстей. Рядом с притязаниями политических партий обнаружилось соревнование между придворными врачами Николаем Калликли и Михаилом Пантехни, ко­торые также не были чужды указанных политических партий. Ирина употребляла все средства склонить царя к своим планам, она старалась с этой целью опорочить Ио­анна в глазах отца и не допускать его к больному. Алексей, по-видимому, не вступал в пререкания с супругой и отде­лывался молчанием на все ее просьбы и наговоры. В кон­це концов перевес оказался на стороне той партии, кото­рая стремилась доставить наследство Иоанну Комнину, и в этом отношении, конечно, не было случайностью, что старший сын царя оказался носителем царского кольца с печатью, которое он выставлял как вещественный знак изъявления воли умершего царя. Царице Ирине, когда она увидела, что ее перехитрили, приписываются следующие слова, обращенные к умершему: «И при жизни ты отли­чался всяческим коварством, одно говоря, другое держа на уме, и ныне, по смерти, ты придерживаешься тех же обычаев, каким прилежал в жизни» (3). Несмотря на приня­тые Ириной меры, к вечеру 15 августа, когда царь чувство­вал себя особенно плохо, к нему был допущен Иоанн, и, по всей вероятности, по желанию умирающего. Что здесь происходило между отцом и сыном, сказать трудно. По­этому нельзя решительно высказаться и относительно то­го, что затем последовало. Действовал ли Иоанн Комнин по внушению своего отца и действительно ли получил от него перстень с царской печатью, как утверждают его приверженцы, или же, напротив, осведомившись о близ­кой смерти отца, он на собственный страх завладел двор­цом и провозгласил себя царем, как утверждают сторон­ники царицы Ирины, это остается невыясненным. Царь умер ночью с 15 на 16 августа 1118 г. В эту же ночь, сопутствуемый своим братом Исааком, Иоанн поспешил в св. Софию, провозгласил себя императором и был короно­ван патриархом Иоанном IX. Отсюда он отправился в Большой дворец, где варяжская стража оказала было ему сопротивление, но перстень с царской печатью открыл Иоанну доступ во дворец. Партия Ирины и Анны была проиграна. Но что положение считалось весьма серьез­ным, можно видеть из того, что тело умершего царя без обычной помпы на другой день было погребено не в цар­ской усыпальнице, а в монастыре Спаса Филантропа, что поблизости от дворца Манганы (4). Несколько дней Иоанн не решался выходить из дворца, боясь измены.

В последние годы царствования Алексея, именно под 1114 г., упоминается в придунайских областях о русском отряде под предводительством Владимира Всеволодовича Мономаха. Не в первый раз византийская летопись говорит то о дружественных, то о враждебных отношениях Руси к Византийской империи. Мы оставляли этот вопрос без об­стоятельного разъяснения, хотя уже и в течение XI в. рус­ские принимали некоторое участие в судьбах империи в качестве постоянного военного корпуса, жившего в импе­рии и состоявшего на службе царя. Существование этого корпуса, постоянно обновляемого притоком новых дру­жинников из Киева, свидетельствует о прочной связи, уста­новившейся между Русью и Византией после просвещения Владимира христианством. После прекрасного исследова­ния о варяго-русской дружине в Константинополе, при­надлежащего академику Васильевскому (5), легко восстано­вить историю военного вспомогательного отряда, при­сланного в Константинополь Владимиром в 989 г. Первое время русские, по-видимому, были присоединены в качест­ве небольших частей к разным византийским отрядам и упоминаются в разных местностях, где происходили воен­ные действия. Так, в 1016 г. царь Василий II, захватив в плен болгар, предоставил третью часть пленников союзной Ру­си. Это было около нынешней Битоли. В 1019 г. в сражении при Каннах греки нанесли норманнам большое пораже­ние, причем часть победы приписана русскому отряду.

Около 1024 г. упоминается о прибытии в Константинополь отряда в 800 русских под предводительством Хрисокира. С этим отрядом случилось, однако, странное приключение: он не подчинился предъявленному к нему требованию ра­зоружиться, ушел в Мраморное море, был в Абидосе и по­том был истреблен начальником кивиррэотского флота.

В 1034 г. во Фракисийской феме в Малой Азии зимова­ли варяги. Под этими последними, несомненно, следует подразумевать русских. Рядом остроумных сопоставлений Васильевский приходит к заключению, что в этом же отря­де находился знаменитый принц норвежский Гаральд (6), ко­торый принимал участие в войнах с малоазийскими тур­ками-сельджуками вместе с Георгием Маниаком и потом вместе с ним же переправился в Южную Италию в 1038 г. Вследствие блистательной победы над арабами при Траине, на северо-запад от Этны, Маниак завладел Сиракузами и другими укреплениями, находившимися во власти ара­бов, так что к началу 1040 г. вся Сицилия была снова в ру­ках императора. Не входя здесь в подробности, которые были изложены в другом месте, будем следить за дальней­шими известиями об отношениях Руси к империи.

К 1047 г. относится поход на Константинополь Влади­мира Ярославича, о котором имеется подробное сообще­ние в летописи Пселла (7).

«Это варварское племя, — говорит Пселп, — всегда пи­тало яростную и бешеную ненависть кромэйской влас­ти, при каждом удобном случае изобретало то или другое обвинение, они создавали из него предлог для войны с на­ми... Хотя варвары и не имели против Константина Мо­номаха никаких обвинений, но, чтобы их приготовления не оказались бесполезными, они подняли против него вой­ну беспричинную. Когда же они тайно вступили в Пропон­тиду, то сначала потребовали от нас заключения мирно­го договора под условием выплаты им большой суммы, именно определяли на каждое судно по тысяче статиров[25]. Они предъявляли такие желания или потому, что предполагали у нас золотоносные россыпи, или, во всяком случае, решившись сражаться... А у нас в то время морские воен­ные средства были весьма недостаточны. Огненосные ко­рабли были разбросаны по разным приморским местам для охраны той или иной нашей области. Посему импера­тор, собрав остатки старого флота и снарядив их, вос­пользовался перевозными царскими судами, а равно не сколькими триэрами, снабдив их военными людьми и боль­шим запасом греческого «влажного» огня, выставил этот флот против неприятельских лодок. Сам же царь, сопут-ствуемый избранной частью сената, ночью стал якорем в той же самой гавани (где стояли русские суда) и таким образом открыто объявил варварам морское сражение. Не было человека, — продолжает автор, сам будучи лич­ным наблюдателем описываемого, — который бы, смотря на это, не испытывал сильного смущения. Я сам стоял тогда подле императора, который сидел на холме, слегка возвышающемся над морем, и смотрел на происходившее».

Византийские моряки при помощи разрушительного действия греческого огня одержали полную победу над русскими, против которых были также и стихии, ибо под­нявшийся ветер расстроил связь между их судами и отнес часть их в море, где они частию потерпели крушение у прибрежных скал, частию были потоплены нагнавшими их триерами.

Обстоятельства, вызвавшие этот поход, едва ли Пселлу могли быть известны. Напротив, согласно большинству известий, отношения между Византией и Киевской Русью были до описываемого похода самые дружественные. Это подтверждается и тем обстоятельством, что в первой половине XI в. в Царьграде жили русские купцы и что не­которые сказания о чудесах Николая Чудотворца состав­лены русским, жившим в Константинополе (8). Несмотря на это военное столкновение, на службе императоров про­должали оставаться русские военные люди как в описы­ваемое время, так и после Константина Мономаха. Визан­тийское правительство лишь приняло необходимую меру предосторожности, препроводив русских в отдаленные провинции, где о них и сохранились, хотя и скудные, известия.

Около половины XI в. происходит большое движение народов в южнорусских степях. Печенеги перешли за Ду­най, на их место в степях Южной России появились половцев, или куманы. Это значительно затруднило прямые сношения между Русью и Царьградом, хотя не повлияло на положение постоянного русского отряда, состоявшего на службе в империи. Но в то же время постоянными союзными отрядами империя начинает пользоваться из южноитальянских норманнов, которые становятся известны в ле­тописи под именем франков и упоминаются иногда рядом с русскими: варяги и франки. Так, в походе Романа Диоге­на на Восток, окончившемся известным поражением и пленом его, собранное им войско состояло кроме визан­тийских подданных из франков, русских, печенегов, ара­бов и грузин. По словам арабского писателя Ибн ал-Асира,

«при Хелате отряд Алъп-Арслана встретил предводителя русов. Они сразились, и были разбиты русские, и был взят в плен их предводитель и приведен к султану, который отрезал ему нос».

В царствование Алексея Комнина в качестве вольнона­емной военной дружины появляются англосаксы. Значе­ние их на византийской военной службе получает совер­шенно особый политический смысл, если принять в сооб­ражение то обстоятельство, что главным соперником царя Алексея был представитель норманнского племени Роберт Гвискар, соплеменники коего в лице Вильгельма Завоевателя и его дружины подчинили англосаксов (1066). Первые признаки движения англосаксонского племени в Византию относятся к начальным годам прав­ления Алексея Комнина. Явившись на выручку осажденно­го Робертом Драча, Алексей имел в своем войске и отряд варягов под начальством Набита. Хотя имя варяжского предводителя легко объяснить в смысле принадлежности его к русскому народу, но не будем на этом настаивать. По окончании войны с Робертом царь Алексей в 1085 г. пост­роил укрепление Кивот, или Кеветот латинских летописцев, в Никомидийском заливе с целью оказать сопротив­ление туркам-сельджукам, овладевшим к тому времени Никомидией. Охрана этого укрепления была поручена англосаксонскому отряду, который, однако, через некото­рое время переведен в столицу, и ему поручена охрана Большого дворца. Это было перед самым началом кресто­носного движения, когда Алексей стянул в Константино­поль все силы, какими можно было располагать. Но с тех пор под варягами, составлявшими лейб-гвардию импера­тора, должны быть понимаемы не русские, а англосаксы. Таким образом, и этот так, по-видимому, малозначитель­ный факт свидетельствует о сближении с Западом, кото­рым характеризуется империя накануне крестовых похо­дов. «Поворот к Западу... выразился в замене русских пра­вославных людей людьми Запада» (9).

Мы считали необходимым изложить эти несколько су­хие и однообразные известия о присутствии русского во­енного отряда на службе империи. Этот отряд пользовался в качестве почетной стражи во дворце и в качестве лейб-гвардии императоров немаловажным значением. По-ви­димому, перед крестовыми походами значение русского отряда начинает падать, уступая место англосаксонским наемникам. С этими наблюдениями переходим к легенде о походе на Византию Владимира Мономаха. Сам по себе этот факт не заслуживает особого интереса, и тем более что известия о нем спутаны. Дочь царя Алексея, которая могла бы располагать хорошими сведениями, дает сухое сообщение, что в 1114 г. до Константинополя дошел слух, будто половцы приготовляются к вторжению в области империи. Так как речь шла о защите дунайской границы, то император поспешил лично в Болгарию, поставил гар­низоны в балканских проходах и потом подошел к Видину, где, впрочем, мог только удостовериться в том, что полов­цы отложили переправу за Дунай. По всей вероятности, что подтверждается и русской летописью, здесь имеется в виду, собственно, поход киевского князя Владимира Все­володовича Мономаха, или его воеводы Ивана Войтишига, или сына его Вячеслава. Хотя это входит, собственно, в русскую историю, но по общности имени Мономах, которое носил киевский великий князь и один из византийских царей, Константин IX (1042—1054), этот эпизод не должен остаться неисчерпанным и в нашем изложении. По русским известиям, поход Владимира Мономаха на Дунай вызван был желанием поддержать притязания на престол сына Романа Диогена Льва, который был женат будто бы на дочери киевского великого князя. Хотя византийская летопись совсем не знает о Льве Диогеновиче и об его родстве с великокняжеским домом в Киеве, но та же летопись, хотя совершенно в другой обстановке и при других обстоятельствах, упоминает о Константине Диогеновиче, убитом в сражении с турками-сельджуками близ Антиохии, и о появлении потом самозванца того же имени, ко­торый бежал к половцам, ходил с ними в поход против им­перии и был ослеплен греками, обманом захватившими его в плен; но это было в 1095 г. Таким образом, выяснение того обстоятельства, кто был зятем Мономаха, осталось совершенно не удавшейся доселе попыткой (10). Можем ут­верждать лишь тот факт, что в занимающее нас время про­должались еще сношения между Русью и Византией. Так, известны два письма Михаила VII Дуки (1071 — 1078), по­сланные к двум русским князьям с просьбой у них помощи против болгар и корсунян (11).

 

Глава IX

 

ВРЕМЯ ЦАРЯ ИОАННА КОМНИНА

 

Подробной и современной истории Иоанна Комнина, получившего прозвание Калоиоанна, не сохранилось, и едва ли была такая написана. Историки периода Комни-нов, Иоанн Киннам и Никита Акоминат, весьма кратко излагают время Иоанна, в особенности они скудно осведом­лены о западных делах и, касаясь на основании слухов и устных преданий того, что происходило в Италии и на Балканском полуострове, часто впадают в ошибки и не мо­гут быть хорошими руководителями. Хотя в XII в. Византия вполне вошла в круговорот европейской жизни, так как за­падные народы вторгались в имперские владения со всех сторон и западные нравы и учреждения постепенно вхо­дили в Византию, но так было серьезно создавшееся на восточной границе, в Сирии и Палестине, положение вследствие образования на Востоке христианских кня­жеств, что для преемников Алексея Комнина восточная граница должна была представлять более значения, чем западная. Очевидным для них оправданием служило и то, что западноевропейские события находили себе живой отклик, а иногда и разрешение в Иерусалиме и Антиохии. Так или иначе византийская летопись хуже осведомляет нас о западных событиях, чем о восточных.

Между тем эпоха Комнинов, составляющая наиболь­ший подъем византинизма, какого империя никогда уже потом не достигала, самыми выразительными своими чер­тами относится к западной истории. Хотя время Калоио-анна до известной степени было продолжением царство­вания Алексея, но при нем гораздо рельефней выказались потребности времени, он был отзывчивей на запросы сво­его века и, по-видимому, менее увлекался фантастически­ми планами и охватившим тогда высшее византийское об­щество религиозным и политическим индифферентиз­мом, чем его сын Мануил и потомство его брата Исаака севастократора. Иоанн представляет собой более цельный характер, чем его отец и сын. Изложение истории его вре­мени много выиграет в своей рельефности, если мы не бу­дем отвлекаться мелочами и сгруппируем факты по тем главным течениям, которыми роковым образом направля­ется вся византийская история XII в. События времени Ка-лоиоанна рассмотрим по следующей схеме: 1) западные дела, 2) события на восточной границе и 3) внутренние от­ношения.

 

1. Сицилийское королевство и Западная империя

 

Западная политика царя Иоанна обусловливалась сочетанием тех политических и народных сил, которые частию вновь организовались, частию выросли на прежних осно­вах в начале XII в. Можно утверждать, что германская поли­тика византийского царя внушена была боязнью неожи­данного и опасного удара со стороны южноитальянских норманнов. Опасение серьезных затруднений с этой сто­роны вполне было основательно. Империя не могла не рас­сматривать как покушение на свои вековые права неожи­данные политические события, происшедшие в Южной Италии: соединение Аггулии и Сицилии под властью сици­лийских графов в 1127 г. и венчание Рожера II королевским венцом в 1130 г. Но успехи норманнов в свою очередь зави­сели оттого положения, какое заняли в то время угры и сер­бы, и от тех затруднений, какие Византия испытывала на своей западной границе и на Адриатическом море. В какой тесной связи находились указанные политические собы­тия с ролью христианских княжеств на Востоке, лучшим подтверждением тому служит известный факт, что браком вдовы сицилийского владетеля с королем иерусалимским Балдуином корона Иерусалимского королевства переходи­ла к сицилийским норманнам. На этой политической осно­ве выросли весьма характерные для XII в. родственные свя­зи и дружественные переговоры между восточным и запад­ным императорами. Так как западная политика Иоанна Комнина подчинялась создавшемуся в Южной Италии и отразившемуся на побережье Адриатического моря между­народному положению, то для историка является настоя­тельной и первой задачей выяснение роли южноитальян­ских и сицилийских норманнов в начале XII в.

Мы уже выражали раньше мысль, что норманны в сред­ней истории являются не только разрушительно-завоева­тельным народом, но вместе с тем творческим и созида­тельным элементом. Ряд даровитых деятелей появляется на небольшом пространстве времени, которые с замечательным искусством использовали современное полити­ческое положение и придали небольшой группе авантю­ристов, начавших селиться в Южной Италии, громадное-историческое значение. В занимающее нас время из юж­ноитальянских норманнов происходили первые полити­ческие деятели, которым принадлежала руководящая роль в Европе и в Азии. Выше мы ознакомились с двумя князья­ми из этого поколения норманнов: с Робертом Гвискаром и Боемундом; первый в Европе, второй в Азии заняли пер­востепенное политическое значение и наполнили своими предприятиями и остроумными планами историю конца XI и начала XII в.

Нам следует в настоящее время познакомиться с треть­им норманнским представителем этой эпохи, с младшим сыном Танкреда Готвиля, сицилийским графом Рожером. После того как Роберт Гвискар получил титул герцога Апулии (1059), младший его брат Рожер оставался владетелем небольшого удела в Калабрии, Мелито, который по своему отдаленному положению представлял мало значения. Но скоро этому скромному вассалу герцога Апулии выпала счастливая роль. В соседней Сицилии, присоединявшейся к владениям герцога Апулии, продолжалась еще борьба между арабами и христианами, последние, однако, едва держались в некоторых горных местах (Кастроджованни) и почти везде отступили перед арабами, захватившими уже все приморские города и крепости. Кроме продол­жавшейся борьбы с христианами между самими арабски­ми эмирами и владетелями не было мира, вследствие чего постоянно открывалась возможность посторонних влия­ний на острове. Рожера пригласили, как говорит преда­ние, христиане города Мессины в 1060 г. прийти к ним на помощь, обещая ему сдать город (1). Может быть, не столько приглашение со стороны христиан, сколько естественное стремление норманнов распространить свои владения на соседний остров привело Рожера к походам в Сицилию. Как скоро окончено было в Южной Италии усмирение вассалов, восставших против сурового господства нового герцога, мы видим Рожера в 1061 г. ведущим переговоры с мусульманским владетелем Ибн Тимной, который захва­тил Сиракузы и Катанию и принудил признать свою власть Палермо. Но в борьбе с независимым владетелем южной части Сицилии Ибн Тимна потерпел неудачу — тогда ему пришла мысль обратиться за помощью к нор­маннам, с которыми, впрочем, он и раньше имел сноше­ния. Явившись в Реджио, где в то время были Роберт Гвис­кар и Рожер, он описал им положение дел на острове и убедил их, что завоевание Сицилии не представит боль­ших трудностей (1061). Завоевание Сицилии оказалось, однако, далеко не таким легким предприятием. Не входя здесь в изложение подробностей, ограничимся общим указанием, что Рожер частию при помощи брата своего Роберта, который даже лично принимал участие в похо­дах в Сицилию, успел ступить твердой ногой на острове, когда подчинил Мессину и в 1072 г. Палермо. С тех пор власть арабов держалась только в южной части полуост­рова, но судьба Сицилии после сдачи Палермо уже была решена, и главная заслуга в этом отношении принадлежит вполне Рожеру. Со смертью Роберта Гвискара в 1085 г. по­ложение членов правящего норманнского дома измени­лось. Герцог Апулии и племянник графа сицилийского Ро­жер I хотя и был по господствующему праву сюзереном своего дяди, который был обязан ему ленной присягой, тем не менее на практике граф Сицилии был сильней сво­его племянника-сюзерена и приобрел над ним большое влияние тем, что оказал ему сильную поддержку для ут­верждения его власти. Взамен оказанных услуг граф Ро­жер получил значительные привилегии по управлению Сицилией, и, между прочим, ему уступлены были некото­рые феодальные права, принадлежавшие герцогу Апулии, как, например, доходы с города Палермо и бесконтроль­ная власть во всей норманнской Сицилии.

Под умным и либеральным управлением Рожера дела Сицилии складывались весьма благоприятно по отноше­нию к завоевателям. Так, после взятия Палермо Рожер на­шел возможным оставить город под управлением араб­ского эмира, предоставив жителям значительные гарантии и ручательства, обеспечивающие им жизнь и правый суд. С применением принципа раздачи чинов он также был осторожен и, пока Сицилия не была окончательно подчинена, старался не умалять своей власти над воен­ными людьми. Лишь в 1091 г., когда завоевание было окончено, начал делиться со своими сотрудниками зем­лями и пожалованиями. Большим для него преимущест­вом было то, что его войско, принимавшее участие в заво­евании страны, происходило из разных областей Италии и не было исключительно норманнского происхожде­ния. Ленная система не была здесь проведена во всей по­следовательности, напротив, местный элемент из хрис­тиан — греков и арабов — не был вполне порабощен и ос­лаблен и оказал графу Рожеру неоцененную услугу в завоевании и усмирении страны. Оказывая покровитель­ство грекам в городах и монастырях, Рожер находил в них опору против мусульман. Но, с другой стороны, и по­литика очищения острова от мусульман не входила в ви­ды Рожера. Здесь, по словам новейшего историка (2), в пер­вый раз в истории христианского мира под давлением обстоятельств осуществлена была идея толерантного го­сударственного устройства. И действительно, Рожер не только умел быть терпимым к мусульманам, но и пользо­вался их силами для своих военных целей, применил их административную и податную систему для потребнос­тей своего государства.

Уже в 1088 г. имеются известия о сношениях Рожера с папой. На этот раз, однако, сам Римский епископ прибыл в Сицилию, чтобы переговорить с графом Рожером о со­временных церковных делах. Легко понять, что Римская Церковь не могла без участия относиться к сицилийским событиям. В Сицилии не только возникало благодаря ус­пешной деятельности Рожера христианское государство, но вместе с тем воссоединяема была с Римской Церковью область, которая прежде составляла ее неотъемлемую принадлежность. Рожеру было в высшей степени важно установить правильные отношения с римской курией, ко­торая в XI в. раздавала королевские и императорские короны. Еще в 1063 г. он получил от папы Александра II освященное знамя и церковное благословение и с тех пор находился в тесных отношениях с Римом, хотя и не оставлял своей либеральной политики. С большей свободой мог действовать Рожер там, где его политика была наиболее верна, хотя и не так приятна для курии. Оказанная им под­держка православию с политической точки зрения была так настоятельна, что сами папы были убеждены в ее спра­ведливости, хотя в этой политике была большая опас­ность для Рима. С точки зрения папства завоевание Сици­лии было столько же победой над Константинополем, как над исламом: Греческая Церковь отняла от Рима сицилий­ские епископии в VIII в., и арабское господство не ослабило притязаний Рима. Таким образом, со стороны Римской Церкви не было желательным поддерживать греческий элемент в Сицилии. Тем не менее, опираясь на каноничес­кое право Греческой Церкви, Рожер приобрел весьма сильное влияние над епископами и клиром и мог достиг­нуть чрез это весьма важных результатов. Ему удалось со­здать в Сицилии такую католическую Церковь, которая до крайности мало зависела от Рима и весьма много от кня­зя3. Рожер был женат три раза. Уже под старость он всту­пил в третий брак, с Аделасией, племянницей знаменито­го маркграфа Бонифация. От нее родился в 1095 г. сын, названный по имени отца и вступивший в обладание Си­цилией по смерти его (1101) под именем Рожера II. За его малолетством управляла умная и в высшей степени энер­гичная графиня-мать, вдова Рожера I.

Следуя во всем политике своего мужа, Аделасия также нашла противовес против феодальных тенденций в ту­земном арабском элементе. Одним из важнейших ее дел было перенесение столицы из Мессины, где было гуще норманнское население, в Палермо — с господствующим мусульманским элементом. В 1112г. Рожер II достиг со­вершеннолетия и принял в свои руки правление, когда для его матери открылась новая политическая перспек­тива в Св. Земле вследствие брака ее с иерусалимским ко­ролем Балдуином. В брачном договоре было внесено условие, что, в случае если брак ее с Балдуином не будет иметь мужского потомства, наследство иерусалимской короны должно перейти на ее сына Рожера. Известно, что этот брак не был счастлив и что он был впоследствии расторгнут Церковью. Аделасия через три года возврати­лась в Сицилию и скрыла свой стыд и горе в монашеском уединении.

Рожер II принадлежит к выдающимся лицам в дарови­той семье Готвилей и в то же время к самым образцовым политическим и государственным деятелям в средние ве­ка. Это одаренная творческим духом фигура, в которой прекрасно отразились лучшие стороны норманнского народа и культурные завоевания мусульманства и визан­тинизма. Им много создано в государственном, литера­турном и художестввенном отношении. Его столица Па­лермо в первой половине XII в. была мировым городом, и король Рожер играл первые роли в современных ему все­мирно-исторических событиях. Что Рожер воспитан был под сильным арабским влиянием, это видно столько же из характера его государственной деятельности, сколько из его литературных и художественных вкусов. При нем по­лучила первостепенное значение чисто арабская государ­ственная должность адмирала, развившаяся из эмира Па­лермо, в руках которого сосредоточивалась власть над флотом, а впоследствии административная власть над всем островом. Носителем этой важной в истории Сици­лии должности был великий адмирал Георгий Антиохийский, христианин сирийского происхождения, много лет проведший на службе африканских арабов и перешедший затем на службу к графу сицилийскому. Здесь сначала он заведовал податным ведомством, а потом ему было пору­чено морское дело, в котором он проявил исключитель­ные организаторские силы, создав из Сицилийского графства морское государство и сделав его обладателем флота. Мы не будем следить за первыми походами в Афри­ку, где прежде всего нашли приложение морские силы Си­цилии; в 1123 г. был отправлен флот в 300 кораблей и с 300 тысячами экипажа и 1000 лошадей. Хотя на этот раз поход не был удачен, но он показывает значение Сицилии как морской державы.

Но центр тяжести политики Рожера лежал в Европе. От­ношения его к Риму сложились менее благоприятно, чем при его отце. Уже и в том могла лежать причина нераспо­ложения к нему пап, что Рожер холодно относился к идее крестовых походов и слишком ревностно поддерживал в Сицилии греческое духовенство и православные церковные учреждения. По отношению к своим родственникам в Южной Италии Рожер мог держаться с достоинством, как старший между ними. Герцогская власть в Апулии принад­лежала Вильгельму, племяннику Рожера II, который едва ли мог практически осуществить сюзеренные права относи­тельно сицилийского графа. Напротив, в 1124 г. Вильгельм поступился своими правами над половиной города Палер­мо и таким образом уничтожил и последние остатки сюзе­ренных прав над Сицилией, а в следующем году бездетный герцог Апулии назначил Рожера своим наследником за не­большую, выданную ему за это сумму. Таким образом поло­жено было начало политическому объединению Сицилии с Южной Италией.

В 1127 г. умер герцог Апулии Вильгельм, и герцогский титул переходил к дяде его, сицилийскому графу Рожеру II. После своего первого герцога, Роберта Гвискара, Апулия переживала продолжительный период смут и взаим­ной борьбы между баронами. Сын и наследник Роберта герцог Рожер мог сладить с внутренними неурядицами лишь благодаря помощи своего дяди, графа сицилицского. Самым опасным его соперником был сводный брат его Боемунд, притязаниям которого был положен конец в 1089 г. тем, что ему было выделено отдельное княжество с главным городом Тарентом. Боемунд увлечен был мечтой об основании нового княжения за морем и, приняв дея­тельное участие в первом крестовом походе, был первым государем в Антиохии. Вследствие этого Тарент остался под управлением супруги его Констанцы, которая и по смерти Боемунда в 1111 г. унаследовала власть в Таренте за своего малолетнего сына. Политической тенденцией Тарента было сохранение связей с Антиохией, почему, как скоро Боемунд II достиг совершеннолетия (1126), он от­правился в Антиохию и был там наделен владением Анти-охийским княжеством, зависевшим по феодальному пра­ву от Иерусалимского королевства. Так же как в Таренте, недоставало организаторских сил в герцогстве Апулии. За Рожерои следовал в 1111 г. его сын Вильгельм, при кото­ром в герцогстве наступила анархия; вассальные владете­ли разных областей отказались признавать зависимость от герцога и объявили себя в официальных документах графами милостию Божией.

При таких условиях безначалия и смут граф Рожер принял апулийское наследство. Получив известие о смерти племянника Вильгельма, Рожер явился с 7 кораб­лями в гавани Салерно и потребовал, чтобы ему был пре­доставлен доступ в город как наследнику умершего гер­цога. После длинных переговоров и после того, как Ро­жер дал обещание пощадить вольности граждан и не требовать с них больше обычного, Салерно открыл во­рота и принял Рожера. Примеру Салерно последовали другие города; но оказалась против Рожера церковная власть. Папа Пасхалис II поспешил в Беневент и произ­нес отлучение против нового герцога. Оказывается, что соединение Апулии с Сицилией далеко не соответство­вало политическим интересам Рима и придавало нор­маннам такое политическое положение, которое совсем не предусматривалось соглашением 1059 г. в Мельфи. Большое норманнское государство могло быть так же опасным для Рима, как прежде Византийская империя. Поэтому современный занимающим нас событиям папа Гонорий II вооружился всеми доступными ему средства­ми против Рожера. Он составил союз из южноитальян­ских владетелей против Рожера и начал с ним открытую войну. Зима 1128 г. прошла в приготовлениях к военным действиям, Рожер имел против себя союз, организован­ный папой, но с своей стороны заручился важным согла­шением с республикой Генуей. Но в данном случае на стороне герцога была скорей тактика, чем превосходство сил, последним, бесспорно, мог похвалиться его со­перник. Не вступая в открытый бой с превосходными си­лами папы, которые сосредоточены были на берегу реки Брадано, Рожер дождался июльских жаров, производив­ших болезни в папском лагере. К этому присоединив­шийся недостаток в съестных припасах и нежелание со­юзников без нужды подвергаться голоду и опасностям поставили папу в крайнее затруднение и побудили его начать с герцогом переговоры. Когда узнали об этом со­юзники, не дожидаясь конца переговоров, поспешно снялись с лагеря и разошлись по домам. В августе 1128 г. папа дал наконец Рожеру инвеституру на герцогское до­стоинство и принял от него присягу на верность. На сле­дующий год Рожер держал торжественное собрание чи­нов в Мельфи, где собрались почти все владетели и баро­ны норманнских земель Южной Италии. Здесь была принесена собравшимися чинами присяга на верность Рожеру и его сыновьям и дано обязательство положить конец анархии и наблюдать земский мир во всех облас­тях герцогства. Ближайшие мероприятия в Апулии по обузданию своеволия, постройка новых крепостей в Трое и Мельфи навели страх на апулийских баронов. Владетель Капуи не замедлил признать зависимость от герцога Апулии, точно так же дал ему ленную присягу magister militum Неаполя. Под влиянием достигнутых ус­пехов у герцога Рожера начал зреть план о соединении норманнских владений в Сицилии и Апулии и о приня­тии королевского титула. Современные событид как нельзя более соответствовали смелым планам Рожера.

Борьба светской власти с духовной, естественно, разде­лила европейские государства на два лагеря, на привержен­цев папы и сторонников императора. И папы, и императоры желали иметь на своей стороне союзников, и тем более при­давалось цены новому партизану, чем смелее он был связан союзами и отношениями со старыми политическими орга­низациями. В лице Рожера II образовалась совершенно но­вая сила. Пробивая себе дорогу в среду европейских госу­дарств, норманнский герцог производил этим перемены в сложившейся системе и вызывал крупный переворот в отно­шениях между тогдашними государствами.

Две дворянские фамилии в Риме спорили из-за власти, и, как всегда в вечном городе, освободившийся престол Римского епископа подал повод к открытой борьбе. Пар­тия, стоявшая на стороне Франжипани, выдвинула в папы Иннокентия II, а партия Пьерлеоне стояла за папу Анакле-та. Последний был кандидатом большинства римского дворянства и, следовательно, мог находить поддержку в церковных партиях итальянских городов; Иннокентий ис­кал поддержки за границей и имел значительную партию во Франции. Рожер взвесил положение дел и своим присо­единением к партии Анаклета дал ему решительный пере­вес над соперником. Но он давал свою поддержку не да­ром, он поставил необходимым условием венчание коро­левским венцом. О переговорах с папой сохранилось мало известий. Сентября 27-го из Беневента Анаклет издал бул­лу, в которой изъявил свою волю на пожалование Рожеру королевской короны[26].

Между прочим, в этой же булле признано за Рожером право на княжество Капую и некоторые сеньориальные права по отношению к Неаполю и Беневенту. Венчание королевским венцом происходило в Палермо в Рождест­во 1130 г.

Воспользовавшись церковным раздором и без труда достигнув весьма важных политических и церковных при­вилегий для своего королевства, Рожер II тем не менее ус­пехами своими был обязан союзу с представителем одной партии, которая получила временный перевес. Побежден­ная партия тем более не считала проигранным своего де­ла, что она могла находить могущественную поддержку в тех государствах, которые считали нарушенными свои жизненные интересы соединением Южной Италии и Сицилии под властью Рожера II. Новый порядок вещей рас­сматривался несовместимым с интересами Германской империи, весьма вредным для Византии и опасным для се­вероитальянских торговых республик.

В высшей степени интересно разобраться в сложной политической драме, которая на некоторое время в глав­ных своих явлениях была разыграна Рожером и его сопер­никами. Несомненно большим счастием для сицилийско­го короля было то, что германский король Лотарь II, уже в 1131 г. принявший сторону антипапы Иннокентия, не имел достаточных средств, чтобы совершить с успехом поход в Италию. Хотя итальянские торговые республики также затронуты были увеличивавшимся морским могу­ществом Рожера, но он успел заручиться союзом с Пизой и таким образом ослабить образовавшееся против него дви­жение среди его собственных вассалов в Апулии. Как раз к 1136 г. относятся сношения Восточной империи с Пизой, вследствие которых за пизанцами были возобновлены привилегии, данные им царем Алексеем.

Находясь в крайней опасности и под угрозой новых предприятий норманнов, отец Иоанна Алексей Комнин тщательно разыскивал в самой Италии союзников. Сноше­ния между торговым городом Пизой и империей происхо­дили весьма оживленные. В 1111 г. куропалат Василий Ме-симерий сделал пизанцам от имени царя весьма выгодные предложения, на которые республика отвечала согласием войти в сферу политических интересов империи и стать на сторону ее друзей и союзников. Следствием этого со­глашения следует считать хрисовул от октября 1111 г., ко­торым византийский император обязывается не ставить препятствий пизанцам в их походах на Восток и оказывать покровительство тем, кто поселился в пределах империи. В знак особенной милости царь жалует в пизанский собор и в распоряжение архиепископа ежегодно определенный вклад в виде денежной суммы и шелковой ткани. Пизан-ским купцам предоставлялось право свободно торговать в пределах империи с тем ограничением, что золота и сере­бра они не ввозят совсем, а за другие товары платят ввозной пошлины 4%. В самой столице империи им отводится пристань и отдельный квартал с постройками, в которых они могут жить и складывать свои товары; равно как указа­ны определенные почетные места в св. Софии и в иппо­дроме (4). Как ни оберегала Венеция полученные ею в Кон­стантинополе исключительные привилегии, но на этот раз принуждена была уступить небольшое место пизанцам и поделиться с ними торговыми выгодами. Опасения Ве­нецианской республики имели, впрочем, для себя основа­ния, так как впоследствии торговое и политическое сопер­ничество в Византии довело Венецию и Пизу до кровавых столкновений.

С восшествием Иоанна на престол Венеция послала в Константинополь посольство с предложением возобно­вить договор, заключенный при царе Алексее. Весьма любопытно отметить, что, по замечанию современного событиям писателя Киннама, уже и в то время в Констан­тинополе чувствовали тяжесть венецианской опеки и с трудом сносили высокомерное отношение иностран­ной колонии, которая слишком высоко ценила свои ус­луги империи. Иоанн не исполнил желания Венеции и не возобновил договора и привилегий в пользу венеци­анцев, но скоро должен был пожалеть об этом. В 1122 г. венецианский флот явился к острову Корфу и начал враждебные действия, в следующем году подвергся опус­тошению Родос, затем Хиос и другие острова. Империя не имела достаточных морских сил, чтобы выступить против венецианцев, и царь Иоанн принужден был усту­пить. Он дал знать дожу, что готов вступить в перегово­ры, и в 1126 г. возобновлено было соглашение, нарушен­ное последними враждебными отношениями, продол­жавшимися три года. С тех пор Иоанн поддерживал добрые отношения с Венецией, вполне понимая всю не­возможность поступить иначе, так как западные народы со времени начала крестовых походов стали слишком могущественным элементом в империи. Нигде, однако, антинорманнское движение не могло иметь такой под­готовленной почвы, как в Византии. Здесь никогда не забывали, что Южная Италия есть исконная провинция Восточной империи и что в норманнах, начиная с Ро­берта Гвискара, восточный император имеет самых опасных врагов, с которыми тем трудней считаться, что они построили все свое благополучие на захватах им­перских областей. Возвращение Южной Италии состав­ляло предмет самых горячих желаний царей Комнинов. Это столько же имело основания в сохранившихся ос­татках греческого населения и византийских учрежде­ний в Апулии и Калабрии, как в недовольстве норманн­ской властью, вследствие чего в Константинополе по­стоянно жили князья и бароны, изгнанные или бежавшие из Италии (5). Но для того, чтобы не терять поч­вы в Южной Италии и быть в состоянии до некоторой степени руководить событиями, византийский импера­тор должен был зорко следить за папской политикой.

Папство очень много было обязано норманнам (6) и вовсе не имело интереса уничтожать их власти на юге Ита­лии... Но необходимо, чтобы норманны были покорными слугами и вассалами Римского престола. Получив корону от Рима, они должны быть верными папской тиаре. Вся­кий раз как норманны уклоняются от своего призвания, вступают во вражду с папским престолом, римская ку­рия противопоставляет им притязание той или другой империи или обеих вместе. Восточная и Западная импе­рии одинаково имели притязания на господство в Ита­лии, но для одной важней было господство на юге полуос­трова, для другой — на севере его. Между ними, возможно, было, следовательно, временное соглашение, пока ни та, ни другая сторона не достигла своей ближайшей цели, но при одном только признаке ее достижения начиналось взаимное соперничество, и опасность для норманнов про­ходила благополучно. Будущая владычица морей и евро­пейской торговли, умная Венецианская республика была естественной союзницей Византии, пока дело шло о том, чтобы не допускать господства норманнов на Адриати­ческом море... Но венецианцам вовсе не было желательно, чтобы Византия утверждалась в самой Италии, это было бы для них то же самое, если бы норманны утвержда­лись на другом берегу Адриатики: оба берега в руках од­ной державы.

Неожиданное распространение норманнского могу­щества, выразившееся в соединении Апулии и Сицилии, и образовании морского флота и в принятии королевской короны Рожером II, конечно, не могло не встревожить ца­ря Иоанна Комнина. Сфера норманнского влияния не ог­раничивалась уже Италией, но простиралась на Африку, куда стал ходить сицилийский флот, умело направляемый Георгием Антиохийским. Но самое важное было на Восто­ке. Тогда (в 1131 г.) в Сирии за смертью Боемунда II откры­лось антиохийское наследство, так как дочь умершего кня­зя, малолетняя Констанца, осталась единственной пред­ставительницей   рода   Готвилей.   В   Константинополе питали надежду сосватать наследницу Антиохийского княжества за царевича Мануила, сына царя Иоанна, между тем как иерусалимский король Фулько имел другой план и желал удержать Антиохийское княжество за норманнским домом. Раймонд, граф Пуатье из Франции, намечен был как будущий князь Антиохии. Но король Рожер рассматри­вал себя вполне законным наследником по смерти бывше­го тарентского князя и принял все меры к тому, чтобы за­хватить Раймонда во время его переезда в Антиохию. По­следний,   однако,   обманул   бдительность   Рожера   и переодетым добрался до Сирии.

При таких условиях мы должны рассматривать запад­ную политику Иоанна Комнина. Чтобы положить прегра­ды широкому размаху сицилийского короля, восточный император мог войти в сношение либо с Римским пре­столом и его приверженцами, либо с германским коро­лем. Следы сношений с папой начинаются с 1124 г., когда в Рим было отправлено письмо, на которое папа Калликст II отвечал посольством в Константинополь и от­крытием переговоров о соединении Церквей. Хотя эти переговоры не сопровождались положительными ре­зультатами, но весьма вероятно, что в Риме и Константи­нополе не теряли надежды на благоприятное их направление. Больше значения приобретали сношения между Восточной и Западной империей. В 1135 г. пришли в Мерзебург к Лотарю два посла из Константинополя с да­рами и предложением дружбы. Главная цель посольства, как видно из латинских хроник[27], заключалась в том, чтобы достигнуть соглашения против Рожера Сицилийского, который нанес столько вреда историческим притяза­ниям Восточной империи. В том же смысле приносили жалобу на Рожера венецианские послы, прося Лотаря употребить меры по обузданию Рожера. Следствием этих переговоров была посылка в Константинополь епископа Гавельбергского Ансельма, миссия которого была пред­метом особенного внимания в ученой литературе (7). Но, по-видимому, и на этот раз в Константинополе свели во­прос на церковную почву, так как там произошел бого­словский диспут между немецким епископом и Никитой, архиепископом Никомидийским, по вопросу о разделе­нии Церквей, о котором сделал потом подробный доклад посол Лотаря. Что же касается политических затрудне­ний, они нисколько не были устранены. В следующем, 1137 г. вновь видим константинопольских послов в Гер­мании, а потом в Южной Италии, куда Лотарь предпри­нял поход. Как ни скудны сохранившиеся известия на­счет этих сношений, но они сопровождались очевидны­ми результатами, поход Лотаря в Южную Италию состоялся, и, по всей вероятности, Византия давала сред­ства на осуществление этого предприятия, которое име­ло целью южноитальянские владения Рожера. Лотарь взял Бари и принял на себя титул герцога Апулии, поста­вив этим сицилийского короля в крайнее затруднение и воспрепятствовав ему заняться антиохийским делом, которое, как видно будет далее, всего более интересовало м это время царя Иоанна. Чтобы постоянно держать сици­лийского короля в состоянии обороны против ближай­ших соседей, Иоанн Комнин, желая в то же время распо­лагать всеми своими силами для сирийского похода, и 1140 г. вновь отправил к преемнику Лотаря посольство. На этот раз греческие послы имели трактовать о брачном союзе между младшим сыном царя, Мануилом, и одной из немецких принцесс. Следствием этого было торжествен­ное посольство в Константинополь, которое исполняли королевский капеллан Альберт и граф Александр Гравина. Между прочим, они должны были вести дело о браке между свояченицей короля Конрада и дочерью графа Зульцбаха Бертой и Мануилом Комнином (8). Хотя вопрос о браке разрешался этим, но переговоры продолжались еще несколько времени, и притом неизвестно, с которой стороны поставлены были затруднения. В конце 1141 г. вопрос еще оставался открытым, и мы видим новое гре­ческое посольство при германском дворе, которое заня­то било столько же брачным делом, как и политическим. В этой стадии сношения между Восточной и Западной империей становятся более ясны из сохранившегося письма Конрада к Иоанну Комнину. Оно помечено 12 февр. 1142 г. и сохранилось в сочинении Отгона Фрейзингенского[28]. Хотя политическая сторона дела мало в нем затронута и, по-видимому, была предметом словес­ных поручений послу, но ясно, что обе империи вполне договорились относительно мер против сицилийского короля. Извещая византийского царя о том, что обстоя­тельства складываются благоприятно для давно задуман­ного им итальянского похода, Конрад переходит к изло­жению обстоятельств, имеющих для нас важное значение в смысле характеристики тогдашних отношений между империями. Конрад рекомендует прежде всего внима­нию императора германцев, состоявших на военной службе империи, и просит, чтобы было уступлено в пользу поселившихся в Константинополе немцев место для постройки церкви. В особенности любопытно упомина­ние об одном частном случае. Западный император обращается к Иоанну Комнину с жалобой на русских, которые напали на немецких купцов и отняли у них товар и день­ги, и вместе с тем просит во имя дружбы и союза принять меры к удовлетворению пострадавших. Трудно опреде­лить, какой случай вызвал это обращение, но его следует принимать в соображение при оценке сношений, кото­рые нас занимают. После этого Иоанн отправил в Герма­нию новое посольство, которому было поручено привез­ти в Константинополь невесту, сосватанную за Мануила. Берта Зульцбах прибыла морем в Константинополь и приняла имя Ирины. По-видимому, она не могла мечтать о блестящей судьбе, какая ожидала ее на Востоке. Ее же­нихом был второй сын царя, наследство царского досто­инства принадлежало царевичу Алексею, тогда уже со­причисленному к царству. Историк Иоанн Киннам упо­минает (9) об одном обстоятельстве, имевшем место при встрече германской принцессы в Константинополе. Ока­зывается, что между другими придворными особами при встрече была и супруга Алексея, старшего брата Мануила. Она была одета в платье из виссона, вытканного золотом и обшитого пурпуром. Но так как виссон отливал темным цветом, то Берте показалось, что эта дама в черном пла­тье, и она спросила, кто эта так прекрасно одетая мона­хиня. Так как летом 1142 г. Алексей умер, то сказанные Бертой слова сочтены были за дурное предзнаменование. Во всяком случае, брак германской принцессы с Мануи­лом, которому судьба сулила царский престол, перешед­ший к нему за смертию старших его братьев Алексея и Андроника, обозначал счастливый поворот в западной политике царя Иоанна. Именно вследствие союза между Восточной и Западной империей, направленного против сицилийского короля Рожера II, Комнины удачней могли справиться с теми затруднениями, которые угрожали им в Сирии и Палестине. Между тем и Рожер хорошо созна­вал создавшиеся для него затруднения и пытался всеми средствами противодействовать германо-византийскому сближению. И здесь он проявил большие дипломатичес­кие способности и много творческой деятельности. Удачно справившись с составившейся против него лигой в Италии, Рожер не терял из виду главного своего врага и лице западного императора. Германия давала приют его итальянским вассалам, не желавшим ему подчиниться. Вступление на престол Конрада Гогенштауфена было для него весьма благоприятным обстоятельством и давало ему возможность поддерживать денежными средствами и советом враждебную Конраду партию (10). Сицилийское королевство открыло у себя доступ всем недовольным правительством Конрада; насколько в свою очередь по­дозрительно относились к Рожеру в Германии, доказа­тельством служит слух, сообщенный Отгоном Фрейзингенским, что подосланные Рожером итальянские врачи отравили Конрада (11), равно как пущенные в обращение-известия, будто он подкупил угорского короля для войны с немцами. В особенности следует отметить, что Рожер предпринял даже смелый шаг, чтобы помешать происхо­дившим между западным и восточным императором пе­реговорам о брачном союзе. Вероятно, уже в то время, когда Берта-Ирина прибыла в Константинополь, нор­маннские послы прибыли сюда с предложением заклю­чить брачный союз между сыном Рожера и одной из ви­зантийских принцесс. Неожиданная смерть царя Иоанна в 1143 г. замедлила течение этих переговоров. Царь Мануил отнесся внимательно к сделанному из Сицилии предложению и послал туда своего уполномоченного Ва­силия Ксира. Но, как говорит историк Киннам, Ксир пре­высил полномочия и, подкупленный золотом, надавал Рожеру таких обещаний, которые, с точки зрения совре­менника, казались «нелепостями», т. е. будто Мануил и Ро­жер будут пользоваться одинаковым титулом[29]. Если под­разумевать под этим разделение власти над Западом и Востоком с устранением германского императора, то, ко­нечно, проект был весьма смел. Мануил не нашел возможным разделить планы Рожера и тем приготовил в нем ожесточенного врага Восточной империи, как это увидим в изложении истории второго крестового похода.

 

2. Венгры и сербы.

 

Переходя от Южной Италии и Германии к северо-за­падной границе Византийской империи, мы не находим здесь ни прежнего Болгарского государства, ни Великой Моравии. Как во время старой Римской империи, Дунай составлял здесь номинальную границу, но в обширной равнине по реке Тиссе и по течению Дуная образовалось на месте прежних славянских поселений Мадьярское, или Венгерское, государство, которому в XI и частию в XII в. принадлежит инициатива в истории этих областей и которое должно привлекать к себе наше внимание. Угры не только внесли в историю Юго-Восточной Европы совершенно новые начала, но дали особенное направле­ние всему складу жизни юго-западных славян и обусло­вили развитие славянской истории на все последующее время. И в этом отношении, как бы ни казалась история их в отдаленной связи с византийской, она по своему праву займет несколько страниц в нашем изложении. Не возвращаясь к тому периоду, который относится к гер­манской эпохе разгрома Моравии и Баварии и который закончился утверждением угров в прежних славянских областях и, следовательно, порабощением мораван и словаков и части русских и хорватов, мы остановимся лишь на главных фактах угорской истории, чтобы до не­которой степени объяснить сочетание счастливых об­стоятельств, давших уграм исключительное положение в Средней Европе.

Угры поселились в нынешней Венгрии как кочевой на­род, как орда завоевателей. Разделенные по племенам и се­мьям и сохраняя патриархальный быт, угры на первых по­рах своего поселения среди славянских народностей подвергались опасности быть поглощенными туземцами, по их ограждало от разложения строгое племенное устройст­во и широко развитая власть племенных старшин, а необ­ходимость быть постоянно на военном положении и де­лать походы против соседей поднимала значение хана и.ч потомства Арпада, который стоял во главе всех восьми племен. Угры долго сохраняли положение военного стана среди завоеванных ими народов и потому имели возмож­ность развиваться вполне на своих национальных нача­лах. Но когда ближайшие преемники завоевателя пришли к сознанию того, что в новых местах обитания нельзя ос­таваться в старых условиях жизни, они открыли в свою страну доступ иностранцам, которые пользовались значи­тельными правами и постепенно влияли на изменение склада жизни кочевой орды. Главная орда под непосредст­венным начальством хана поселилась в середине Венгрии, в области Песта и Альбы. С конца X в. угры начали терять свои особенности кочевого народа и постепенно усваи­вать как религию, так и обычаи соседних христианских народов. Это был неизбежный ход вещей, обусловливае­мый исторической эволюцией европейских народов и стремлениями, исходившими из Рима и Константинополя, в смысле приобщения к христианству новых народов. Но независимо от того мы должны признать в утрах значи­тельную долю творческих сил, которые позволили им стать выше окружавшей среды и заставить ее служить бла­гу и пользам кочевого народа, насильственно вторгшегося в Среднюю Европу. На пороге культурной истории Угрии стоит имя св. Стефана[30].

Нет сомнения, что уже во время Гейзы, отца Стефана, начало проникать в Венгрию христианство. Для этого, впрочем, не нужно предполагать каких-нибудь новых про­поведников, достаточно вспомнить, что туземное населе­ние еще до венгерского завоевания было обращено к хри­стианству трудами братьев св. Кирилла и Мефодия. В кон­це X в. Пассавский епископ Пилигрим, к церковной области которого принадлежала необращенная Венгрия, извещал папу Бенедикта VII в 975 г. о значительных успехах, достигнутых им в Венгрии:

«Так как меня очень просили венгры или самому к ним прийти, или послать кого из моего духовенства для проповеди, я отправил к ним несколько монахов и священников, и по милости Божией им удалось обратить 5000 знатных к католической вере. Христиане составляют, однако, большинство населения, это пленники из разных стран, которые доселе были тайными христианами. И сами варвары не препятствуют своим подданным крес­титься и допускают священников приходить в их стра­ну... Угорский народ во всей совокупности склонен к приня­тию христианства» (12).

Епископ Пилигрим свидетельствует здесь о том любо­пытном факте, что христианство сохранилось в Угрии как плод деятельности святых братьев — славянских просве­тителей. Оттого так легко обращены были и языческие уг­ры, и притом скорей не баварским духовенством, а чеш­ским. Крайний идеалист и отвлеченный мечтатель, друг коронованного идеалиста той же эпохи, императора Оттона III, епископ Пражский Войтех, которого неудовлетво­ренная жажда подвигов и ревность по Боге бросала из Че­хии по разным странам, посетил, между прочим, и угор­ского короля Гейзу, который предоставил ему все средства проповедовать христианство языческим утрам. Хотя сам король довольно безразлично относился к вопросам веры и с самодовольством высказывался, что у него есть доста­точно средств и для языческих богов, и для христианского, тем не менее аскетически настроенный св. Войтех произ­вел большое впечатление на него и его приближенных. Тогда (около 995 г.), вероятно, обращена была в христиан­ство вся семья Гейзы и крещен сын его Вайк, принявший имя Стефана.

Когда по смерти отца своего Стефан принял власть над утрами в 997 г., государство его заняло уже важное место среди европейских народов. Одна сестра Стефана была за­мужем за Болеславом Польским, другая — за дожем Венеции, и самому Стефану предстояла важная роль в европей­ской политике вследствие брака его с баварской принцес­сой Гизелой, вместе с прибытием которой открылся боль­шой простор для германского влияния в Венгрии. Но са мым важным его делом были преобразования, внесенные им в государственное устройство Венгрии, и принятие ко­ролевского венца.

Каким образом удалось Стефану без особенной борь­бы и так скоро и успешно провести дело о церковной ор­ганизации Угрии и об освобождении ее от притязаний немецких епископов, чем объяснить встреченный им по­всюду благоприятный прием в проведении столь важно­го национально-политического предприятия, которое требовало   обыкновенно   громадного  напряжения   и встречало непреодолимые затруднения, как скоро каса­лось славян, — это остается и до сих пор не совсем ясным. Во всяком случае, нельзя всего объяснить случайно сло­жившимися благоприятными обстоятельствами, несо­мненно, Стефан и сам умел подготовлять подобные об­стоятельства. Прежде всего, основывая архиепископию в Гране и епископию в Калоче, он мало считался с притяза­ниями Пассавской епископии, а скорей восстанавливал прежнюю Мораво-Паннонскую архиепископию, которая была реальным фактом и в сознании местного населе­ния, и с точки зрения церковного предания. В этом отно­шении задуманное Стефаном дело могло казаться гораз­до легче, чем то, что провел Рожер. Стефан решился про­сить у папы королевского венца, который бы давал ему право устроить независимую Церковь. К сожалению, мы лишены возможности проследить мотивы и судить о по­дробностях этого крупного переворота в судьбе Венгрии. Когда посланец Стефана епископ Астрик прибыл в Рим, престол св. Петра занимал друг Отгона III ученый Гер­берт, принявший имя Сильвестра П. Есть рассказ, что в то же самое время шла речь о наделении королевским вен­цом польского князя Болеслава Храброго и что для него уже была приготовлена в Риме корона. Так как по отно­шению к Болеславу поставил препятствие Отгон III, то корона дана была епископу Астрику для Стефана. Эта ко­рона составляет и по настоящее время один из драгоцен­ных венгерских государственных памятников и тщатель­но хранится в музее.

Вместе с короной обычай усвоил употребление при священном акте коронования еще других принадлежнос­тей нарядных выходов и церемоний. Таковы фелонь, или мантия, вышитая королевой Гизелой и принесенная в дар церкви в Альбе, и скипетр. В 1000 г. 15 авг. Стефан венчал­ся в Гране королевским венцом. Хотя с тех пор Венгрия сделалась вполне католическим государством и вошла в сферу влияния Западной империи и латинской Церкви, но есть некоторые следы и византийских влияний. Так, изве­стно, что много угров жило в Константинополе и что для них была построена в столице Восточной империи цер­ковь. Так, византийские архитекторы и художники были приглашены в Венгрию и строили здесь церкви и монас­тыри. В Весприме был устроен греческий монастырь для женщин, одаренный королем доходными статьями и при­ношениями.

За смертию св. Стефана в 1038 г. открывается продол­жительный период внутренних смут, вызванных главнейше борьбой национальной партии с иноземцами, во главе коих стояла королева-вдова, по справедливости за­служившая всеобщую нелюбовь в Венгрии. Мы обойдем этот период, не имеющий ближайшего отношения к на­шему предмету, и остановимся на выяснении причин, приведших Византию к непосредственным сношениям с утрами. Это произошло в конце XI в., незадолго до вступ-ления на престол Алексея Комнина. Королевский пре­стол занял в 1077 г. Ладислав, сын Гейзы, героическая фи­гура венгерской истории, давший Венгрии прочную организацию и указавший ей новые политические пер­спективы. Не принимая никаких на себя обязательств в происходившей тогда борьбе между светской и духов­ной властью, король Ладислав воспользовался этим вре­менем для того, чтобы открыть для Венгрии доступ к мо­рю и таким образом вступить в торговую конкуренцию и в борьбу за политическое преобладание на Адриатичес­ком море с тогдашней владычицей Адриатики Венецией и с ее союзницей Византией. На пути между Венгрией и заветной целью ее стремлений к морю находилось сла­вянское владение, занятое хорватским племенем, где в тс > время также были живы освободительные и преобразо­вательные идеи и где князь Звонимир, получив от папы Григория VII королевский венец (1076), задумывал выве­сти свое княжество из скромного положения, в котором оно доселе находилось. Но широкая политическая цель достигнута была не славянами, а их соперниками. У пер­вых преобладали центробежные стремления и недоста­вало понимания общих интересов. Когда по смерти Зво-нимира в 1089 г. в Хорватии начались кровавые раздоры из-за власти, королева-вдова, сестра угорского Ладислава, пригласила своего брата на помощь. Тогда Хорватия между Савой и Дравой подпала власти более сильного и более счастливого ее соседа, и таким образом для Венг­рии открылся доступ к Далмации и берегам Адриатики, где тогда делили власть греки и венецианцы. С тех пор (1091) началось единение между угорской короной и ко­ролевством Хорватией, единение, и до сих пор, однако, не спаявшее столь противоположных элементов. Король Ладислав, присоединив к своему титулу звание герцога Кроации, на первых порах дал завоеванной стране от­дельное управление, назначив управлять ею своего пле­мянника Альмоша.

Венгрия многим обязана св. Ладиславу. Он нанес пора­жение половцам и печенегам и обезопасил свою страну от их нападений, умело воспользовался борьбой Григория VII с императором Генрихом IV для церковной организа­ции Венгрии на национальных началах. Он не оставил прямого потомства в мужском поколении, дочь его по имени Пирошка была в супружестве с императором Иоан­ном Комнином. По его смерти в 1095 г., когда перед Венг­рией стоял для разрешения важный вопрос о роли, какую она должна принять в крестовых походах, власть перехо­дила к его племянникам Коломану и Альмошу.

Период, когда неорганизованные отряды крестоносцев начали показываться на границах Угрии, угрожал большими затруднениями только что вступившему на престол Коломану. Этот государь, мало возбуждавший со­чувствия в современниках, некрасивый физически, суро­вый и тяжелый в обхождении, тем не менее по своим го­сударственным заслугам занимает важное место в исто­рии. Он предназначен был своим отцом и дядей Гейзой к духовному званию, получил широкое образование и от­личался любовью к чтению книг. Одним из первых его дел был поход в Хорватию, куда призывал его Альмош для усмирения народного движения. Одержав решительную победу над повстанцами, Коломан положил принять ре­шительные меры к окончательному присоединению к Венгрии завоеванной страны. С тем вместе вырастали притязания Коломана. Уже и в то время для Венгрии на­зрел вопрос об открытии свободных путей к Адриатике. Хорватские князья не могли до конца выполнить этой культурной и политической миссии и должны были по­ступиться ею в пользу угров: соревнование между балкан­скими народами из-за доступа к Адриатическому морю обнаруживается, таким образом, весьма рано, и с давних пор победа ускользала из рук славян. Далматинское побе­режье, на котором сталкивались итальянские, славянские и норманнские интересы, представляло и в конце XI в. боевой пункт для обнаружения разнообразных полити­ческих притязаний. Византийская империя, по крайней мере номинально, удерживала здесь свое историческое право; но, не будучи в состоянии за недостатком флота защищать берега Далмации от норманнов, Византия до­пустила утвердиться в некоторых приморских городах Венецианской республике, которая, состоя в торговом и политическом союзе с империей, имела задачей не допу­скать в Далмации чуждого политического влияния. Мож­но думать, что Византия и Венеция мало оценили опас­ность со стороны угров и не оказали достаточной под­держки славянам в их борьбе с притязаниями короля Коломана. После того как несколько далматинских городов сдались Коломану и он мог считать прочным свое по­ложение на море, Венеция легко пошла на уступки и пре­доставила даже свои корабли для заморской экспедиции угров, которые перебрались в Южную Италию и овладе­ли городом Бриндизи. Здесь в первый раз угры подали ру­ку королю Сицилии Рожеру и был заключен брак между дочерью Рожера и Коломаном. Несмотря на серьезную опасность со стороны крестоносных отрядов, проходив­ших через Угрию, Коломан не был увлечен в общий по­ток. В этом нужно искать объяснение политического ус­пеха, достигнутого Венгрией при Коломане. Так как уп­равлением Альмоша не были довольны в Хорватии и так как Коломан составил план более реального соединения Далмации и Хорватии с Венгрией, то он и посвятил свои средства на выполнение этой вполне национальной за­дачи. С большим политическим тактом примирил он с угорской властью влиятельные и большие города Сплет и Зару, заручившись расположением местного духовенст­ва, которому были предоставлены льготы, и гарантируя городским общинам их муниципальные права и торго­вые преимущества. Король обязался притом не увеличи­вать налогов и не вводить в города венгерских войск, за исключением небольшого гарнизона в кремль. Чтобы придать соединению Хорватии и Далмации с Венгрией внешнее выражение, Коломан венчался от руки Сплет-ского архиепископа Кресценция хорватской короной и принял титул короля Хорватии и Далмации (1102). Либе­ральная политика Коломана по отношению к Хорватии и изданные им по случаю присоединения к Угрии подчи­ненных стран акты служили мотивами для освободитель­ных стремлений славян от мадьярских стеснений.

Выросшая в лице Коломана важная политическая сила на северозападной границе империи побудила царя Алексея искать сближения с утрами. За Иоанна, сына Алексея, была выдана угорская принцесса Пирошка, дво­юродная сестра Коломана, которая в Византии получила имя Ирины. В последние годы Алексея и при Иоанне под­держивались добрые отношения между империей и Венгерским королевством, хотя для Венеции было весьма Трудно привыкнуть к тем ограничениям, какие для нее вытекали из приобретения Венгрией господства в Далма­ции. При наступивших за смертию Коломана (1114) сму­тах в Венгрии для империи открывалась возможность возвратить утраченное влияние в Далмации, но до открытой войны не доходило, хотя в Константинополе встре­чали приют князья-изгои, изгнанные из Венгрии, таков ослепленный Альмош и его сын Бела. Преемник Колома­на, сын его Стефан II, не мог безразлично относиться к тому, что в Византии находили убежище венгерские вы­ходцы, вместе с тем подготовлялись поводы к столкнове­ниям из-за Далмации. В 1128 г. в первый раз началась вой­на, продолжавшаяся два года. Главные столкновения про­исходили на юге от Дуная, близ Белграда и Браничева, и не имели решительного значения. Исторический инте­рес угорско-византийских сношений заключается в том, что венгерские короли обнаружили в это время весьма определенную тенденцию подчинить своему политичес­кому влиянию Балканский полуостров. С большим поли­тическим тактом и с глубоким пониманием современных событий угорские короли нашли возможным сблизиться с сербами, естественными соперниками империи, и, с другой стороны, найти поддержку для своих антивизан­тийских планов в Германской империи, с которой чрез брак дочери Белы Слепого Софии угорская королевская семья породнилась с Гогенштауфенами (13).

Выяснить историческую роль Сербии в тот период, ког­да в борьбе за влияние на Балканском полуострове начи­нает принимать деятельное участие большинство тогдаш­них европейских государств, составляет весьма сущест­венную задачу нашего изложения. Это в особенности поучительно для освещения переживаемых нами полити­ческих осложнений, в которых легко определить в глав­нейших чертах те же этнографические элементы и те же политические и вероисповедные мотивы. Так как вместе с тем занимающий нас период имеет в истории сербского народа исключительное положение по своей важности ипо значению для всего средневекового исторического раз­вития, то представляется необходимым сообщить здесь хотя бы в общих чертах добытые наукой результаты. В ис­тории южных славян после разгрома Болгарии императо­ром Василием II наступает значительное ослабление сил и понижение организаторской деятельности. Это тем более неблагоприятно отразилось на всем последующем разви­тии, что в соседстве с южными славянами образовались новые политические организмы, которые стали стремить­ся к захвату влияния в сферах, бесспорно принадлежав­ших южным славянам, и которые без труда занимали на Балканах слабо защищенные позиции. Нужно при этом открыто признать, что мадьярским королям, норманн­ским герцогам и венецианским дожам легче доставались победы и утверждение их влияния на Балканах, чем сла­вянским князьям Зеты, Расы или Хорватии, которых анти­византийская политика лишала самой естественной под­держки из Восточной империи. Нельзя также не отметить, что рядом с Робертом Гвискаром, Боемундом и Рожером II, с одной стороны, и с королем Коломаном — с другой, ис­тория южных славян не может представить столь же даро­витых, не лишенных творческих способностей, хотя и ма­ло стеснявшихся нравственными мотивами и обязательст­вами деятелей.

Нельзя не видеть, что Болгария в это время имела уже позади блестящий период, а Сербия только подготовля­лась выступить на широкое историческое поприще. Эта разность в периодах развития должна быть особенно подчеркнута и потому, что сербский народ более был вы­двинут на северо-запад и соприкасался с западными госу­дарствами, в особенности же в период образования серб­ской государственности должно приписывать большое влияние тому обстоятельству, что значительная часть этого племени жила на территории, зависевшей в цер­ковном отношении от Рима, а в политическом находив­шейся в сфере влияния Западной империи. В настоящее время выдвигается изучением тот факт, что организация сербской государственной жизни подготовляется в двух центрах и что нужно различать в истории XI в. по край­ней мере две династии. Во-первых, к самостоятельной жизни стремится приморская, или береговая, область Ад­риатики, населенная сербами: Диоклея (Зета), Травуния и Захлумье. Во-вторых, была еще колыбель сербов на мате­рике, в загорной области, в Старой Сербии, или Раса. Здесь в конце XI в. получил преобладание род Неманей (14), которому удалось счастливыми войнами с Византией за­воевать такое положение, что в эту область перенесено было главное историческое русло и здесь образовался центр политической жизни сербов. В береговых облас­тях писатели упоминают о стоящих во главе княжений архонтах, монархах и эксархах. Папа Григорий VII, не пренебрегая никакими средствами для усиления своей силы в борьбе с императорами, пожаловал королевский венец тогдашнему представителю династии Воислава, Михаилу.

Между тем те князья, которые владычествовали над сербами континентальными, или загорными, у тех же пи­сателей носят славянское наименование великих жупа­нов, а находящиеся под ними удельные князья называ­лись жупанами. Центром области, где утвердилась в кон­це XII в. династия Неманичей, была долина Рашка при нынешнем Новибазар. Княжеский род распадался на вет­ви, или партии, из коих одна имела поддержку в Визан­тии, другая в Венгрии, отсюда постоянная смена великих жупанов. Охваченная со всех сторон византийскими вла­дениями, Раса могла расшириться лишь на счет империи, и, следовательно, весь процесс усиления Неманичей не­посредственно входит в историю Византии. Антивизан­тийская политика Сербии открывала в ней благоприят­ный доступ для католической пропаганды.

Проследить отношения Восточной империи к примор­ским сербам чрезвычайно трудно за отсутствием источни­ков. Нельзя установить ни хронологии, ни последователь­ности между разными именами князей и королей. Борьба претендентов была причиной вмешательства в сербские дела или жупанов Расы, или византийских наместников из Драча. Но более света дает история восточных сербов, и особенности при Иоанне Комнине, который и в направле­нии северо-западной границы принял наступательное движение. При дворе царя всегда находилось несколько выходцев из Сербии, которые при благоприятных обстоя­тельствах с поддержкой императора могли давать жела­тельное для Византии направление сербским делам и вме­сте с тем давать преобладание в Сербии тем, кто придер­живался партии императора. Усиление центральной власти в Расе начинается с Уроша I, который считается ро­доначальником Неманичей. Он имел многочисленную семью, и его дочь была замужем за Белой Слепым, чем можно объяснить, что Сербия была вовлечена в политику Венгрии. В связи с тем же обстоятельством стоит присое­динение Босны к Угрии (1137). При царе Иоанне Комнине политический рост сербских жупанов только мало-помалу намечается, при царе Мануиле он получает более яркое выражение.

 

Глава X

 

ВОСТОЧНЫЕ ДЕЛА

 

Самым выразительным указателем изменившегося по­ложения дел на Востоке было то, что Константинополь пе­рестал быть угрожаем нападением со стороны засевших в Никее сельджуков и что иконийский султан, сильно стес­ненный крестоносцами и греками, не внушал более гроз­ной опасности. И царь Алексей, и сын его Иоанн Комнин поставили себе на Востоке определенные цели: очистить Малую Азию от турок и возвратить империи занятые крес­тоносцами области в Сирии и Палестине. В этом отноше­нии за всеми царями Комнинами нужно признать живое чувство и верное понимание насущных потребностей государства, которые в XII в. сосредоточивались на восточ­ной границе.

Но фактически на Востоке владения империи огра­ничивались береговыми областями, так как почти вся внутренняя часть малоазийского материка принадлежа­ла или сельджукам, или крестоносцам, или армянам. Са­мым крайним владением на севере было расположенное по Черноморскому побережью княжество Трапезунт, уп­равляемое знатным в империи домом Гавров. С юго-вос­точной стороны империя владела еще обширной Фра-кисийской фемой, но вся Анатолика была уже захвачена турками, отсюда они делали легкие завоевания и опусто­шения по течению Меандра. Южней Фракисийской фе-мы империя держала в своей власти еще приморскую об­ласть Ликию и Памфилию с городами Силей и Атталия, а далее на юго-восток начинались снова турецкие и армянские владения.

Первой заботой Иоанна было предохранить культур­ные имперские области против хищнических наездов сельджуков, утвердившихся в Иконийском султанате. В этом смысле нужно рассматривать его поход весной 1119 г., имевший целью город Лаодикею и спустя не­сколько времени затем Созополь, уже находившийся вне границ империи. После удачного занятия этой важной крепости Иоанн обратился на юг и с успехом произвел несколько военных операций в области Атталии, имея целью обезопасить сношения с Памфилией. К большому счастию для царя Иоанна, политическое значение Ико-нийского султаната сильно изменилось. Прежде султан Икония распространял свою власть на многих местных владетелей и эмиров, которые признавали свою от него зависимость. Движение крестоносцев и последовавшие затем перемены в Сирии поколебали указанный порядок отношений. Прежде всего этому способствовало образо­вание отдельного княжения с центром в Малатии (Мелитена) под главенством рода Данишмендов. По смерти султана иконийского Кылыч-Арслана в 1107 г. значение этого султаната пало вследствие раздоров между его сыновьями. В то время как старшие сыновья Шахин-шах, Араби и Масуд спорили из-за обладания султанатом, младший Тогрул-Арслан вместе с матерью основал гос­подство в Мелитене. Шахин-шах захватил в плен своего брата Масуда, который, однако, успел освободиться из за­ключения и получил содействие в борьбе с братом от Да-нишменда Гази III. Вследствие последовавшего затем пе­реворота Шахин-шах был убит. Хотя Масуд и Гази III за­ключили между собой узы родства, но все же не решались выступить открыто против империи. Антивизантийское движение обнаружилось в Армении и исходило от Тогрул-Арслана, владетеля Малатии. Об нем известно лишь в самых общих чертах, что оно отразилось на черномор­ских владениях империи, побудило дуку Трапезунта Кон­стантина Гавру начать поход, окончившийся полным его поражением и пленом. Это происходило почти в то же время, как царь Иоанн предпринимал меры по очище­нию от турок фемы Фракисийской и Памфилии (1118— 1119). Для дальнейших видов императора к освобожде­нию Малой Азии от сельджуков иконийского султана бы­ло весьма важно то обстоятельство, что между сыновьями Кылыч-Арслана и Данишмендом Гази III возникли раздо­ры, которые позволили императору выступить с более решительными мерами в его азиатской политике. Осо­бенно было благоприятно то, что Данишменды обрати­лись на восток и начали расширять свои владения похо­дами в Армению и Северную Сирию. Первым шагом, обеспечивавшим дальнейшие успехи, было занятие Ма­латии, которая была во владении младшего из сыновей Кылыч-Арслана, Тогрула. Когда осажденная Малатия из­немогала от голода, Тогрул-Арслан обратился за помо­щью к латинянам (1124), но голод заставил жителей от­крыть ворота Гази III, который с тех пор стал твердой но­гой в верхнем течении Евфрата. Между тем вследствие поднявшейся смуты в Иконии был лишен власти Масуд и искал поддержки в Константинополе. Ему был оказан лю­безный прием, дана просимая помощь, и таким образом начавшаяся в султанате смута нашла поддержку в империи. Правда, непосредственные выгоды извлечены были из этого положения дел только Данишмендами, но, когда Гази III простер свои завоевания на юг и стал прибли­жаться к Киликийским горным ущельям, где нанес силь­ное поражение антиохийскому князю Боемунду II, царь Иоанн нашел момент благоприятным, чтобы выступить против чрезмерных притязаний турецкого эмира. Хотя византийские историки Киннам и Никита Акоминат очень скупо освещают восточную политику царя Иоанна, но благодаря недавно изданной хронике Михаила Си­рийца (1) мы имеем возможность понять, как занят был император на протяжении 1130— 1135 гг. восточными дела­ми. Так, в 1130г., после трагической смерти князя Боемунда, царь отправился в поход против турок. В связи с этим походом упоминается о заговоре против царя, во главе которого стоял любимый его брат севастократор Исаак, которому он всего более был обязан при вступлении на
престол. После раскрытия заговора Исаак убежал к султа­ну иконийскому и подстрекал его к войне с империей. Это вообще весьма любопытная в истории Византии фи­гура, оставившая разнообразные следы как необуздан­ных увлечений, так и просвещенного ума. После бегства из Константинополя он долгое время проживал в Азии, в
Сирии и Палестине, при дворах мусульманских и христи­анских государей, везде подстрекая к войне против Иоан­на и ища себе союзников, с помощью которых замышлял завладеть императорским престолом.

Зиму 1130/31 г. севастократор Исаак вместе с трапе-зунтским дукой Гаврой и иконийским султаном проводи­ли у эмира Гази III Данишменда, откуда он переправился к князю Армении Льву, где старший сын его Иоанн вступил в брак с дочерью князя, наконец, после ссоры со Львом снова прибыл в Иконии. Везде Исаак пытался подготов­лять враждебное настроение против своего брата и ста­вил ему затруднения даже в Константинополе, где имел сильную партию. В 1132 г. предпринят был поход против Данишменда Гази, ближайшей целью был Кастамон в Па-флагонии, откуда турки тревожили византийские владения. На этот раз действия царя увенчались полным успе­хом, он распространил свою власть до реки Галис и за­ключил отдельные соглашения с эмирами Амассии и Гангр. По возвращении в столицу он имел триумфальную встречу. Скромность не позволила Иоанну сесть на приго­товленную для него серебряную колесницу, он шел пе­ший, а на колеснице была помещена икона Богородицы. Дошедший до Константинополя слух, что Кастамон снова взят турками, заставил Иоанна снова начать поход. Во время отсутствия царя (1134) умерла супруга его венгерка Ирина, и это заставило его прекратить движение вперед и вернуться в столицу. Прерванная на время война продол­жена была с большим успехом, чему способствовала и смерть Гази, который перед кончиной был возведен кали­фом в звание мелика, или царя. Преемник Гази, сын его Мухаммед, должен был усмирить восстание братьев и за­няться утверждением своей власти. Кроме того, Иоанну удалось расторгнуть союз иконийского султана с Даниш-мендами, и на этот раз в византийском войске был вспо­могательный турецкий отряд, прибыв к городу Гангры. Позднее время года и измена союзников, которые по при­казанию Мухаммеда ушли из византийского лагеря, побу­дили царя на этот раз не приступать к осаде, но так как зимняя стоянка в этой холодной местности тоже внушала опасение, то после некоторых колебаний вновь Гангры были окружены греческим войском. Мусульмане вступили в переговоры насчет сдачи города, а император не наста­ивал на суровости условий. Желающим было предостав­лено свободно выйти из города, и, как говорит Киннам, большинство вступило в византийскую службу. Гангры со­ставляли важную крепость в эмирстве Данишмендов. По­сле перехода этой крепости в руки императора положе­ние дел на северо-восточной границе значительно изме­нилось в пользу греков. Совершенно понятно отсюда намерение царя перенести наступательные действия в другую сторону.

Изучая восточную политику Иоанна Комнина, мы должны отметить в ней особенную последовательность и целесообразность и исключительную способность ис­пользовать на благо империи историческую обстановку. Каждый шаг был им хорошо обдуман и соразмерен с об­щим планом. Это впечатление выносится именно из рас­смотрения его походов в Киликию, из сношений с ар­мянскими княжествами, отделявшими империю от вла­дений крестоносцев в Сирии и Палестине, и, наконец, из его успехов в Сирии. Историк эпохи Комнинов Никита Акоминат, прекрасно осведомленный насчет политичес­ких планов Иоанна, неоднократно высказывался, что за­ветной мечтой царя было возвращение Антиохии и Ие­русалима и Месопотамии и что с этой целью он сообра­зовал все свои действия на Востоке. Эта мысль особенно рельефно выражена историком в предсмертной речи царя, сказанной в лагере во время последнего похода его в 1143 г. (2)

«Мои планы не ограничивались занятием Сирии, я за­мышлял более важное дело. Мне хотелось спокойно омыться в водах Евфрата и обильно зачерпнуть из его вод, а также повидать и реку Тигр и рассеять неприяте­лей, как утвердившихся в Киликии, так и в занятых му­сульманами странах. А затем мечтал бы перелететь, как орел, и в самую Палестину, где Христос своею смер-тию восстановил нашу падшую природу, распростерши руки на кресте... чтобы сокрушить врагов, которые овла­дели Гробом Господним. Но моим надеждам судьбами Про­мысла не суждено было осуществиться».

Подобно царям лучших византийских периодов, Ио­анн провел в походах почти все свое царствование, мало оставался во дворце и предпочитал жить в военном лаге­ре. Наступательному движению его против арабов и кре­стоносцев содействовало передвижение этнографичес­ких элементов, вызванное частью первым крестовым походом. Еще в XI в. в политических соображениях ви­зантийские цари наделяли некоторых владетелей собст­венной Армении провинциями и городами в империи, заставляя их в то же время отказываться от владетельных прав в Армении. Таковы были князья Васпурахана из рода Ардзруни, Иоанн Сеннакерим и Дереник, основавшиеся в области с городами Севастия, Ларисса, Абара, т. е. в горной стране при верховьях Галиса и Евфрата. Почтенные титулом магистра, бывшие владетели Васпурахана привели с собой большую колонию соотечественников и основали здесь густое армянское ядро. Спустя некоторое время владетель Ани из фамилии Багратидов, Какиг II, принужденный поступиться в пользу Константина Мономаха своими наследственными землями, получил в удел несколько имперских городов в феме Каппадокия и Харсианы. С течением времени продолжалась волна передвижений из Армении, за владетельными лицами пошли их бояре и землевладельцы. Так, некто Абелхариб получил в удел Тарс и Мопсуестию, а магистр Григорий наделен землями в феме Месопотамия. Переселение армян с конца XI в. продолжало еще более усиливаться вследствие напора турок-сельджуков. Для армян открыта была возможность селиться в Киликии, куда в конце столетия они переселились в большом числе. Весьма любопытно отме¬тить, что армяне легко уживались и в областях, занятых турками, и что в период первого крестового похода они были распространены в Сирии, Киликии и Каппадокии — под собственными князьями, стоявшими в номинальной зависимости от империи (3). Движение крестоносцев произвело значительную перемену в положении армянских полузависимых князей. Часть их была или подчинена франками, или лишена их владений, часть могла удержать независимость лишь при помощи византийского царя, у которого искали покровительства армянские владетели. В особенности следует обратить внимание на армянских князей в Киликии и Северной Сирии.

Когда крестоносцы подходили к Эдессе, там правил армянин Торос, назначенный на это место дукой Антиохии. Он искусно пользовался обстоятельствами и удержался в Эдессе продолжительное время, он был там в 1094 г., когда город был взят эмиром алеппским Тутушем. Христиане утвердились в этом городе не ранее 1098 г., и притом посредством обмана и клятвопреступления Балдуина, брата Готфрида Бульонского. Но нас ближайше может занимать судьба той линии армянских владетелей, которая утвердилась в Киликии и происходила из Багратидов-Рупенов, владевших Тавром и большой дорогой из Кесарии в Аназарб. Во время движения крестоносцев здесь был владетелем Константин, который оказал им разные услуги и был награжден званием барона. Преемником его был Торос, который разорвал сношения с империей, желая иметь опору в латинских княжествах. Его брат и преемник Лев был современником Иоанна Комнина. Он расширил свои владения присоединением городов Тарса, Аданы и Мопсу-естии и значительно усилил свое княжество на счет турок и латинян. С 1135 г. Киликия сделалась театром ожесточенной войны. Лев должен был защищаться против антиохийского князя Раймонда Пуатье, которого поддерживал иерусалимский король, и в то же время обороняться против турок. При таких обстоятельствах вступает на сцену царь Иоанн Комнин.

Предпринятый им в конце 1136г. поход в Киликию был серьезным и хорошо обдуманным предприятием, которое потребовало больших издержек. Любопытно отметить, что в этом походе упоминается участие флота, о котором так редко стала говорить летопись. Поход был подготовлен и с дипломатической стороны, так как приняты были в соображение противоположные интересы турецких, армянских и христианских владетелей, оспаривавших господство в Киликии и Сирии. Ближайше имелось в виду занять важные города: Аназарб, Таре, Адану и Мопсуестию, находившиеся в то время во владении князя Малой Армении Льва, который был в союзе с графом Эдессы. Рядом удачных военных дел византийцы одержали верх над армянским князем, следствием чего было полное подчинение страны и сдача Льва и его сыновей Рупена и Тороса на всю волю царя. Пленники были отправлены в Константинополь, где и окончили жизнь, за исключением Тороса, спасшегося бегством. Результатом этого похода, который весьма недостаточно освещен летописью, было то, что владения империи стали теперь соприкасаться с границами Антиохийского княжества и перед царем Иоанном яс­но определилась задача по отношению к латинским завое­ваниям, сделанным во время крестового похода.

С точки зрения царя Алексея, равно как и его преемни­ка, Антиохия составляла неотъемлемую часть империи, со­гласно договору, заключенному с сыном Роберта Гвискара Боемундом.

Достигнутый в Малой Армении успех открывал царю Иоанну полную возможность непосредственно затем по­ставить вопрос об Антиохийском княжестве. Особенные обстоятельства благоприятствовали планам царя. В 1130 г. князь Боемунд II трагически погиб в войне с турками. После него остались малолетняя дочь Констанца и княги­ня — вдова Алиса, дочь иерусалимского короля. Желая ов­ладеть властью в княжестве, Алиса вступила в переговоры с эмиром Мосула Зенги, которому скоро затем предстоя­ло играть важную роль на Востоке; но решительные меры иерусалимского короля Балдуина II, вступившего в Анти-охию, положили предел интригам честолюбивой вдовы, которая принуждена была удовольствоваться небольшим уделом с городом Лаодикеей. Преемник Балдуина, король Фулько, нашел способ предохранить наследницу Анти­охийского княжества от притязаний матери ее тем, что нашел ей жениха в лице французского владетельного графа Раймонда Пуатье. Но в то же самое время вдова ан-тиохийского князя нашла способ сообщить царю Иоанну Комнину о своем плане брачного союза между наследни­цей Антиохийского княжества и одним из царевичей — сыновей Иоанна. Нет сомнения, что в Константинополе весьма охотно принято было это предложение, и, может быть, в связи с ним следует рассматривать поход, о кото­ром мы говорили выше. Раймонд Пуатье своим немедлен­ным согласием отправиться на Восток и принять сделан­ное ему предложение расстроил надежды царя Иоанна на соединение Антиохии с империей и, кроме того, нанес оскорбление его сюзеренным правам. Здесь не может ид­ти речь об известной присяге, какую давали Алексею Комнину почти все вожди по отношению к завоеваниям старых владений империи, временно отошедших к тур­кам: феодальные отношения Антиохии к империи осно­вывались на договоре с Боемундом 1108 г., когда этот по­следний дал Алексею присягу на верность и получил в ка­честве лена Антиохию и некоторые области Эдесского графства. Нужно думать, что Иоанн придавал широкое значение своим правам и что, с его точки зрения, даже Иерусалим должен был, как прежняя область империи, считаться его леном.

Таким образом, продолжение похода в Северную Си­рию не только соответствовало исконным притязаниям империи, но и могло оправдываться исключительными обстоятельствами, в каких находились латинские владе­ния. На границах христианских княжеств возникла в это время грозная сила в лице эмира Мосула, Имад ад-дина Зенги, зависевшего первоначально от иконийского султа­на, а потом достигшего широкого распространения своей власти и независимости. Пользуясь слабостью христиан­ских княжеств, он овладел многими соседними городами на Евфрате, между прочим Алеппо и Гамой, и нанес неод­нократные поражения графу триполийскому и королю ие­русалимскому. В то время как Зенги имел явный перевес над латинскими княжествами с юго-восточной стороны, с севера подходила победоносная армия византийского ца­ря. Греки подошли к Антиохии в августе. В это время князь Раймонд по просьбе иерусалимского короля находился в походе против турок и с большим трудом мог попасть в Антиохию, уже окруженную греками (29 авг.). Нельзя ска­зать, что Иоанн нашел здесь большое сопротивление; на­против, все заставляет думать, что в Антиохии была значи­тельная партия, искавшая сближения с императором. Эта партия побудила правительство начать переговоры с Ио­анном. Раймонд соглашался сдать город и признать импе­ратора своим сюзереном, но ставил условием, чтобы за ним было сохранено право на управление княжеством. Но как император требовал безусловной сдачи, то перегово­ры несколько затянулись. В конце концов Раймонд должен был явиться в лагерь, дать императору присягу на верность и вместе с тем обязаться немедленно предоставить царю доступ в Антиохию, когда бы того ни потребовали обстоя­тельства. С своей стороны император обязывался не при­соединять к империи Алеппо и другие окрестные города, если они будут взяты от турок, а присоединить их к Антиохийскому княжеству. Это происходило в 1137 г.; импера­тор удовлетворился достигнутым соглашением, по кото­рому Антиохия и принадлежавшая к ней область поступи­ла в зависимость империи. Удаляясь в Таре на зимовку, царь выразил желание на следующий год приступить к по­ходу против турок совместно с антиохийскими войсками и попытаться овладеть теми городами, которые, согласно договору, должны быть присоединены к Антиохии.

Весной 1138 г. князь Антиохии и граф Эдессы вместе с тамплиерами соединились с Иоанном для общего похода. Цель движения был Алеппо. Приняты были все меры пре­досторожности, чтобы обмануть бдительность Зенги, кото­рый осаждал Эдессу в то время, как христиане подошли к Алеппо. Но город оказался достаточно защищенным, так что Иоанн не решился начать правильную осаду и отсту­пил. Союзники успели взять несколько других турецких го­родов и крепостей в Северной Сирии[31], но к концу мая нео­жиданно была снята осада с важной крепости Шейзара, или Сезера, — обстоятельство, тем более не поддающееся объ­яснению, что поход союзников возбудил полное смущение среди мусульманских владетелей Сирии. Известно, что Зен­ги не решался с малыми силами выступить против христи­ан и просил помощи у калифа, который с своей стороны далеко не был расположен помогать своему сильному вас­салу. По свидетельству арабского историка (4), Зенги успел тем временем поселить вражду между христианами. Трудно было бы проверить это известие, но нет сомнения, что му­сульманский мир не мог оставаться безучастным зрителем нового поворота дел в Сирии. С одной стороны, султан иконийский Масуд начал угрожать Киликии нападением на Адану, с другой — получен был слух о движении вспомогательных отрядов из Багдада, наконец, эмир Кара-Арслан шел на помощь Зенги из Месопотамии. Все эти обстоятель­ства должны объяснять решение царя заключить соглаше­ние с эмиром Сезера, по которому последний уплатил зна­чительную сумму денег и, кроме того, шелковые ткани, драгоценный, украшенный рубинами крест и стол — пред­меты, захваченные после битвы при Манцикерте в лагере Романа Диогена. Но здесь обнаружилось полное охлажде­ние между царем и его вассалами, в особенности заслужи­вает порицания поведение графа Иосцеллина, желавшего поссорить царя с Раймондом Пуатье. В июне 1138г. Иоанн подошел к Антиохии. На этот раз он воспользовался своим правом сюзерена и торжественно вступил в город, где имел пребывание в роскошном дворце, окруженный военной свитой. Недовольный князем Раймондом и желая теперь осуществить феодальное право фактического господства над Антиохией, он на собрании чинов княжества в присут­ствии Раймонда и Иосцеллина указал на свои заслуги в пользу Антиохии, изложил результаты военных предприя­тий весной текущего года и потребовал передачи ему го­родского кремля, дабы он мог свободно располагать досту­пом в город и устроить в нем склад припасов для предпола­гаемых военных мер против Алеппо и других турецких городов. Хотя Иоанн действовал и говорил с сознанием своего права, но при исполнении заявленного им требова­ния встретились затруднения. Прежде всего Раймонд по­просил дать ему срок для переговоров с королем иеруса­лимским; затем граф эдесский, питая глубокое нерасполо­жение к планам Иоанна Комнина, возбудил движение в городе против греков. Так как царь не мог этого предвидеть и оказался не подготовленным к потушению начавшегося в городе бунта, то он нашел благоразумным не настаивать на своем требовании и приказал объявить, что оставляет го­род. Нет сомнения, что царь хорошо понимал, откуда про­исходила главная причина движения в городе, но на этот раз, не находя целесообразным полный разрыв со своими союзниками, он принял Раймонда и Иосцеллина в своем лагере и простился с ними, не выразив им своих чувств и нерасположения. Император уже в это время пришел к за­ключению, что невозможно достигнуть на Востоке успеха против турок, прежде чем Антиохия и Эдесса не перейдут в фактическое обладание империи.

Хотя поход в Сирию не имел видимых результатов, но он произвел большое впечатление на мусульман, так как это в первый раз после значительного промежутка време­ни византийское войско снова осмелилось пройти Кили-кийские ворота и побывать под Алеппо и Антиохией. Исаак, севастократор, искавший себе союзников между ту­рецкими эмирами и христианскими князьями и интриго­вавший против Иоанна, должен был признать безуспеш­ность своих попыток, так как последний поход сильно поднял на Востоке авторитет Византии, вследствие чего Исаака покинули его приверженцы и он должен был рас­статься со своими честолюбивыми планами и просить у Иоанна прощения[32].

В 1139 г. Иоанн предпринял новый поход на Восток. На этот раз империю тревожили враждебные действия Данишменда Мохамеда, сына Гази III. Громадная террито­рия, занятая этим сельджукским владетелем, с главным городом Сивасом и Неокесарией, позволявшая туркам наносить вред самым населенным областям на реках Риндак и Сангарий, побудила царя идти войной на север по черноморскому побережью. Это был чрезвычайно трудный поход, в особенности по зимнему времени и по гористому положению местности. Когда греки подошли к Неокесарии, появление их произвело ужас в мусульма­нах, тем не менее для осады города и взятия его не было осадного материала. Кроме того, присутствовавший здесь младший сын царя Мануил позволил себе увлечься преследованием неприятеля, что послужило причиной испытанного греками поражения; здесь же изменил ца­рю племянник его, сын севастократора Исаака Иоанн, пе­решедший к мусульманам и принявший их веру. Это по­действовало на царя в нравственном отношении и заставило опасаться, что изменивший племянник ознакомит врагов с состоянием византийского войска. Подобные соображения заставили его снять осаду с Неокесарии. В начале 1141 г. после трудного похода Иоанн возвратился в столицу. Но через год предпринята была новая экспеди­ция, цель которой скрывалась от народа. Объявив сбор войска в Милете и начав движение по течению Меандра, царь неожиданно приказал принять направление на юг и достиг города Атталии. Здесь умер старший сын царя Алексей, который считался наследником престола; скоро смерть постигла второго сына, Андроника, сопровождав­шего на судне тело умершего брата. Несмотря на эти по­тери, глубоко потрясшие царя, он не отменил похода, имевшего целью Антиохию. Там происходили события, имевшие большое значение в истории христианских владений. В апреле 1142г. эмир Алеппо нанес поражение христианским князьям, а Иерусалимское королевство на­ходилось в опасности от соседнего аскалонского эмира. Угрожаемые турками, антиохийский князь и граф Эдессы усиленно просили царя подать им помощь. Но Иоанн, ко­торого предыдущий опыт достаточно научил, как мало можно полагаться на обещания латинян, прежде всего требовал сдачи Антиохии. Весьма вероятно, что в то же время Иоанн был занят мыслью восстановить власть им­перии на Евфрате и для этой цели рассчитывал опереть­ся на сирийский и армянский элемент, господствовав­ший в этих местах. Это действительно было бы гро­мадной важности предприятие, при осуществлении ко­торого мусульманский мир в Малой Азии был бы оконча­тельно отрезан от надвигавшегося с Востока мусульман­ства. Из Атталии имперское войско направилось к Анти­охии. Не доходя до этого города, император потребовал заложников от графа Эдессы, и этот послал к Иоанну свою дочь Изабеллу. К Раймонду Антиохийскому послано требование предоставить в распоряжение царя Анти­охию, в которой он предполагал организовать базу для действий против турок. Это требование в Антиохии воз­будило крайнее беспокойство. В особенности латинское духовенство видело в требовании царя угрозу католициз­му и, отказываясь исполнить его требование, угрожало бунтом в княжестве и изгнанием Раймонда. Когда Иоанну принесен был отрицательный ответ на его предложение, он решился употребить силу и заставить антиохийцев посредством обложения их города согласиться на его требования. Но ввиду позднего времени года Иоанн ото­шел на зимовку в Киликию с намерением возвратиться под Антиохию весной следующего года.

Осень и зиму 1142/43 г. царь занимался подготовкой к решению антиохийского вопроса. Между прочим, он уве­домил иерусалимского короля о своем желании посетить Св. Места, чтобы обдумать меры к освобождению их из рук неверных. Таким образом, Иоанн Комнин был весьма близко к осуществлению заветной мечты Комнинов — возвратить империи занятые латинянами области и из­гнать турок из Палестины. Но вследствие полученной на охоте раны Иоанн умер весной 1143 г., успев назначить преемником себе Мануила.

 

Глава XI

 

НАЧАЛЬНЫЕ ГОДЫ ЦАРСТВОВАНИЯ МАНУИЛА КОМНИНА. ВТОРОЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

 

За смертью царя Иоанна (8 апреля 1143 г.) провозгла­шение младшего его сына Мануила преемником было де­лом царской воли и определенно выраженного на этот счет указания, которое в точности было выполнено вой­ском и бывшими в лагере приближенными умершего царя. Но так как столица не могла остаться безучастной к пере­мене царствования, то настояла надобность принять меры к тому, чтобы в Константинополе новое царствование не встретило затруднений. Великий доместик Иоанн Аксух весьма осторожно выполнил возложенное на него поруче­ние немедленно отправиться в столицу и задержать двух наиболее возбуждавших опасения родственников Мануи­ла: дядю, севастократора Исаака, и старшего брата царя, носившего также имя Исаака.

«Самодержец опасался, чтобы Исаак, услышав о смер­ти отца иузнав, что скипетр передан младшему его бра­ту, не стал противиться и домогаться верховной влас­ти, так как он имел право на престол по своему рожде­нию, находился тогда в столице и проживал в том дворце, в котором хранилась казна и царские регалии».

Иоанн Аксух прибыл в Константинополь еще прежде, чем дошел туда слух о смерти Иоанна, так что он преду­предил всякие попытки со стороны названных лиц к враждебным против Мануила замыслам и подверг их за­ключению под стражу. В то же время Аксух входит в пере­говоры с представителями константинопольского, в осо­бенности софийского, клира и обещает ему именем царя увеличить выдаваемое ему жалованье ежегодно на 200 мин. Так как патриарший престол за смертью Льва Стиппиота (1134—1143) был вакантным, это значительно упрощало дело соглашения правительства с церковными партиями. Таким образом, Мануил был принят в столице весьма благорасположенно и спокойно вступил в управ­ление делами. Первой его заботой было избрание патри­арха. Когда большинство стало склоняться в пользу инока Михаила, жившего в монастыре на острове Оксия, царь изъявил на то свое согласие, а новый патриарх прежде всего должен был приступить к помазанию на царство Мануила. Церковный акт происходил или в конце августа, или в сентябре 1143г. Брат царя Исаак получил свободу по случаю торжества, точно так же и дядя его севастократор Исаак, живший до того в почетном заключении в Ираклии Понтийской. Императору было не более 20 лет от роду, но имя его было уже популярно в войске, так как он участво­вал в походах со своим отцом, приобретя себе извест­ность беззаветной храбростью и мужеством, которое один раз, в деле под Неокесарией, едва не подвергло край­ней опасности византийское войско.

«Юношеское лицо его, — говорит современник, — от­личалось приятностью, и улыбающийся взор заключал много привлекательного. Ростом был высок, хотя не­сколько сутуловат, цвет лица смугловатый. Прибавим, что в его жилах текла венгерская кровь».

В сношениях с людьми Мануил отличался обворожи­тельными качествами и умел привлекать к себе со всех сто­рон симпатии. Самой выразительной чертой царя был его рыцарский обычай, физическая сила и веселый нрав. Он был прекрасный кавалерист и любил похвалиться умени­ем метко бросать стрелу и владеть тяжелым щитом. Как и все Комнины, он не был чужд литературного образования, считал себя большим знатоком в богословии и в Священ­ном Писании и любил принимать участие в богословских спорах. В политике это был западник чистой воды и дово­дил свое увлечение западными обычаями, в особенности рыцарскими турнирами, до крайней степени. Наплыв за­падных охотников на службу империи был громадный, и царь открыл им свободный доступ в армию, в приказы и в придворное ведомство. Внешний блеск и показной лоск отличал придворную жизнь при Мануиле. Для германско­го короля, латинских владетелей и принцев в Св. Земле, равно подолгу живших в Константинополе турецких эми­ров, в Константинополе давались продолжительные пра­здники, зрелища и пиры. Словом, царствование Мануила составляет блестящую страницу истории Византии, но, к сожалению, это и последняя ее оригинальная страничка. Пять или шесть лет спустя после его смерти знаменитый церковный оратор Евстафий Солунский говорил об его времени:

«Кажется, в божественном совете было определено, чтобы со смертию Мануила рушился строй ромэйского царства и чтобы с закатом этого солнца покрыла нас непроглядная тьма!»

Это не есть обычная для византийца риторическая фраза, сказанная лишь для красоты; в самом деле, блеск был чисто внешний и призрачный, по существу же в им­перии времени Мануила было далеко не все благополуч­но. Чтобы до известной степени объяснить положение дел, мы бы сравнили империю Мануйлова времени с пре­красным на вид имением, в котором хозяйство ведется блестящим образом и на широкую ногу, но весь этот блеск покупается на занятые деньги, вследствие чего со смертью хозяина сейчас же наступает полное банкротст­во, в котором наследники не знают, как разобраться. Ро­ковое значение проблемы заключается здесь в мысли на первый взгляд антикультурной: западническое направле­ние политики Мануила было гибельным для Византии. Величайшим несчастием этого блестящего царя было то, что вначале он был ослеплен внешним успехом, даже не­удачу второго крестового похода он склонен был припи­сывать искусству своей дипломатии. Этот призрачный успех окрылил его, и он стал мечтать о широких, можно сказать, фантастических планах — восстановления импе­рии в ее древних пределах. Мысль о соединении под сво­ей властью Запада и Востока составляет отличительную черту внешней политики Мануила. Но, затратив неимо­верные средства на утверждение своей власти в Италии и пожертвовав громадными интересами империи и визан­тинизма в попытках сближения с папством, Мануил про­глядел то, что было для него всего важней и дороже: уси­ление Иконийского султаната, вследствие чего византи­низм должен был испытать крайнее унижение в поражении при Мириокефале. Как мы неоднократно за­мечали уже, константинопольская империя всегда проиг­рывала, если мало обращала внимания на восточные провинции, откуда получала главнейшие материальные средства для своей жизни. Комнины поставили в этом от­ношении последнюю ставку и проиграли ее. Первые дей­ствия юного царя не могли быть выражением заранее вы­работанного плана и представляют некоторую неопреде­ленность. Как и следует думать, не могли быть забыты неприятные впечатления, вынесенные из похода под Ан-тиохию, где антиохийский князь и граф эдесский обнаружили столько злой воли и так обманули доверие его от­ца. Раймонд простер свои враждебные отношения к им­перии до того, что погнался вслед за отступающим Ману-илом и завладел некоторыми византийскими укреплени­ями   в   Киликии.  Для   Мануила   было   весьма   важно восстановить сделанные в Киликии завоевания и дать урок антиохийскому князю. Эта задача без труда была вы­полнена испытанными в военном деле вождями: Димит­рием Враной, отправившимся к Сирии с флотом, и Про-сухом, назначенным во главе сухопутных сил и имевшим под своей командой братьев Контостефанов, Иоанна и Андроника. Обе части с успехом выполнили задачу: фло­том опустошены приморские владения Раймонда, сухо­путное же войско прошло из Киликии, изгнав антиохий-ские гарнизоны из занятых ими мест, и достигло до са­мой Антиохии. Впрочем, положение Антиохийского княжества и без того становилось весьма критическим, когда осенью 1144 г. эмир Мосула Зенги завладел Эдессой и тем поставил Раймонда в необходимость искать помо­щи у Мануила. В следующем же году он отправился лично в Константинополь и не прежде был принят царем для исполнения ленной присяги, как принес раскаяние на могиле Иоанна Комнина (1). Положение дел в Малой Азии угрожало большими осложнениями не только вследствие неожиданного и грозного выступления эмира Мосула, но также по причине внутренних раздоров, наступавших среди самих мусульманских властителей Неокесарии, Сиваса и Мелитены. Здесь господствовали Данишменды; по смерти Мохамеда (1141) среди них началась борьба с назначенным преемником Дул-нуном, или Дадуном гре­ческих писателей. В этой смуте приняли участие иконий-ские турки, оказавшие поддержку одному из претенден­тов на власть и присоединившие к султанату города Гангры и Анкиру, принадлежавшие   Данишмендам.   Нет сомнения, что этот переворот в соседних областях дол­жен был озаботить Мануила, который охотно вступил в переговоры с Якуб-Арсланом насчет союза против ико-нийского султана Масуда. Нужно думать, что одним из первых военных предприятий Мануила после венчания на царство были именно походы в Малую Азию с целью обеспечить имперские владения от набегов иконийских турок. Чтобы судить о том, как мало были обеспечены ближайшие области к Мраморному морю, видно из того, что предстояло защищаться поблизости от Никеи. Турец­ким опустошениям подвергалась первая станция по до­роге на Дорилей, известная Малагина; после Малагины предстояло защищать течение реки Риндака, где в укреп­ленном Лопадии Мануил устроил в 1146 г. военную базу для дальнейших действий против султана Масуда. Так как усилие турок в этом направлении представляло постоян­ную опасность для сношений с Киликией, которая имела такое важное значение в планах всех Комнинов, то необ­ходимо было во что бы то ни стало нанести удар иконий-скому султану. В этих видах предпринят был поход в Иконий, столицу султаната, для чего Мануил наперед оповес­тил своего противника, этот же не менее по-рыцарски заявил, что будет ожидать царя в Филомилии. После боль­шой станции Акроин, ныне Афион Кара-Хиссар, на поло­вине дороги между Дорилеем и Иконием, султан Масуд устроил засаду для византийского войска, но не имел ус­пеха и отступил. Слабая сравнительно численность ту­рецких сил была причиной, что турки оставили свобод­ной всю дорогу до самого Икония. Хотя взятие столицы было, по-видимому, целью этой удачной экспедиции, но Мануил не принял мер к осаде города и, опустошив окре­стности, начал отступление. О поводах, которые бы объ­ясняли этот шаг, мы не можем судить, если не принять в соображение того обстоятельства, что султан Масуд, не считая нужным лично защищать столицу, отделил значи­тельный отряд в тыл византийской армии и был готов от­резать ей отступление. С трудом удалось Мануилу сохра­нить свое войско во время обратного пути. Мануил по возвращении из этого похода будто бы объявил о своем намерении вновь идти против султана на весну 1147 г. Но на Восток уже стали доходить слухи о сборах на Западе в крестовый поход. Эти слухи встревожили одинаково и ружили столько злой воли и так обманули доверие его от­ца. Раймонд простер свои враждебные отношения к им­перии до того, что погнался вслед за отступающим Мануилом и завладел некоторыми византийскими укреплени­ями   в  Киликии.  Для   Мануила   было   весьма   важно восстановить сделанные в Киликии завоевания и дать урок антиохийскому князю. Эта задача без труда была вы­полнена испытанными в военном деле вождями: Димит­рием Враной, отправившимся к Сирии с флотом, и Просухом, назначенным во главе сухопутных сил и имевшим под своей командой братьев Контостефанов, Иоанна и Андроника. Обе части с успехом выполнили задачу: фло­том опустошены приморские владения Раймонда, сухо­путное же войско прошло из Киликии, изгнав антиохий-ские гарнизоны из занятых ими мест, и достигло до са­мой Антиохии. Впрочем, положение Антиохийского княжества и без того становилось весьма критическим, когда осенью 1144 г. эмир Мосула Зенги завладел Эдессой и тем поставил Раймонда в необходимость искать помо­щи у Мануила. В следующем же году он отправился лично в Константинополь и не прежде был принят царем для исполнения ленной присяги, как принес раскаяние на могиле Иоанна Комнина1. Положение дел в Малой Азии угрожало большими осложнениями не только вследствие неожиданного и грозного выступления эмира Мосула, но также по причине внутренних раздоров, наступавших среди самих мусульманских властителей Неокесарии, Сиваса и Мелитены. Здесь господствовали Данишменды; по смерти Мохамеда (1141) среди них началась борьба с назначенным преемником Дул-нуном, или Дадуном гре­ческих писателей. В этой смуте приняли участие иконийские турки, оказавшие поддержку одному из претенден­тов на власть и присоединившие к султанату города Гангры   и   Анкиру,   принадлежавшие  Данишмендам. Нет сомнения, что этот переворот в соседних областях дол­жен был озаботить Мануила, который охотно вступил в переговоры с Якуб-Арсланом насчет союза против иконийского султана Масуда. Нужно думать, что одним из первых военных предприятий Мануила после венчания на царство были именно походы в Малую Азию с целью обеспечить имперские владения от набегов иконийских турок. Чтобы судить о том, как мало были обеспечены ближайшие области к Мраморному морю, видно из того, что предстояло защищаться поблизости от Никеи. Турец­ким опустошениям подвергалась первая станция по до­роге на Дорилей, известная Малагина; после Малагины предстояло защищать течение реки Риндака, где в укреп­ленном Лопадии Мануил устроил в 1146 г. военную базу для дальнейших действий против султана Масуда. Так как усилие турок в этом направлении представляло постоян­ную опасность для сношений с Киликией, которая имела такое важное значение в планах всех Комнинов, то необ­ходимо было во что бы то ни стало нанести удар иконий-скому султану. В этих видах предпринят был поход в Ико-ний, столицу султаната, для чего Мануил наперед оповес­тил своего противника, этот же не менее по-рыцарски заявил, что будет ожидать царя в Филомилии. После боль­шой станции Акроин, ныне Афион Кара-Хиссар, на поло­вине дороги между Дорилеем и Иконием, султан Масуд устроил засаду для византийского войска, но не имел ус­пеха и отступил. Слабая сравнительно численность ту­рецких сил была причиной, что турки оставили свобод­ной всю дорогу до самого Икония. Хотя взятие столицы было, по-видимому, целью этой удачной экспедиции, но Мануил не принял мер к осаде города и, опустошив окре­стности, начал отступление. О поводах, которые бьч объ­ясняли этот шаг, мы не можем судить, если не принять в соображение того обстоятельства, что султан Масуд, не считая нужным лично защищать столицу, отделил значи­тельный отряд в тыл византийской армии и был готов от­резать ей отступление. С трудом удалось Мануилу сохра­нить свое войско во время обратного пути. Мануил по возвращении из этого похода будто бы объявил о своем намерении вновь идти против султана на весну 1147 г. Но на Восток уже стали доходить слухи о сборах на Западе в крестовый поход. Эти слухи встревожили одинаково и царя, и иконийского султана и побудили их прекратить войну, заключив оборонительный союз против кресто­носцев.

Политика христиан на Востоке привела к тому, что му­сульмане, ослабленные и отодвинутые внутрь Азии вслед­ствие первого крестового похода, снова усилились и на­чали из Месопотамии угрожать христианским владениям. Один из наиболее сильных мусульманских эмиров, эмир Мосула Имад ад-дин Зенги, в 1144 г. сделал сильный на­тиск, который окончился взятием Эдессы и падением Эдесского княжества. Это наносило весьма чувствитель­ный удар всему восточному христианству: Эдесское кня­жество составляло форпост, о который разбивались вол­ны мусульманских приливов, в Эдесском княжестве был оплот, защищавший весь христианский мир. В то время, когда Эдесса пала под ударами мусульман, другие христи­анские княжества находились или в стесненном положе­нии, или были заняты вопросами чисто эгоистического характера и поэтому как не могли подать помощи Эдес-скому княжеству, так не в состоянии были заменить для христиан его значения. В Иерусалиме незадолго перед тем умер король Фулько, тот самый, который соединил интересы Иерусалимского княжества с интересами своих французских владений. После его смерти во главе коро­левства стала вдова, королева Мелизинда, опекунша Балдуина III; непокорность вассальных князей отняла у нее всякую возможность и средства даже для защиты собст­венных владений — Иерусалим находился в опасности и не мог подать помощи Эдессе. Что касается Антиохии, то князь Раймонд завязал несчастную войну с Византией, кончившуюся для него полною неудачею, — и таким обра­зом также не мог подать помощи Эдессе.

Слух о падении Эдессы произвел сильное впечатление на Западе, и в особенности во Франции. Франция во весь период крестовых походов отличалась своею отзывчивос­тью к интересам христиан на Востоке; из Франции всего больше шло на Восток рыцарей; Франция более других ев­ропейских государств чувствовала связи с Востоком, ибо в Эдессе, Иерусалиме, Триполи сидели князья французского происхождения.

И тем не менее для поднятия нового крестового похо­да в Западной Европе не представлялось благоприятных условий. Прежде всего во главе Римской Церкви было ли­цо, которое далеко не могло равняться с современником первого похода. К 1145 г. на Римском престоле сидел Ев­гений III, человек, не отличавшийся ни большой силой воли, ни энергией, ни умом, не имевший широких поли­тических взглядов. Евгению III предстояло бы, пользуясь властным положением Церкви, принять под свою руку дело защиты восточноазиатских княжеств, но к этому времени положение папы, даже в самой Италии, было да­леко не властное, Римский престол был жертвою партии. Евгений III недавно успел победить антипапу, нуждался в помощи германского короля и с настоятельными прось­бами призывал его в Италию. Кроме того, ему угрожало в Риме новое направление, вконец ниспровергавшее авто­ритет его. В Риме действовал проповедник, представи­тель философско-политического направления Арнольд Брешианский, ученик Бернарда, аббата Клерво. Как Ар­нольд, так и его знаменитый учитель происходили из из­вестной монашеской конгрегации монастыря Клюни и были выразителями идей, распространяемых этим мона­стырем. Арнольд столько же был политик-философ, сколько и проповедник. Его политические взгляды были основаны на демократическом принципе. Он боролся всеми силами своего красноречия и влияния против светской власти папы и против злоупотреблений, вкрав­шихся в церковный строй того времени. За Арнольдом следовал целый ряд проповедников-монахов, распрост­ранявших те же идеи. Проповедь Арнольда подняла це­лую бурю против папы. К тому же времени движение в го­родах с его демократическим характером особенно энергично охватило Италию. Германский король Конрад III поставлен был также в затруднительные обстоятельст­ва борьбою с гвельфами; он в свою очередь выжидал под­держки из Рима, надеясь, что папа даст ему корону и тем укрепит его шаткое положение на троне. Таким образом, нельзя было надеяться, что папа или король примет на себя инициативу второго крестового похода. Этой ини­циативы нужно было искать в другом месте.

После разгрома Эдессы значительная часть светских и духовных лиц явилась с Востока в Италию и Францию; здесь они обрисовывали положение дел и возбудили сво­ими рассказами народные массы. Король Людовик VII, рыцарь в душе, чувствовал себя связанным с Востоком и был склонен предпринять крестовый поход. На короля, как и на всех его современников, оказывало сильное вли­яние то литературное движение, которое глубоко про­никло всю Францию и распространилось даже по Герма­нии. Подразумеваемое здесь литературное движение составляет обширный цикл поэтических сказаний, за­ключающихся в песнях рыцарей и дворянства. Эта устная литература, обширная и разнообразная, воспевавшая по­двиги борцов христианства, облекая их фантастическими образами, повествовала о бедствиях христиан на Востоке, держала в возбужденном состоянии народ и разжигала его страсти. Не чужды были ее влияния и высшие слои — духовные и светские князья. Людовик VII, прежде чем решиться на такой важный шаг, как поход в Св. Землю, спросил мнения у аббата Сугерия, своего воспитателя и советника, который, не отговаривая короля от доброго намерения, посоветовал принять все меры, чтобы обеспе­чить должный успех предприятию. Людовик пожелал узнать настроение народа и духовенства. Духовная поли­тика XII в. находилась в руках св. Бернарда. Величествен­ная фигура этого проповедника, изможденное лицо, пыл­кая, огненная речь — все это доставляло ему непобедимую силу и громадное влияние, пред которым никто не мог ус­тоять. Бернард был уже хорошо известен во всей Европе, он не раз являлся в Рим решителем дела того или другого папы. Ему не раз уже предлагали епископские и архиепи­скопские места, но он всегда отказывался от повышений и этим еще более выигрывал в глазах современников; он был самый резкий противник Абеляра, неблагосклонно относился к проповедям и действиям своего ученика Ар­нольда Брешианского. К этому авторитету как к нравст­венной силе обратился французский король, прося Бер­нарда принять участие в деле поднятия Европы к кресто­вому походу; Бернард не принял на свою ответственность такого важного дела; он дал совет обратиться к папе. Евге­ний III одобрил план короля и поручил св. Бернарду про­поведь о крестовом походе, снабдив его воззванием к французскому народу. В 1146 г. св. Бернард присутствовал на государственном собрании в Бургундии (Везеле), он сел рядом с королем Людовиком, надел на него крест и произнес речь, в которой приглашал вооружиться на за­щиту Гроба Господня против неверных. Таким образом, с 1146 г. вопрос о крестовом походе был решен с точки зрения французов. Южная и Средняя Франция двинула многочисленную армию, которая была вполне достаточ­на для того, чтобы дать отпор мусульманам.

Роковым шагом и большой ошибкой со стороны св. Бернарда было то, что он, упоенный успехом, который имел во Франции, решился повести дело далее, возбудить идею крестового похода за пределами Франции — в Гер­мании. Движение и само по себе дошло до Рейна, где вы­разилось в крайне резком, именно в антисемитическом движении. Слухи об этом дошли до св. Бернарда и были весьма неприятны для него и требовали, по его мнению, его личного присутствия в этой стране. Явившись за Рейн, он сурово порицал духовных лиц, не сдерживавших сво­им авторитетом страстей народных, но не ограничился этим и пошел дальше. Он задумал привлечь к крестовому походу Германию, которая могла внести в это движение новые элементы, не гармонировавшие с теми, которые были во Франции. Конрад III до прибытия св. Бернарда не обнаруживал склонности подняться на защиту Св. Мест. Аббат Клерво знал настроение Конрада и задался целью обратить его.

Обращение Конрада произошло при картинной обста­новке. Накануне 1147 г. Бернард был приглашен отпразд­новать вместе с Конрадом первый день Нового года. После торжественной мессы Бернард произнес речь, которая об­ладала такою силою и влиянием на умы, что для слушателей она казалась словом, исходившим из уст Самого Спасителя. Очертив в высшей степени яркими красками бедственное положение христиан на Востоке, он от лица Самого Спаси­теля обратился со следующей речью к Конраду:

«О человек!Я дал тебе все, что мог дать: могущество, власть, всю полноту духовных и физических сил; какое же употребление ты сделал из всех этих даров для служ­бы Мне? Ты не защищаешь даже того места, где Я умер, где Я дал спасение душе твоей; скоро язычники распрост­ранятся по всему миру, говоря, где их Бог». — «Довольно! — воскликнул король, проливая слезы. — Я буду служить То­му, Кто искупил меня».

Бернард одержал окончательную победу над неподат­ливостью немцев, над нерешительностью Конрада.

Решение Конрада III участвовать во втором крестовом походе отозвалось весьма живо во всей германской нации. С 1147 г. и в Германии началось такое же одушевленное об­щее движение, как во Франции. Само собою разумеется, что это дело лично для славы Бернарда в высшей степени было заманчиво; по всей Германии ходили рассказы о си­ле и влиянии слова его, о его решительной победе над ко­ролем, увеличивая славу его подвигов, поднимая его авто­ритет в глазах современников. Но привлечение немцев к участию во втором крестовом походе было в высшей сте­пени вредно для исхода второго крестового похода. Учас­тие германцев изменило дальнейший ход всего дела и привело к тем печальным результатам, которыми окон­чился второй крестовый поход.

Французская нация во главе со своим королем выста­вила значительные силы. Как сам король, так и феодаль­ные французские князья выказали много сочувствия делу второго крестового похода; собрался отряд численнос­тью до 70 тысяч. Цель, которую предстояло достигнуть второму крестовому походу, была ясно намечена и стро­го определена. Задача его состояла в том, чтобы ослабить мосульского эмира Зенги и отнять у него Эдессу. Эту задачу успешно выполнило бы и одно французское войско, состоявшее из хорошо вооруженной армии, которая по пути увеличилась вдвойне приставшими добровольцами. Если бы крестоносное ополчение 1147 г. состояло из од­них французов, оно направилось бы другим путем, более кратким и более безопасным, чем тот, который оно из­брало под влиянием короля Конрада. Французы в поли­тической системе той эпохи представляли нацию совер­шенно обособленную, которая своими ближайшими ин­тересами склонялась к Италии. Сицилийский король Рожер II и французский король находились в близких от­ношениях. Вследствие этого для французского короля всего естественнее было избрать путь чрез Италию, отку­да он мог, воспользовавшись норманнским флотом и так­же флотом торговых городов, которые, как мы видели раньше, явились такими энергичными помощниками в первом крестовом походе, удобно и скоро прибыть в Си­рию. Этот путь представлялся более кратким и удобным уже потому, что он приводил крестоносцев не во враж­дебные владения мусульман, а в те земли Сирии и Палес­тины, которые принадлежали уже христианам; этот путь, следовательно, не только не требовал бы от крестоносно­го ополчения никаких жертв, а, напротив, обещал ему вполне благоприятные результаты. Кроме того, путь че­рез Южную Италию имел за собой еще то преимущество, что к ополчению мог присоединиться и сицилийский ко­роль. Людовик VII, снесшись с Рожером П, готов был дви­нуться через Италию.

Германский король был носителем совершенно проти­воположных политических идей. Постоянное стремле­ние германской нации завладеть Южной Италией стави­ло каждого германского короля в необходимость считать до тех пор свою задачу неоконченною, пока он не побы­вал в Италии и в Риме не получил от папы императорской короны, а от итальянского населения — присяги на вер­ность. С этой стороны стремления германских королей угрожали прямо интересам норманнского элемента в Южной Италии и в данную минуту интересам сицилийского короля Рожера II. Сила сицилийского короля была обусловлена слабым влиянием в Италии германского им­ператора. Естественно, что Рожер II был далеко не в благо­приятных отношениях с императором; между двумя на­родностями, германской и норманнской, не могло быть союза. Но в рассматриваемую эпоху дело было гораздо ху­же. Конрад менее всего задавался целью заключать союзы с западноевропейскими державами; напротив, незадолго перед тем он заключил союз с Византией. В союзе герман­ского короля с византийским императором таилось осу­ществление той задачи, которую старался выполнить еще Алексей Комнин во время первого крестового похода: германскому королю и византийскому царю представля­лась полная возможность взять в свои руки крестоносное движение и повести его к осуществлению своих задач. Участие французского короля во втором крестовом похо­де усложняло и затрудняло разрешение этой задачи; но тем не менее у Конрада III и Мануила Комнина оставалась полная возможность сообща направить движение к обще­христианской цели и играть в этом движении главную за­правляющую роль.

Когда поднялся вопрос о пути и средствах движения, германский король предложил избрать тот путь, которым шли и первые германские крестоносцы, — на Венгрию, Болгарию, Сербию, Фракию и Македонию. Германцы на­стаивали на том, чтобы и французский король двинулся этим путем, мотивируя свое предложение тем, что лучше избегать разделения сил, что движение через владения со­юзного и даже родственного с германским королем госу­даря вполне обеспечено от всякого рода случайностей и неожиданностей и что с византийским царем начаты по этому вопросу переговоры, в благоприятном результате которых Конрад не сомневался. Летом 1147 г. началось движение через Венгрию; Конрад шел впереди, месяцем позже шел за ним Людовик.

Рожер Сицилийский, который ранее не заявлял наме­рения участвовать во втором крестовом походе, но кото­рый, однако, не мог оставаться равнодушным к исходу его, потребовал от Людовика исполнения заключенного меж­ду ними договора — направить путь через Италию. Людо­вик долго колебался, но уступил союзу с германским коро­лем. Рожер понял, что если бы он теперь и принял участие в походе, то положение его было бы вполне изолирован­ным. Он снарядил корабли, вооружился, но не для того, чтобы оказать помощь общему движению; он начал дейст­вовать на собственный страх сообразно норманнской по­литике относительно Востока: сицилийский флот стал грабить острова и приморские земли, принадлежащие Ви­зантии, берега Иллирии, Далмации и Южной Греции. Опу­стошая византийские владения, сицилийский король за­владел островом Корфу и в то же время, чтобы с успехом продолжать свои морские операции против Византии и чтобы обеспечить себя со стороны африканских мусуль­ман, заключил с последними союз.

Таким образом, крестоносное движение в самом нача­ле было поставлено в самое неблагоприятное положение. С одной стороны, западный король делает нападения на византийские владения в то самое время, когда кресто­носцы подходили к Константинополю; с другой стороны, составился союз христианского короля с мусульманами, союз, прямо враждебный успеху крестовых походов. По­литика норманнского короля тотчас отозвалась на отда­ленном востоке. В крестовом ополчении участвовала мас­са людей, которые не желали подчиняться германскому и французскому королям, не признавали над собой никако­го авторитета. Как бы ни желали короли благополучно до­вести свое войско до Константинополя, не возбуждая ро­пота грабежами и насилиями, им было трудно удержать порядок и дисциплину в своем войске: добровольцы, при­ставшие к ополчению, отделялись от войска, грабили, на­носили оскорбления и насилия жителям. Это не могло не поселить недоразумений между византийским царем и германским королем, начались взаимные неудовольствия и упреки в неисполнении договоров и конвенций. Во Фракии дошло даже до открытых столкновений. Кресто­носцы жаловались на то, что им несвоевременно достав- лились съестные припасы и фураж; византийцы обвиняли крестоносцев в грабеже. Хотя византийский царь был уве­рен в расположении к себе Конрада, но для него не было тайной отсутствие дисциплины в войске крестоносцев и слабый авторитет короля. Царь Мануил боялся, что Кон­раду не удастся обуздать буйную и непокорную толпу, что эта толпа, жадная к наживе, может начать в виду Констан­тинополя грабежи и насилия и вызовет серьезные смуты и столице. Поэтому Мануил старался отстранить кресто­носное ополчение от Константинополя и советовал Кон­раду переправиться на азиатский берег в Галлиполи. Это было бы действительно лучше, ибо предупредило бы мно­го различных недоразумений и стычек. Но крестоносцы силой пробились к Константинополю, сопровождая свой путь грабежами и насилиями. В сентябре 1147 г. опас­ность для Византии со стороны крестоносцев была серь­езна: у стен Константинополя стояли раздраженные гер­манцы, предававшие все грабежу; через две-три недели нужно было ожидать прибытия французских крестонос­цев; соединенные силы тех и других могли угрожать Кон­стантинополю серьезными неприятностями. В то же вре­мя до византийского царя доходили известия о взятии Корфу, о нападениях норманнского короля на примор­ские византийские владения, о союзе Рожера II с египет­скими мусульманами.

Под влиянием грозившей со всех сторон опасности Мануил сделал шаг, который в самом корне подрывал предположенные вторым крестовым походом задачи и цели: он заключил союз с турками-сельджуками; правда, это не был союз наступательный, он имел целью обезопа­сить империю и пригрозить латинянам на случай, если бы последние надумали угрожать Константинополю. Но тем не менее этот союз имел весьма важное значение в том от­ношении, что он давал понять сельджукам, что им придет­ся считаться только с одним западным ополчением. За­ключая этот союз с иконийским султаном, Мануил давал понять, что он не смотрит на сельджуков как на врагов. Оберегая свои личные интересы, он умывал руки, предоставляя крестоносцам действовать на собственный риск собственными силами и средствами. Таким образом, про­тив крестоносного ополчения составилось два христианско-мусульманских союза: один — прямо враждебный ополчению — это союз Рожера II с египетским султаном, другой — союз византийского царя с иконийским султа­ном — был не в интересах крестового похода. Все это бы­ло причиной тех неудач, которыми закончился второй крестовый поход.

Мануил поспешил удовлетворить Конрада и перевез немцев на противоположный берег Босфора. Едва ли в это время византийский царь и мог обеспечить дальней­ший ход дел на азиатской территории. Крестоносцы да­ли себе первый отдых в Никее, где произошли уже серьез­ные недоразумения. 15-тысячный отряд отделился от не­мецкого ополчения и на собственный страх направился приморским путем к Палестине. Конрад с остальным войском избрал тот путь, которого держалось первое крестоносное ополчение, — через Дорилей, Иконий, Ираклию. В первой сшибке (26 октября 1147 г.), проис­шедшей близ Дорилея, немецкое войско, застигнутое врасплох, было разбито наголову, большая часть ополче­ния погибла или была взята в плен, весьма немногие во­ротились с королем в Никею, где Конрад стал поджидать французов. Почти в то самое время, когда Конрад потер­пел страшное поражение, Людовик VII приближался к Константинополю. Происходили обычные столкнове­ния между французским войском и византийским прави­тельством. Зная симпатии между Людовиком VII и Рожером II, Мануил не считал безопасным продолжительное пребывание в Константинополе французов. Чтобы по­скорее отделаться от них и понудить рыцарей к ленной присяге, царь Мануил употребил хитрость. Между фран­цузами был пущен слух, что немцы, переправившиеся в Азию, быстро подвигаются вперед, шаг за шагом одержи­вают блистательные победы, так что французам нечего будет делать в Азии. Соревнование французов было воз­буждено; они требовали переправить их поскорее через Босфор. Здесь уже, на азиатском берегу, французы узнали о несчастной участи немецкого войска; в Никее свиде­лись оба короля — Людовик и Конрад — и решили про­должать путь вместе, в верном союзе.

Так как путь от Никеи до Дорилея был покрыт трупами и облит христианскою кровью, оба короля желали изба­вить войско от тяжелого зрелища и потому направились обходным путем, на Адрамиттий, Пергам и Смирну. Путь этот был чрезвычайно трудный, замедлявший движение войска; выбирая этот путь, короли надеялись встретить здесь менее опасностей со стороны мусульман. Надежды их, однако, не оправдались: турецкие наездники держали в постоянном напряжении крестоносную армию, замед­ляли путь, грабили, отбивая людей и обоз. Кроме того, не­достаток съестных припасов и фуража заставил Людови­ка бросать массу вьючных животных и багажа. Француз­ский король, не предвидя всех этих затруднений, взял с собою многочисленную свиту; поезд его, в котором уча­ствовала и его супруга Элеонора, был в высшей степени блистательный, пышный, не соответствовавший важнос­ти предприятия, соединенного с такими затруднениями и  опасностями.  Крестоносное ополчение двигалось очень медленно, теряя на своем пути массу людей, вьюч­ного скота и багажа.

В начале 1148 г. оба короля прибыли в Ефес с жалкими остатками войска, тогда как при переправе ополчения че­рез Босфор византийцы — конечно, преувеличенно — на­считывали его до 90 тысяч. В Ефесе короли получили от византийского императора письмо, в котором последний приглашал их в Константинополь отдохнуть. Конрад от­правился морским путем и высадился в Солуни, где встре­тился с Мануилом, а Людовик, с большим трудом добрав­шись до приморского города Атталии, выпросил у визан­тийского правительства кораблей и с остатками войска в марте 1148 г. прибыл в Антиохию. Рассказанными событи­ями, можно сказать, исчерпывается весь результат второго крестового похода; громадные армии королей растаяли под ударами мусульман; а короли — французский и немецкий, — соединившиеся для одной цели, скоро разошлись и стали преследовать противоположные задачи.

Раймонд Антиохийский принял французов очень ра­душно: последовал ряд празднеств и торжеств, в которых французская королева Элеонора играла первенствующую роль. Не замедлила проявиться интрига, которая не оста­лась без влияния на общий ход дел: Элеонора вступила в связь с Раймондом. Само собою разумеется, Людовик чув­ствовал себя оскорбленным, униженным, он потерял энер­гию, воодушевление и охоту вести начатое дело. Но были обстоятельства, которые еще хуже отозвались на деле вто­рого крестового похода. Весною 1148 г. Конрад отправил­ся из Константинополя в Малую Азию, но только не в Ан­тиохию для соединения с французским королем, а прямо в Иерусалим. Как для Раймонда, так и для Людовика было в высшей степени неприятно известие, что Конрад оставил задачи крестового похода и предался интересам Иеруса­лимского королевства. Балдуин III, король Иерусалима, по­будил Конрада стать во главе войска, которого Иерусалим­ское королевство могло выставить до 50 тысяч, и предпри­нять поход против Дамаска. Это предприятие следует считать в высшей степени неверным и ошибочным, да оно и не входило в виды второго крестового похода. Движение против Дамаска в интересах Иерусалимского королевства окончилось весьма печальными результатами. В Дамаске, правда, находилась довольно грозная сила; но весь центр тяжести мусульманского Востока, вся сила и опасность для христиан сосредоточивались в это время не в Дамаске, а в Мосуле. Эмир мосульский Зенги, а не другой кто завоевал Эдессу и угрожал остальным христианским владениям. После смерти Зенги в Мосуле сидел сын его Нур ад-дин, ко­торый приобрел весьма крупную, хотя и печальную изве­стность в восточных христианских летописях как самый непримиримый и грозный враг Антиохии и Триполи. Са­мо собою разумеется, что, если его не ослабили в 1148 г., он впоследствии мог сделаться грозною, роковою силою для всего восточного христианства. В Иерусалиме этого не поняли. Немецкий король стал во главе 50-тысячной армии и направился против Дамаска. Это вызвало антихрис­тианскую коалицию: эмир Дамаска заключил союз с Нур ад-дином. Между тем Конрад и Балдуин III шли с закрыты­ми глазами и не озаботились ознакомиться с местными условиями. Дамаск оказался укрепленным сильными сте­нами и защищенным значительным гарнизоном; осада Да­маска требовала продолжительного времени и значитель­ных усилий. Христианское войско направило свои силы против той части города, которая казалась более слабой. Между тем в лагере распространились слухи, что с севера на выручку Дамаска идет Нур ад-дин. Конрад с горстью немцев не терял надежды на сдачу Дамаска. Но в лагере христиан составилась измена, которая, впрочем, еще не­достаточно выяснена, хотя о ней упоминается у многих летописцев. Будто бы иерусалимский король, патриарх и рыцари, подкупленные золотом мусульман, распростра­нили слухи, что Дамаск непобедим с той стороны, с кото­рой подошли к нему крестоносцы. Вследствие этого осаж­дающие перешли на другую сторону города, которая была действительно неприступна. Проведя довольно продол­жительное время в бесполезной осаде, угрожаемые с севе­ра Нур ад-дином христиане должны были отступить от Да­маска, не достигнув ничего. Эта неудача тяжело отозвалась на рыцарском короле Конраде и на всем войске. Не было охотников продолжать дело второго крестового похода, т. е. идти дальше на север и в союзе с Антиохией вести войну против главного врага — эмира мосульского. Энергия и рыцарский энтузиазм Конрада ослабели, и он решил вер­нуться на родину. Осенью 1148 г. на византийских кораб­лях он прибыл в Константинополь, а оттуда в начале 1149 г. возвратился в Германию, не сделав, в сущности, ни­чего для дела христиан на Востоке.

Людовик VII, как человек молодой, с большим рыцар­ским энтузиазмом, не решился, подобно Конраду, бросить так скоро начатого им дела. В его свите нашлись лица, ко­торые не считали оконченною задачу крестового похода и, находя возвращение назад делом унизительным для ры­царской чести, советовали ему оставаться в Антиохии и ждать подкрепления, т. е. прибытия новых сил с Запада для выручки Эдессы. Но были и такие, которые, указывая на пример Конрада, уговаривали короля возвратиться на ро­дину; Людовик VII поддался влиянию последних и решил возвратиться. В начале 1149 г. он на норманнских кораб­лях переправился в Южную Италию, где имел свидание с норманнским королем Рожером, и осенью 1149 г. прибыл во Францию.

Таким образом, второй крестовый поход, который ка­зался таким блистательным, так много обещавшим в нача­ле, окончился вполне ничтожными результатами. Мусуль­мане не только не были ослаблены, а, напротив, нанося христианам одно поражение за другим, уничтожая целые крестоносные армии, получили большую уверенность в собственных силах, энергия их увеличилась, у них зароди­лись надежды на уничтожение христианского элемента в Малой Азии. На Востоке происходили резкие столкнове­ния между немецким и романским элементом. Немецкое войско в глазах других наций было принижено своими ро­ковыми неудачами. Уже после поражения Конрада III нем­цы служили предметом насмешек для французов; следова­тельно, второй поход показал, что совместные действия французов и немцев на будущее время невозможны. Этот поход обнаружил также рознь между палестинскими и ев­ропейскими христианами. Для восточных христиан 50-летнее пребывание среди мусульманского элемента не прошло бесследно в культурном отношении. Таким обра­зом, между поселившимися в Азии европейцами и прибы­вавшими сюда из Европы новыми крестоносцами обнару­жилась принципиальная рознь; они взаимно стали не по­нимать друг друга. Меркантильный характер, подкуп, распущенность, разврат сделались отличительною чер­тою нравов палестинских христиан.

Неудача второго крестового похода сильно отозвалась на французской нации, в памяти которой долго сохраня­ется отзвук этой неудачи. Она должна была лечь пятном на чести Церкви, в особенности она подорвала авторитет св. Бернарда, а также и папы: Бернард поднял массы народа, он называл крестовый поход делом, угодным Богу, пред­сказывал хороший исход. После позорных неудач поднял­ся сильный ропот против Бернарда: Бернард не пророк, говорили, а лжепророк; а папа, давший свое благослове­ние, не представитель Церкви, а антихрист. Папа сваливал всю ответственность на Бернарда, последний говорил, что он действовал по приказанию папы.

В высшей степени интересна тенденция, возникающая к этому времени среди романских народов: стали взвеши­вать, особенно французы, обстоятельства первого и вто­рого походов, стали доискиваться, какие были недостатки их организации и причины неуспеха. Вывод был простой: нельзя достигнуть цели походов потому, что на дороге сто­яло схизматическое Византийское царство, сначала нужно уничтожить это препятствие. Эта тенденция, возникаю­щая в половине XII в., приобретает затем все более и более сторонников на Западе.

Результатом второго похода был огорчен в особеннос­ти молодой Людовик VII. Возвратившись на родину, Людо­вик пришел к сознанию необходимости поправить свою ошибку, смыть пятно со своего имени. Составлен был Со­бор, на котором снова подвергся обсуждению вопрос о но­вом походе, и, что очень удивительно, нашлась опять мас­са людей, которые, объятые религиозным энтузиазмом, вновь готовы были идти в Св. Землю. Случилось нечто еще более удивительное: на Собор явился и св. Бернард и стал говорить, что предстоящий поход будет уже удачен. На Со­боре стали раздаваться голоса, что недавний поход был неудачен потому, что не поставили во главе его св. Бернар­да. Явилось предложение поручить ему ведение нового по­хода. Папа принял весть об этом несочувственно. Он на­звал самого Бернарда безумцем, а в официальном доку­менте характеризовал подобное отношение к делу как глупость. После этого и Людовик несколько охладел к заду­манному походу.

Из детальных черт нужно указать еще два момента, относящиеся ко второму крестовому походу, которые показывают, что в 1149 г. религиозная идея похода совершенно отступает на задний план. Если во время пер­вого крестового похода в некоторых князьях еще было видно религиозное воодушевление, то теперь оно совер­шенно падает. К эпохе второго крестового похода отно­сятся два похода, стоящие совершенно отдельно от глав­ного движения. Это, во-первых, поход Генриха Льва и Альбрехта Медведя против славян, окончившийся ут­верждением немцев среди вендских славян (Бранденбург); во-вторых, поход в Испанию и завоевание Лисса­бона у мусульман.

 

Глава XII

 

ЗАПАДНАЯ ПОЛИТИКА МАНУИЛА

 

Западным делам Мануил посвящал больше внимания, чем это было необходимо. И между тем та же западная по­литика сопровождалась до такой степени отрицательны­ми для Византийской империи результатами, что довела государство до полного истощения и вызвала по смерти Мануила реакцию и общее разложение. Столько же ввиду бесспорной важности этого периода собственно в исто­рии Византии XII в., как и по обнаружению живых и ре­альных сил, которые вступили между собой в это время в борьбу из-за господства в Южной Италии, на Далматин­ском побережье и, наконец, в Сирии и Палестине, нам предстоит войти в некоторые подробности, могущие до известной степени осветить проблемы рассматриваемого нами времени. Само собой разумеется, с этой целью необ­ходимо будет комбинировать разнообразные факты, про­исходившие в течение целого десятилетия вслед за окон­чанием второго крестового похода. Для историка весьма важно наметить принципиальный мотив, которому под­чиняются действия людей и политика государств. На пространстве многих веков можно заметить смену факторов, полную перетасовку этнографических названий при не­изменной наличности основных мотивов, руководящих настроениями исторических деятелей и внешней поли­тикой государств. В занимающее нас время византийский император, Римский Папа, германский император и пред­ставители итальянских торговых или политических инте­ресов (норманны, венецианцы) вступают в борьбу или в союз, но в общем все подчиняются высшему закону эво­люции.

«Папство оченьмного было обязано норманнам и вовсе не имело интереса уничтожать их власти на Юге Ита­лии. Кого бы иначе оно могло противопоставить немец­ким императорам?.. Но всякий раз как норманны уклоня­ются от своего призвания, вступают во вражду с пап­ским престолом, римская курия противопоставляет им притязания той или другой империи или обеих вместе. Восточная и Западная империи одинаково имели притя­зания на господство в Италии, но для одной важней было господство на юге полуострова, для другой — на севере его. Между ними возможно было, следовательно, времен­ное соглашение, пока ни та, ни другая сторона не достиг­ла своей ближайшей цели; но при одном только признаке ее достижения начиналось взаимное соперничество, и опасность для норманнов проходила благополучно. ...Бу­дущая владычица морей и европейской торговли, умная Венецианская республика была естественной союзницей Византии, пока дело шло о том, чтобы не допускать гос­подства норманнов на Адриатическом море, не позво­лять им утвердиться в Албании или на островах... Но ве­нецианцам вовсе не было желательно, чтобы Византия утверждалась в самой Италии; это было бы для них то же самое, как если бы норманны утвердились на другом берегу Адриатики: оба берега — в руках одной державы» (1).

Союз Восточной и Западной империи теперь, как и прежде, направлен был против сицилийского короля Рожера II, наиболее талантливого и энергичного из всех тог­дашних европейских государей. В начале 1146 г. этот союз скреплен был наконец давно уже предположенным бра­ком Мануила с Бертой Зульцбах, свояченицей Конрада III. Мы видели выше, как Рожер домогался, чтобы крестовый поход направился через Италию, при таком обороте дел он имел все основания непосредственно влиять на глав­ных деятелей и дать христианским отрядам такое назначе­ние, какое ему казалось бы наиболее полезным. Не было бы ничего удивительного, если бы крестоносцы начали, как это и было через 50 с небольшим лет, с нападения на христианскую империю. Не достигнув цели, Рожер нашел настоящий момент весьма удобным для сведения старых счетов с Византией. Будучи обеспечен со стороны Герма­нии и не боясь немецкого вторжения в Италию, Рожер тем легче мог решиться напасть на имперские владения, что они были по большей части лишены обыкновенных воен­ных отрядов, направленных на Восток по случаю кресто­носного движения. Не довольствуясь нападением на о-в Корфу, на берега Греции и на многочисленные города, норманны решились послать отряды внутрь страны. Осо­бенно пострадали Фивы, где был тогда центр шелковой промышленности и откуда Рожер вывел значительное число пленных, знакомых с искусством разведения шелко­вичного червя и с выделкой шелковой материи. Благодаря вывезенным из Греции пленникам в Палермо привилась эта важная промышленная статья (2), давшая впоследствии большие выгоды. Не менее Фив пострадал Коринф, один из важных торговых пунктов Греции, откуда взята была ог­ромная добыча.

«Сложив на корабли, — говорит историк Никита Акоминат, — награбленное имущество, король обратил в рабство знаменитейших по происхождению коринфян, взял в плен молодых и красивых женщин, захватил икону чудотворца Феодора Стратилата и со всем этим имуще­ством пустился в обратный путь. Если бы кто посмот­рел тогда на сицилийские триеры, весьма бы основатель­но заключил, что это не пиратские суда, а громадные грузовики, переполненные множеством дорогих вещей до такой степени, что сидели в воде по верхний ярус» (3).

Когда до Константинополя дошли известия о норманнских опустошениях, положение дела было здесь таково, что нельзя было и думать о немедленном походе против Рокера. Царь Мануил пытался договориться с Конрадом и Людовиком VII насчет немедленных мер против Рожера, но не имел успеха. Тогда оказалось необходимым прибег­нуть к помощи венецианского флота. Дож Петр Полани, изъявляя готовность выступить против норманнов, потре­бовал за то расширения торговых привилегий для венеци­анских торговых людей, о чем свидетельствуют две грамо­ты от октября 1147 г. и марта 1148 г., которыми Венеции открывалась свобода торговли на Кипре и Родосе и вместе с тем расширялся уступленный ей ранее квартал в Кон­стантинополе. Весной 1148 г. Мануил приготовился в по­ход. Сознавая всю серьезность предприятия против «за­падного дракона», царь рассчитывал действовать в одно время и на суше и на море. Сухопутное войско было ввере­но великому доместику Аксуху, флотом командовал зять царя по сестре Контостефан. Но на первых порах успеш­ному ходу дел помешали неожиданные события на дунай­ской границе. Через Дунай перебралась орда половцев, или куман, которая прошла по Северо-Восточной Болга­рии и появилась на юг от Балканских гор. Необходимо бы­ло остановить эту хищную орду и защитить от нее визан­тийские владения. Хотя попытка отрезать половцев на се­вере занятием Дуная флотом не удалась, но император погнался за ними дальше и на север от Дуная нанес им по­ражение. Это необходимо замедлило осуществление пер­воначального плана похода, так что только к осени 1148 г. можно было собраться у Корфу сухопутному войску и флоту, хотя осенние непогоды побудили императора рас­положиться на зимние квартиры в Болгарии (Эски-Загра). Осень и зима этого года не прошли, однако, без важных со­бытий. Германский король Конрад, возвращаясь из Палес­тины, высадился в Солуни, где был встречен Мануилом и сопровождаем был до Константинополя. Здесь царь при­нимал у себя как гостя своего давнего союзника и друга, и здесь же скреплены были новыми статьями прежние соглашения. Прежде всего состоялись проекты родственных брачных договоров между Генрихом Баварским и маркгра­фом австрийским и племянницей Мануила Феодорой. Предполагался и другой союз — короля Генриха, сына Конрада, с одной из византийских принцесс (4).

Но самым существенным политическим актом, в связи с которым имели значение упомянутые брачные соглаше­ния, был наступательный союз против Рожера II. Именно, предполагалось общее нападение весной 1149 г. на сици­лийского короля, причем обе стороны обязывались одно­временно начать военные действия, только тяжкая бо­лезнь или опасение потерять корону могли служить изви­нением для того, чтобы отложить исполнение договора до более благоприятного времени. Хотя в источниках не ука­заны точно условия, с какими предпринималась война, но замечание историка Киннама может быть истолковано в том смысле, что Мануил заявлял притязание на Южную Италию[33]. Праздники и зрелища на ипподроме, которые были обычны в Константинополе, и турниры и рыцарские военные потехи, усвоенные от западных союзников, до­ставляли большое развлечение жителям столицы и иност­ранным гостям. Не во всех частях мог быть выполнен этот договор. Византийская эскадра в соединении с венециан­скими вспомогательными судами явилась под Корфу осе­нью 1148 г. Ее действия не только затруднялись неприступ­ным положением крепости и высотой стен, но и взаимной враждой между союзниками. Несмотря на предупреди­тельные меры начальников, между греками и венецианца­ми происходили ссоры, которые закончились побоищем и наконец отступлением венецианцев из-под Корфу. Дело этим не ограничилось, а перешло чугь не в войну венеци­анский флот напал на торговые греческие суда, и матросы позволили себе очень грубые издевательства по отноше­нию к царю. Хотя Мануил, ввиду серьезных обстоятельств, не придал значения происшедшему, но это не могло не по­влиять на ход осадных работ. Вместо движения к Италии весной 1149 г. предстояло еще заняться освобождением Корфу от норманнского гарнизона и, кроме того, отделить часть флота против норманнов, появившихся в византий­ских водах. Правда, византийская эскадра под начальством Хуруга нанесла поражение норманнам близ Пелопонниса, при мысе Малее, и таким образом Мануилу предоставлена была полная свобода оставаться под Корфу, но это потре­бовало продолжительного времени, так как город взят был голодом в конце лета. Осенью Мануил мог приступить к исполнению той части программы соглашения с Конра­дом, которая выпадала на его долю. Византийско-венеци-анский флот получил приказание высадиться в Анконе, чтобы здесь войти в сношение с германским войском, ко­торое должно было прибыть с севера. Но великий домес­тик Аксух не выполнил возложенной на него задачи и по­здней осенью привел эскадру назад в Константинополь; что же касается короля Конрада, то он едва ли в состоянии был осуществить, если бы и хотел того, принятые на себя обязательства, так как против него образовалось сильное движение в самой [Германии], потребовавшее от него лич­ного присутствия на месте.

Мы уже ранее видели, что Рожер должен быть почита­ем одним из лучших дипломатов того времени. Не могло быть сомнения, что он употребил все свое искусство, чтобы помешать вредным для него последствиям союза двух империй. С присущей ему энергией и дальновидно­стью он приготовил Конраду неожиданные затруднения в Европе. Так, обворожив любезностью и подкупив по­дарками и обещаниями Генриха Вельфа, герцога Шва­бии, который побывал в Палермо на возвратном пути из Палестины, он побудил его начать в Германии восстание против Гогенштауфенов, восстание Генриха было усми­рено лишь к началу 1150 г. В то же самое время, с целью занять внутренними делами и царя Мануила, при помо­щи связей в Германии сицилийский король поднял смуту на северо-западной границе империи, вооружив Венгрию и Сербию. Не желая нарушать связи излагаемых здесь фактов, мы отнесем к другой главе угорско-сербские события, теперь же ограничимся ближайше отно­шениями к германо-романскому Западу. Следует особен­но подчеркнуть, что как раз к тому времени на Западе старались как-нибудь благоприятней для национальных самолюбий объяснить неудачу второго крестового по­хода. Король Рожер, Людовик VII и папа Евгений III, ко­торому также казался опасным союз Западной империи с схизматиками, легко склонны были видеть главного виновника неудачи в Мануиле Комнине. Из сочетания указанных причин возникал тогда проект нового похода на восток, и, что всего замечательней, даже руководитель французской политики того времени аббат Сугерий ув­лечен был планом нового крестового похода, который — вне всякого сомнения — имел бы прямым объектом Кон­стантинополь. Можно понять, как нарушало общее за­падноевропейское настроение то обстоятельство, что германский король стоял явно на стороне Византии и что его враждебное расположение к сицилийскому ко­ролю нарушало в самой основе готовую пойти на все за­падную антивизантийскую лигу. Но как ни пытались с разных сторон воздействовать на Конрада, он не мог не сознавать реального значения того существенного фак­та, что войти в политические комбинации Рожера II бы­ло равносильно отказу от заветной мысли насчет гер­манского господства в Италии.

Переписка между германокоролевским и византий­ским двором в 1150 и 1151 гг. представляет капитальный исторический интерес. Уже в феврале 1150 г. в Германию было отправлено посольство с Михаилом Вардалием во главе. Конрад отвечал на предложения Мануила ответным посланием, в котором уверял, что хорошо помнит о дан­ных обязательствах и что исполнение их только замедле­но вследствие нездоровья и смут в Германии. Вместе с тем в письме выражалась благодарность за радушный прием, оказанный в Константинополе в самую тяжелую для него минуту после потери войска и во время болезни, и за то внимание, с каким сам царь ухаживал за больным и пода­вал ему лекарство. Летом того же года Конрад отправил своего посла в Константинополь с письмами, рисующими политическое положение. Сицилийский тиран подкупил деньгами Вельфа —

«это служило препятствием к исполнению проекта по­хода в Италию. Теперь же, —продолжал король, — пришла новая весть, что весь французский народ со своим королем, по наущению тирана сицилийского, вошел в заговор про­тив нашего превосходнейшего брата и готовится под­нять оружие. Мы, во всяком случае, решились поставить себя и нашу империю за нашего брата и его безопасность».

Эта настойчивость Конрада сильно смущала в особен­ности Римского Папу, с которым германский король не желал порывать добрых отношений и который с своей стороны всеми мерами пытался отвлечь Конрада от сою­за с Восточной империей. В указанной выше переписке аббата Вибальда есть несколько пикантных мест. Карди­нал Гвидо, папский легат при крестоносном отряде, писал к Вибальду, что святой отец и курия приведены в большое смущение слухами о союзе короля с императором греков; это могло привести к сильному ущербу и поражению Римской Церкви. И сам Вибальд, столь близкий к Конраду человек, писал, что его государь действительно несколько изменился под влиянием знакомства с воззрениями гре­ческого общества, с которым он ознакомился. Эту мысль он выразил в знаменитом выражении, что Конрад возвра­тился из Константинополя «немножко тронутым гречес­ким непослушанием и гордостью». Вибальд успокаивал, однако, папу и его приверженцев, что долгим сожительст­вом и убеждениями он надеется привить Конраду смире­ние и благое послушание. С другой стороны, он уведомлял царя Мануила, что затеянному Рожером союзу против Восточной империи он весьма не сочувствует и, напро­тив, уверен в том, что такое значительное государство, как Византия, — государство, где господствует божественная религия, законы и гражданский порядок, — не может быть разрушено нечестивыми людьми.

Аббат Вибальд был большой сторонник не только гер­мано-византийского союза, но и восстановления добрых отношений между Римом и Византией. Он очень ясно по­нимал, что политика Рожера II шла наперекор заветным целям Конрада, и потому всеми средствами боролся про­тив нее. Под влиянием его сообщений римская курия всту­пила на путь мирных и благожелательных сношений с ца­рем Мануилом. С лета 1150 г. в Риме находим греческих послов, прямым последствием того было охлаждение меж­ду папой и Рожером. Последний на Пасху 1151 г. приказал короновать своего сына Вильгельма без согласия папы. Вместе с тем Евгений III входит в сношения с Конрадом и подготовляет обсуждение вопроса о германском походе в Италию. Это было окончательным ударом для коалиции, имевшей в виду новый крестовый поход и движение на Ви­зантию, и, наоборот, счастливым событием для германо-византийского союза. Политическая ставка Рожера, по-ви­димому, была проиграна. Обе империи и Римский Папа приходили к соглашению по сицилийским делам. Но смерть Конрада в самом начале 1152 г. совершенно изме­нила положение дел.

Очень хорошо характеризуется взгляд современни­ков на изложенные события слухами, проникшими в ле­топись, что Конраду поднесен был яд лечившими его ита­льянскими докторами, подосланными Рожером (5). Хотя преемник Конрада, племянник его Фридрих Барбарусса, был вполне ознакомлен со взглядами своего дяди и до не­которой степени участвовал в соглашениях с Мануилом, гостеприимством которого пользовался в зиму 1148/ 49 г., тем не менее смерть германского короля Конрада нанесла существенный ущерб планам царя относительно Южной Италии. Фридрих прежде всего желал заручиться расположением папы, его взгляды выясняются из догово­ра, заключенного им с папой Евгением III в марте 1153 г.6, в котором определенно указывалось, что греческому ко­ролю в Италии нельзя уступать никаких владений и что если бы он решился сделать поход в Италию, то папа и король обязываются всеми силами тому воспротивиться.

Хотя в том же году происходили сношения между Фрид­рихом и царем Мануилом, но, по-видимому, в них было мало искренности. С одной стороны, для Фридриха, предпринимавшего на 1154 г. экспедицию в Италию, бы­ло небезразлично участие византийского императора в этом же предприятии, направленном против сицилий­ского короля, с другой же — он не желал отступать от по­ложений, нашедших себе выражение в договоре с папой. Зимой 1154 г. германские послы Ансельм Гавельбергский и Александр Гранина имели назначение отправиться в Константинополь, когда произошло громадной важнос­ти событие. В феврале умер король Рожер II, и вступив­ший на престол его сын Вильгельм, боясь затруднений для своего королевства из германо-византийских пере­говоров, немедленно послал в Константинополь послов, предлагая Мануилу мир и вознаграждение за все убытки, причиненные недавним опустошением Фив и Коринфа. Но в Византии не придали серьезного значения этому предложению; напротив, в это же время царский флот имел дело с норманнами на юге от Пелопонниса, причем стратиг Константин Ангел потерпел поражение и попал в плен. Таким образом, Мануил оставался в прежних распо­ложениях относительно германского союза и воспользо­вался сделанными ему сообщениями Александра Грани­ны, прибывшего от Фридриха, для самостоятельного ша­га в Италии. Именно он послал вместе с Гравиной двух своих уполномоченных, севастов Михаила Палеолога и Иоанна Дуку, с большими денежными суммами. Послам было наказано отправиться в Анкону и войти в сношение с Фридрихом, который летом 1155 г. совершил свой по­ход в Рим, где принял императорское венчание и освобо­дил папу от предводителя враждебной ему республикан­ской партии Арнольда из Брешии. Как известно, Фрид­рих, от которого ожидали дальнейших мероприятий в Италии, обманул все надежды и не желал на этот раз свя­зывать себя никакими политическими и военными зада­чами. Когда византийские послы представились герман­скому императору, его войско начало уже тогда отступление на север. Само собой разумеется, их представления насчет содействия, какое мог оказать Мануил в предпола­гавшемся ранее походе против сицилийского короля, оказались или запоздавшими, или истолкованными в не­благоприятном смысле приближенными к нему лицами. Во всяком случае, Фридрих удалился из Италии, не успев осуществить никаких политических планов. Но Мануил, пользуясь значительным возбуждением умов, вызванным походом германского императора, поручил своим по­слам попытаться произвести на свой страх движение в пользу византийской партии. Для этого и были назначе­ны те суммы, которыми располагал Палеолог. Он дейст­вовал очень осторожно, вполне выждав самого благопри­ятного момента. Когда один из наиболее влиятельных партизанов германского вмешательства, Роберт граф Лорителло, убедился, что от Фридриха ничего нельзя более ожидать, он счел за нужное повидаться с Палеологом, и в городе Вести было заключено соглашение между пред­ставителем Мануила и норманнскими князьями, враждо­вавшими с сицилийским королем. После этого свидания Михаил Палеолог начал организовывать византийскую партию, щедро раздавал деньги, нанимая охотников и за­нимая некоторые города. Как можно понять, центром распространения византийских планов была Анкона, от­куда эмиссары царя пытались овладеть некоторыми при­морскими местами. Вслед за городами Вести и Фано при­знали власть царя и другие места, и Палеологу было доне­сено, что в Южной Италии только дожидаются прибытия греков, чтобы стать на их сторону против сицилийского короля. Князь Капуи Роберт и другой князь, Андрей Рупеканина, изгнанные из своих владений Рожером II, подня­ли восстание в Южной Италии. Важное сопротивление оказал город Трани, жители которого оставались верны королю Вильгельму; но был довольно основательный расчет, что на дальнейший ход дела окажет влияние глав­ный город Апулии Бари, в котором Палеолог имел уже до­статочно приверженцев. Когда Бари сдался, несмотря на значительный норманнский гарнизон, это действительно произвело большое впечатление во всей стране и от­крыло для Византии легкую возможность овладеть други­ми местами: Трани, Жиовенаццо.

Успех для Византии был замечательный, он объясня­ется как продолжительным бездействием со стороны Вильгельма, бывшим вследствие его болезни, так и хоро­шо подготовленными мерами и подкупом. Уже прибыва­ли подкрепления из кавказской конницы, посаженной на суда; уже папа Адриан решился открыто пристать к ви­зантийской партии и послать на юг свои подкрепления. При таких условиях посланное Вильгельмом войско под предводительством Асклеттина действовало весьма роб­ко и уклонялось от открытого боя с противниками. Нако­нец оно было принуждено принять сражение и потерпе­ло полную неудачу в деле с Иоанном Дукой. Уполномо­ченный   царя   Палеолог   предупредил   опасность  со стороны Венеции соглашением с республикой Генуей, которая за пожалованные ей торговые привилегии обя­залась не быть на стороне врагов империи. Кроме того, приняты были меры к привлечению на сторону Визан­тии папы Адриана IV, которому были обещаны денежные субсидии, — немаловажный успех, имевший последстви­ем весьма оживленные сношения и поднятие вопроса о соединении Церквей. Прямым последствием перегово­ров с римской курией было то, что в сентябре 1155г. па­па принял личное участие в военных действиях. Нахо­дясь в Беневенте, он был в центре движения, среди вос­ставших против норманнов князей. Это было весьма благоприятным обстоятельством для византийской пар­тии, которая стремилась теперь к занятию Бриндизи. Но в начале следующего года заметна перемена в положении партий, которая имеет себе объяснение в нескольких случаях явного пренебрежения греческих вождей Палеолога и Дуки к своим союзникам, местным князьям и баро­нам. Это обнаружилось тогда, когда из Сицилии прибыли подкрепления и когда на просьбу графа Роберта Лорителло подать помощь византийские вожди не обратили должного внимания и, обнадеженные успехом, высказывали мысль, что им нет нужды до норманнских интере­сов. Большим подспорьем для греков было и то, что они могли теперь, с помощью прибывшего флота, осаждать приморские города с суши и с моря. С полной надеждой на успех в апреле 1156 г. приступлено было к осаде важ­нейшей на юге крепости Бриндизи, и действительно, го­род скоро был сдан, хотя в кремле заперся норманнский гарнизон. Но здесь наступил крутой поворот в положе­нии воюющих сторон.

Вильгельм I собрал большие силы и решился принять личное участие в войне. Прямой целью было подать по­мощь осажденному в Бриндизи гарнизону. Византийский вождь Иоанн Дука, ввиду надвигавшихся врагов, просил у Мануила подкреплений, но, прежде чем они были полу­чены, ход событий стал складываться неблагоприятно для греков. Прежде всего союзники утратили к ним дове­рие и стали отделяться от них, так граф Лорителло ушел из лагеря, так изменили наемные отряды из Анконы; рав­но ушел наемный норманнский отряд. Ввиду этих обсто­ятельств, которые показали недостаточность принятых к обеспечению достигнутых успехов мер и в которых нель­зя не видеть весьма обычных черт высокомерия и пре­зрения греков ко всем не говорящим на их языке, быстро утрачены были так легко доставшиеся успехи. Вильгельм нанес грекам у Бриндизи жестокое поражение и взял в плен обоих вождей, и Дуку и Алексея Вриенния-Комнина, прибывшего с целью подкрепить первого. Это был непо­правимый удар, о котором так рассуждает современный событиям историк:

«До такого конца довела прежнюю славу нерешитель­ность Комнина и Дуки. Так-то нынешние военные люди, одни, совсем не понимая военного искусства, портят де­ла, другие, хотя, может быть, и знают его немного, но ошибаются в общем. Военное искусство есть в известном смысле техника, и тому, кто им занимается, нужно быть многосторонним и способным к приспособляемос­ти, чтобы в нужное время применяться к ее разнообраз­ным видам. Можно иногда и бежать без всякого стыда, еcли позволяют условия времени, но в другом случае нещад­но преследовать, все по ходу дела. Где же успех зависит больше отумного плана, чем от физической силы, там не нужно всем подвергаться опасности. Ибо если многими и различными путями можно приходить к победе как за­ключительной цели, то безразлично, какой путь кто из­берет к этой цели» (7).

Это философское воззрение Киннама на исход всего предприятия мало выясняет существо дела. Другой исто­рик говорит (8), что на подкупы и на наем охотников была израсходована громадная сумма в 300 кентинариев золо­та, или больше 10 миллионов рублей. Несомненно, все предприятие было построено на песке и не было подго­товлено ни прочной военной системой укреплений, ни симпатиями в населении.

Вильгельм беспощадно преследовал изменивших ему. Город Бари он срыл до земли и одним ударом лишил гре­ков всякой опоры в Южной Италии. Так как в Беневенте находился один из союзников Мануила, папа Адриан, ок­руженный своими приверженцами, то король поспешил к Беневенту, заставив бежать в горы графа Лорителло и взяв в плен князя Капуи. Папа принужден был согласиться на все предъявленные ему требования и подписал мир с ко­ролем. Нельзя думать, что Мануил питался еще надеждами отстоять свое положение в Италии, хотя и продолжал по­сылать деньги для найма охотников и для поддержания в городах византийской партии. Все заставляет предпола­гать, что для царя было весьма важно поддержать в Италии враждебное против Вильгельма движение на тот конец, чтобы не дать ему свободы воспользоваться громадными военными приготовлениями для войны с Византией, ка­кие были намечены на весну 1157 г. В то время как сици­лийский флот нанес поражение византийским судам при Негропонте и сделал смелое движение через Дарданеллы к Константинополю, византийские наемные отряды, со­бранные в Италии, доставляли царю дешевые победы, ко­торым в столице старались придавать, однако, большое значение.

«Теперь, — говорит Киннам (9), — римляне снова стали смелей действовать, они взяли С. Жермано и покорили до 300 других городов: кто желает знать их название, мо­жет прочесть их имена во дворце... Там этих имен напи­сано было слишком много, но это произошло от безмер­ной лести и рабского чувства причастных к этому делу людей. Слышал я, что и сам царь не был этим доволен».

В действительности царь Мануил вполне правильно оценивал положение дел: если союз с Западной импери­ей не принес ему никакой пользы, то ясно, что следовало искать другого выхода из весьма затруднительного поло­жения. Еще в 1156 г. он посылал в Германию послов, кото­рым сопутствовал аббат Вибальд, исполнявший миссию Фридриха I в Константинополе. Но в Германии, как оказа­лось, совсем изменили взгляд на отношения к Восточной империи. Быстро достигнутые, хотя и непрочные, успехи греков напугали императора Фридриха, и дали ему по­нять, что вовсе не в интересах Западной империи содей­ствовать ослаблению норманнов в Южной Италии. При таких расположениях Фридрих, приготовлявшийся к по­ходу в Италию с целью изгнания из нее греков, весьма хо­лодно отнесся к послам Мануила и не прежде принял их, как убедившись в нанесенном грекам поражении Виль­гельмом под Бриндизи. Но главный предмет посольства не был затронут, во всяком случае Фридрих отнесся от­рицательно как к проекту брака между ним и византий­ской принцессой, так и к вопросу о военном союзе. Хотя продолжалась и после того пересылка посольствами, но вопрос о военном союзе считался уже окончательно по­хороненным. Ввиду этих обстоятельств Мануил стал ду­мать о мирных переговорах с Вильгельмом. Нужно ду­мать, что посредником в переговорах, приготовившим путь к соглашению, был Римский Папа и что Мануил не поставил с своей стороны больших затруднений, чтобы ликвидировать итальянские отношения. По поручению царя отправился в Анкону Алексей Аксух, имея двойную цель: с одной стороны, продолжать набирать наемников как бы для продолжения войны, с другой — войти в сношение с норманнами и приготовить их к более скром­ным требованиям при заключении мира. И снова на сто­роне Византии появились союзники частию из недоволь­ных Вильгельмом вассалов, частию из наемных дружин. Но в 1158 г. в Италию прибыл Барбарусса, и агенты царя Мануила должны были покинуть Анкону, откуда доселе направлялись нити византийской политики. Тогда был заключен 30-летний мир с норманнами и вместе с тем подготовлен союз папы и восточного императора про­тив Фридриха Барбаруссы.

Нанесенный грекам под Бриндизи удар обозначил, в сущности, бесповоротное крушение западной политики Мануила. С тех пор не завоевание Южной Италии состав­ляет предмет домогательств византийского царя, так как эта цель оказалась недостижимой вследствие успехов си­цилийских норманнов, а еще более фиктивная и имевшая мало оснований в реальных отношениях жизни, и скорей археологическая, чем историческая, задача. Соглашение с Римским Папой на условиях значительного пожертвова­ния в пользу Римской Церкви и уступок по исконным во­просам, вызвавшим самое разделение Церквей, казалось для Мануила возможным средством поставить на очередь старый вопрос об единстве империи и развенчании гер­манских императоров. Хотя положительных успехов и на этом новом пути не могло быть достигнуто, тем не менее и здесь можем извлечь несколько любопытных наблюдений относительно мотивов подобной политики и настроений современников занимающего нас времени. По воззрению Киннама (10),

«с падением Западной империи никто из итальянских властителей не имел права на царский титул; если же кто и принимал его, то по злоупотреблению. ...С тех пор в Риме нет ни архиерея, ни тем более властителя. Ибо тот, кто восхищает себе величие царского достоинст­ва, унижается до того, что идет пешком подле едущего на копе архиерея и исправляет обязанность его конюше­го; архиерей же, именуя его императором, ставит его на одну доску с царем. Но скажи, любезный, как и на каком основании позволил ты себе пользоваться как конюшими ромэйскими царями? А если такого основания нет, то и ты самозваный епископ, и он не настоящий царь. Если ты не можешь не согласиться, что царственный трон Ви­зантии есть римский трон, то как ты унаследовал пап­ское достоинство? Это установление принадлежит од­ному Константину, первому христианскому царю. Как же ты одну часть его установления, т. е. епископский престол и его преимущества, охотно принимаешь, а дру­гую отметаешь? Но ты заявляешь притязание на право наделения царским достоинством — уступаю в том, что касается возложения рук и помазания, — чисто духовной стороны, но возражаю против действительного наделе­ния царским достоинством, так как это уже новшество. Если в твоей власти перемещать царство, почему не ты переместил из Рима империю, а когда другой сделал это, то тогдашний Римский епископ против воли одобрил сделанные распоряжения».

Хотя указанные воззрения на папскую власть и на Римскую империю составляют существенную особен­ность византинизма, тем не менее император Мануил нашел возможным, когда идея союза с западным импера­тором оказалась неосуществимой, искать сближения с Римским престолом, воспользовавшись для того охлаж­дением между Фридрихом Барбаруссой и Адрианом IV. Первые сношения с папой начались еще на почве перего­воров о союзе против сицилийского короля в 1155—1156 гг., причем наряду с темами политическими обсуждались и религиозные, именно возбуждался вопрос о возможно­сти восстановления единства Церкви. При преемнике Ад­риана, папе Александре III, который порвал сношения с германским императором, направление церковной по­литики Мануила определилось ясней. Папа Александр III, вступивший в борьбу с Фридрихом из-за политических прав над Италией, шел навстречу императору Мануилу и, может быть, поощрял его в его церковной политике. Это был тот папа, который позволил себе сказать Фридриху: кому как не папе обязан он своим венцом. Дабы побудить Мануила принять сторону папы против императора, Александр обратился за содействием к королю Людовику VII, который со своей стороны просил царя оказать по­мощь Римскому престолу и предлагал за это союз. Ответ Мануила в конце 11б1 г. вполне отвечал желаниям коро­ля, и с тех пор переписка и сношения с французским дво­ром без перерыва продолжались значительное время. Внимательно следя за событиями на Западе, Мануил пи­тал уверенность, что под влиянием обстоятельств папа неминуемо придет к мысли искать поддержки в Констан­тинополе, если только не решится пожертвовать своими притязаниями на светскую власть. Наконец в 1168 г. Ма­нуил решился определенней объясниться с папой и вы­сказать ему свой взгляд как на вопрос о соединении Церквей, так и на условия снятия схизмы. С этим поруче­нием был отправлен в Рим севаст Иордан, сын князя Ро­берта Капуанского. В анналах Барония (11) говорится об этом, что императорский посол, принеся папе драгоцен­ные дары, изложил все, что было ему поручено. А главный вопрос заключался в том, что император выражал жела­ние соединить свою Церковь с матерью всех Церквей, да­бы обе Церкви были под одним главой, и вместе с тем требовал, чтобы апостольский престол возвратил ему ко­рону империи. Для исполнения этого он предоставлял в распоряжение папы столько денежных средств и такие военные средства, что с ними можно подчинить Церкви не только Рим, но и всю Италию. Это важное предложе­ние было обсуждаемо в папском совете, где и было реше­но отправить в Константинополь Убальда, епископа-кар­динала Остии, и Иоанна, кардинала ордена св. Павла и Иоанна, которым предстояло доложить в Константино­поле римские воззрения на этот вопрос. Можно весьма пожалеть, что не сохранилось византийских известий об этом посольстве. Следует, впрочем, заметить, что и вооб­ще обращение на Запад с заискивающими взорами всегда обозначало крайний упадок и ослабление, и патриотам-писателям можно извинить, что они не останавливались на подробностях подобных периодов. Впрочем, у Никиты Акомината встречаем несколько раз выступления про­тив Мануила за его мечтательные планы, под влиянием которых он простирал взоры на край земли и не обращал внимания на ближайшие задачи (12).

Сношения с Римом, питаемые идеей соединения Церк­вей, несмотря на то что в Константинополе во влиятельных церковных кругах не могли не относиться подозрительно к самым основаниям этой идеи, тем не менее поддержива­лись царем. Может быть, в связи с этими переговорами сто­ял и проект брака между царевичем Алексеем, сыном Ману­ила, и дочерью Людовика VII, причем папа принимал в пе­реговорах деятельное участие (1171). Почти до последних лет жизни Мануила не оставляла мысль достигнуть при по­мощи папы того, что казалось ему таким важным и ради че­го он не прочь был поступиться даже самостоятельностью Восточной Церкви. Но в конце концов реальная жизнь должна была показать ему невозможность осуществления союза с Римским престолом.

Насколько искренни были отношения папы к выра­женным Мануилом намерениям и желаниям, в этом отно­шении возможны серьезные сомнения. Во всяком случае, и на Западе было мало приверженцев соединения Восточ­ной Церкви с Западной, если с этим соединением нераз­рывно связывалось усиление влияния Византии в Южной Италии. Но внешним выражением планов византийского царя были не только новые его попытки утвердиться в Южной Италии, но вместе с тем и посылка эмиссаров с денежными суммами в Северную Италию и деятельная роль в поддержании союза ломбардских городов против германского императора. Известно, что Ломбардская лига доставила Фридриху невероятные затруднения, которые стоили ему шести военных походов в Италию. Менее, од­нако, известно то, что Мануил не щадил средств, чтобы иметь себе приверженцев и в Северной Италии, поддер­живал денежными субсидиями восставшие против Фрид­риха города, наконец, помог миланцам снова отстроить разрушенный их город. Кремона, Павия, Анкона, не гово­ря уже о торговых итальянских республиках, о которых будет речь, были поддерживаемы императором Мануилом с целью иметь в них опору для своих политических планов. Поэтому далеко не преувеличением, а верным по­ниманием тогдашних событий представляются нам слова Никиты о Мануиле (13):

«Ему казалось возможным, что все западные народы составят союз против ромэев — и войдут в одно общее против них соглашение, а потому он всячески старался заблаговременно обезопасить себя. Он говаривал, что восточных варваров он может деньгами склонить к ми­ру, но что касается многочисленных народов западных, то чрезвычайно их боится. Это люди высокомерные, ре­шительные, для которых война составляет всегдашнюю потребность, богаты, и являются в поход закованные в железо, но кроме всего этого питают непримиримую и неукротимую против ромэев вражду, подозрительно к ним относятся и постоянно вооружаются».

Итальянские торговые республики Пиза, Генуя и Вене­ция занимали относительно империи исключительное положение. Все эти города имели во время Мануила боль­шие торговые привилегии в Константинополе и во всех областях империи, обладали большими материальными средствами и в случае нужды могли быть деятельными проводниками политики царя. Мануил умел воспользо­ваться соревнованием этих городов, возбуждая между ни­ми взаимное недоверие и опасения, чтобы один из них не усилился в ущерб другому, держал их в подчинении. Когда пизанцы в 1162 г. заключили тайный союз с Фридрихом, Мануил лишил их предоставленного им квартала, нару­шил часть их привилегий и указал им для житья участок за стенами города; через 10 лет, однако, вследствие разрыва с Венецией царь нашел возможным возвратить Пизе ее прежние права. С Генуей заключен около 1155 г. договор, обеспечивавший за ней как денежную субсидию в 500 перперов и ежегодную уплату архиепископу 60 перперов, так определенный квартал в столице и торговые привиле­гии в империи. Республика обязывалась не вступать в со­глашение ни в какое предприятие, которым бы наносился вред царю и его империи. Но когда Генуя в 1162 г. примк­нула к союзу с Фридрихом, то в Константинополе это от­разилось народным движением, в результате которого было расхищение товаров в генуэзском квартале. В 1164 г. начинаются вновь сношения с царем, и генуэзцы достига­ют восстановления старых прав. Хотя в 1169 г. мир был восстановлен и генуэзцы дали обязательство ничего не предпринимать против царя и империи, но скоро затем они вновь подверглись нападению константинопольской черни и грабежу. Впоследствии они предъявили прави­тельству иск в 84 260 перперов.

Совершенно в особенных отношениях к империи сто­яла Венеция. При царе Мануиле она неоднократно испы­тывала перемены в своем положении. Царь не доверял ве­нецианцам и не мог им простить измены при Корфу и из­девательства над его особой.

Став раз твердою ногою в Византии и получив приви­легии беспошлинной торговли, Венеция не совсем ис­правно исполняла свои обязанности по отношению к им­перии и вызывала поэтому со стороны последней ряд мер к ослаблению ее прав. Так как рядом с Венецией к получе­нию привилегий от Византии стремились Генуя и Пиза, то Византии легко было давать уроки Венеции, предоставляя время от времени торговые преимущества то Генуе, то Пи­зе. Чтобы не останавливаться на общих местах в характе­ристике отношений между Византией и Венецией, ука­жем два-три случая, когда неблагоприятные отношения достигали серьезного поворота. Выше мы видели, какими средствами располагала империя для того, чтобы заста­вить Пизу и Геную исполнять свои обязательства. То же самое применено было к Венеции в 1171 г. В то время как венецианцы получили в Византии целый квартал, обстро­или его и заселили итальянскими негоциантами, импера­тор Мануил, видя, что в борьбе с Фридрихом Гогенштауфеном Венеция не очень ревностно поддерживает его, склонился на предложение генуэзцев и дал им в 1170г. торговые привилегии. Вследствие этого и Генуя стала уст­раиваться в Константинополе так же, как и Венеция. Между двумя партиями, перенесшими в Константинополь родные симпатии, — разумею политические партии гвельфов и гибеллинов, — в Константинополе начинается ряд столкновений: между генуэзцами и пизанцами, между генуэзцами и венецианцами. Оправдывать византийское правительство здесь трудно. Оно, пользуясь враждою ино­земных партий, соблюдало свои интересы, и ему легко было поддерживать одну и ослаблять другую партию. Так, случилось, что венецианцы ограбили часть города, где жили генуэзцы. Последние требовали вознаграждения со стороны венецианцев и просили, чтобы Мануил употре­бил весь свой авторитет для их защиты. Мануил издал указ, по которому венецианцы должны были выстроить разрушенный ими квартал и вознаградить убытки генуэз­цев. Когда венецианцы отказались исполнить это, тогда издано было приказание конфисковать имущество всех венецианцев, живших в Константинополе и империи, и таким образом до 20 000 итальянцев, пользовавшихся по­кровительством Венеции и имевших здесь свое имущест­во, были захвачены и имения их конфискованы. Внешнее право такой меры заключалось в том, что Мануил наказы­вал венецианцев за нарушение прав гостеприимства, за то, что они слишком зазнались. Венецианское правитель­ство было слишком раздражено подобным самовольным поступком Византии, решило прервать с ней сношения и стало готовить громадный флот. Сборы продолжались це­лый год, потом венецианцы раздумали и приняли другую политику. Свои материальные потери они надеялись воз­наградить другим способом, и так как врагом Византии в то время был сицилийский король Вильгельм II, то в 1175 г. венецианцы и заключили с ним союз против Византии. Следует припомнить, что для Византии этот союз был в высшей степени опасен и, чтобы расстроить его, Визан­тия могла пожертвовать старой политикой, так что Ману­ил после переговоров с венецианцами согласился возоб­новить старые торговые договоры с ними и вознаградить их убытки, причиненные при изгнании венецианцев в 1171 г. Нужно сказать, что подобная уступка со стороны Мануила была актом в высшей степени непопулярным, де­лом оскорбительным для всех коренных греков. Иност­ранцы, живя в Константинополе и пользуясь покрови­тельством Мануила, возбуждали неудовольствие в корен­ных греках. Правление Мануила в этом отношении может быть названо вполне не национальным: и во внешней, и во внутренней политике он опирался исключительно на иноземный элемент, благодаря чему и при дворе, и в круп­ных должностях были по преимуществу иностранцы, что было оскорбительно для чести греков. При этом торговые привилегии, даваемые иностранцам, переводя все эконо­мические средства в руки последних, ослабляли местную производительность и истощали как казну, так и частных лиц. Таким образом, хотя Мануил успел, по-видимому, за­гладить ошибку 1171 г., но он должен был вступить в слишком тяжелые обязательства по отношению к венеци­анцам. Уплата убытков, причиненных в 1171 г., оказалась трудновыполнимой, с одной стороны, потому, что разо­ренный квартал оказался в руках частных лиц (частью греков, частью иностранцев), так что нужно было теперь выкупить эту собственность, а с другой — потому, что трудно было определить, сколько каждое лицо потеряло. Таким образом, в течение 30 лет вопрос о вознаграждении убытков оставался неразрешенным и поднимался всякий раз, когда были натянутые отношения. По приблизитель­ному вычислению решили, что Византия должна будет выплатить до 15 талантов золота, что составляет громад­ную сумму, которую было очень трудно уплатить. Через 10 лет, в 1182г., случились обстоятельства, гораздо более ясно показавшие, как непрочно положение венецианцев в империи. Эти обстоятельства заключаются в следующем. По смерти Мануила наследником престола остался деся­тилетний сын его Алексей II, за малолетством которого империей управляла его мать. Самым выдающимся лицом в царской семье был его дядя Андроник Комнин. По энер­гии и даровитости он был ничем не ниже Мануила и в царствование последнего был устранен от дел. Мануил да­вал ему поручения в провинциях (то на Балканском полу- острове, то в Малой Азии). Таким образом, Андроник при Мануиле жил в удалении от дел и власти, что, однако, не лишало его энергии. В 1180 г. он был в изгнании в одном из понтийских городов. Когда он получил известие о смерти брата и регентстве его жены, то предпринял ряд мер, чтобы возбудить население Византии и влиять на де­ла. Одною из самых популярных мер, влиявших на визан­тийское население, была следующая: Андроник указал, что если продолжится тот строй, какой установлен Мануилом, то исконным грекам не останется никакой надежды на благоприятное положение, что итальянцы и другие иноземцы решительно возьмут перевес над греками и сделают из Византии западное государство. Само собой разумеется, что подобная теория восстановления нацио­нальности была весьма популярною. Действуя чрез своих сыновей и национальную партию, Андроник скоро до­стиг того, что в Константинополе начали высказываться, что для счастья и спокойствия страны нужно обратиться к талантливому Андронику. Когда Андроник узнал о таком положении дел, он двинулся к Константинополю и после того, как предводитель выставленного против него отряда сдался, взял его и объявил себя регентом. Умертвив вскоре после того царя Алексея II, он сделался единовластным распорядителем судеб империи (правил с 1183 по 1185 г.). Андронику необходимо было выдержать политику вос­становления греческой национальной партии. Число иностранцев в Константинополе доходило до 60 000, и греки, ненавидя их, рады были первому случаю подняться против них. Видя, что движение против иноземцев было достаточно подготовлено, Андроник, будучи еще реген­том, дал свое согласие на расправу с ними; в 1182 г. нача­лось небывалое истребление всех иностранцев. Чернь со­жгла латинский квартал, разграбила его, врывалась в хра­мы и убивали беспомощных стариков и детей. Картина истребления итальянцев в высшей степени жестока; она превосходит все, что можно вообразить, и лучше всего рисует неприязненные отношения греков к иноземцам. До 4000 иностранцев было взято в плен и продано туркам; многие были убиты, незначительная часть успела спас­тись на кораблях. Это обстоятельство может служить для нас исходным пунктом истории отношений между Визан­тией и Венецией. Оно касалось не только Венеции, но и всей Италии. Часть итальянцев, спасшись на кораблях, уш­ла в Италию и здесь рисовала в мрачных красках гречес­кое правительство и указывала на необходимость мер для наказания его.

Союз Комнинов с Гогенштауфенами, если бы осущест­вились планы той и другой стороны, сопровождался бы последствиями не меньшей важности, чем союз пап с Ка-ролингами. В этом заключается существенный его инте­рес: для XII в. это был романтический, мечтательный план, как и смотрели на него представители национальной пар­тии в Константинополе. Крайним логическим выводом из него было возвращение папства к тому состоянию, в кото­ром оно находилось до половины VIII в., т. е. до союза с Каролингами, и восстановление нарушенной по отношению к византийскому царю правды. Несколько извлечений из сохранившихся того времени документов ознакомит нас с духом революционных воззрений, приходивших с Восто­ка на Запад.

«Нет племени, царства или народа, — писал Конрад III к византийскому царю, — который не знал бы, что ваш Новый Рим считается дочерью нашей Римской республи­ки. Наши выгоды общие, одни у нас друзья и одни враги и на суше и наморе: норманнли, сицилиецли или какой дру­гой враг... Все царства увидят и услышат, каклегко пора­жаем мы неприятелей, которые поднялись против само­державия империй наших».

Личная дружба Конрада III с Мануилом внушала силь­ные опасения римской курии, которая не без основания приписывала греческому влиянию гордость и непослуша­ние Конрада и не обманывалась насчет последствий союза Гогенштауфенов с Комнинами. В 1149г. папский канцлер писал к Вибальду, советнику Конрада:

«Я хочу поговорить с тобою, как с человеком благора­зумным и осторожным. Стало известно папе и нам, и везде носятся о том слухи, что король Конрад заключил союз с византийским царем, дабы нанести, еслиможно, тяже­лый удар и поражение святой Римской Церкви. Увещеваем любовь твою, прими всевозможные меры, чтобы минова­ла святую Римскую Церковь такая опасность».

С особенною наглядностью формулирована цель византийско-германского союза в двух письмах Гогенштауфена Фридриха П. Выделив из них указания на особенные отношения половины XIII в., получаем следующую карти­ну неправд Римского престола, против которых должны ратовать византийский и германский императоры.

«Мы ищем не нашей только правды, но и правды друзей наших и любезных соседей, по преимуществу же правды греков, родственников и друзей наших, которых папа, за нашу взаимную приязнь и любовь, воздвигая на нас свой ненаказанный язык, называет нечестивейшими и ерети­ками, хотя они — христианнейший род, самый крепкий в вере Христовой и самый правоверный...» «Я не могу по­нять, — говорится в другом письме, — как он, называю­щий себя великим архиереем, публично подверг отлуче­нию тебя и всех подвластных тебе ромэев и бесстыдно называет еретиками правовернейших людей, от кото­рых вера христианская разошлась по всем концам земли; ...как он, виновник схизмы, коварно притворствует, что­бы взвести обвинение на невинных; как, прикрываясь свя­тостью, через слуг и вестников его воли не перестает ни­когда внушать латинянам называть отступниками от веры и вносящими соблазн тех, которые от начала обо­гащали благочестие и проповедовали мир всем странам; как издавна дьявольским внушением навеянную злобу к ромэям, которую не могли искоренить в течение продол­жительного периода времени многие великие архиереи и слуги Христовы словом и делом и усердной молитвой, он, многоразлично усилив ее, думает уничтожить в корот­кое время хитрыми словами и коварными внушениями? Откуда же это переняли наши архиереи поднимать ору­жие на христиан и вместо священной мантии облекать­ся в латы, вместо духовного жезла носить копья, вместо трости — лук со смертоносными стрелами, всуе держа в руках спасительное оружие креста? Какой вселенский или поместный Собор, какой сонм мужей-богоносцев пе­редал это, объявил или заповедал? Если бы кто стал со­мневаться, советую ему самому взглянуть на Собор свя­тых кардиналов и архиереев, облеченных в военное все­оружие. Один имеет титул герцога, другой маркиза, иной графа; каждый владеет епархией, которою и ко­мандует. Один устрояет фаланги, другой повелевает отрядами, третий начинает сражение, некоторые ис­полняют обязанности начальников стана и знаменос­цев. Вот каковы духовные и священные символы мира. Ужели так установили ученики Христовы? Увы, есть, од­нако, много неразумных, которые решаются приписы­вать им святость, каждодневно увеличивая число свя­тых!.. Таковы ныне пастыри во Израиле: это не архиереи Церкви Христовой, но волки жадные, звери дикие, поеда­ющие народ Христов. Сколько человек в Германии, Ита­лии и окрестных странах по их вине убито, пленено и об­ращено в бегство?»

Воззрения Фридриха II на неправды Римской Церкви, усвоенные им из сношений с Востоком, позволяют нам понять причины смятения в римской курии по поводу слу­хов о союзе и дружбе Конрада III с Мануилом. Аббат Вибальд, которому поручалось от имени папы принять все­возможные меры к исправлению развращенного ума Кон­рада, писал к кардиналу Лвидо:

«Я исполнил, о чем вы меня просили, долгим сожитель­ством и постоянными убеждениями я внедрил в этого че­ловека благое послушание и смирение».

Преемник Конрада (1152) Фридрих I Барбарусса также поддерживал добрые отношения с Византией и, казалось, был готов содействовать планам Мануила в Южной Ита­лии. Но скоро обнаружилось, что интересы Западной им­перии по отношению к Италии не совсем совпадали с притязаниями Восточной. В одно и то же время Фридрих и принимал меры к скреплению союза с Мануилом «для приращения владений и той и другой империй», и обязывался пред папой противодействовать попыткам греков утвердиться в Италии. Несостоятельность византийско-германского союза всякий раз обнаруживалась тогда, ког­да Западная или Восточная империя делала решительный шаг к осуществлению своих задач в Италии. Таким обра­зом, питать широкие планы и лелеять надежду на восста­новление нарушенной правды Византия могла до тех только пор, пока дело ограничивалось проектами и пред­положениями. Против осуществления притязаний Визан­тии была и сама Западная империя, и папы, и норманны, и венецианцы. Действительный ход вещей и отношений на Западе в конце XII в. подготовлял почву не для торжества византийских идей, а для коалиции Запада против Вос­точной империи.

«Папство очень много было обязано норманнам и вовсе не имело интереса уничтожать их власти на Юге Ита­лии. Кого иначе оно могло бы противопоставить немец­ким императорам. Но необходимо, чтобы норманны бы­ли покорными слугами и вассалами Римского престола. Всякий раз, как норманны уклоняются от своего призва­ния, римская курия противопоставляет им притязания той или другой империи или обеих вместе. Восточная и Западная империи одинаково имели притязания на гос­подство в Италии, но для одной важнее было господство на юге полуострова, для другой — на севере его. Между ни­ми возможно было, следовательно, временное соглаше­ние, пока ни та, ни другая сторона не достигла своей ближайшей цели; но при одном только признаке ее до­стижения начиналось взаимное соперничество, и опас­ность для норманнов проходила благополучно. Когда гроза собиралась с той или другой стороны, норманны об­ращались с раскаянием к своим естественным покрови­телям; те в свою очередь опирались на них, чтобы не до­пустить Византию или Германию утвердиться прочно в Италии... Венецианская республика была естественной союзницей Византии, пока дело шло о том, чтобы не до­пускать господства норманнов на Адриатическом море, не позволять им утвердиться в Албании или на островах Ионических. Но венецианцам вовсе не было желательно, чтобы Византия утверждалась в самой Италии; это бы­ло бы для них то же самое, как если бы норманны утвер­дились на другом берегу Адриатики: оба берега в руках од­ной державы... Ноу Венеции тоже были соперницы. Если Венеция была за норманнов, то Византии не представля­лось особенной трудностью склонить на свою сторону Геную и Пизу».

Царю Мануилу представлялось одно средство выйти из заколдованного круга, в который его запер союз с герман­ским императором, если он не желал покинуть свои мечта­тельные планы на господство в Италии. Предстояло искать союзников и друзей в самой Италии и действовать сообща с враждебными германскому императору элементами. Ко­лебания в западной политике и попытки сблизиться с нор­маннами и папой, характеризующие вторую половину царствования Мануила, в первый раз обнаруживаются в 1158 г., когда был заключен мир между сицилийским Виль­гельмом и Византией.

Король Вильгельм II, опасаясь замыслов германского императора, был склонен подать руку царю Мануилу. В этом предположении не раз поднимался вопрос о браке сицилийского короля с Марией, дочерью Мануила. Но политика короля должна была сообразоваться с желани­ями папской курии и с торговыми интересами Венециан­ской республики. Что касается до Рима, сближение его с Византией обусловливалось весьма энергичными мера­ми, принятыми императором Фридрихом I в борьбе с североитальянскими городами, и нимало не скрываемыми намерениями его утвердиться в Южной Италии. Ввиду этой опасности интересы папы и сицилийского короля решительно склонялись в сторону союза с Византией. С 1167 г. начинаются сношения папы с царем Мануилом. Они исходили из обсуждения вопроса весьма живого и одинаково важного для Востока и Запада — об условиях объединения Восточной и Западной Церквей и о возвра­щении титула римского императора его законному обла­дателю, т. е. византийскому царю. И ранее и позже XII в. византийские императоры и папы много раз вступали в переговоры об унии; и нужно признать, что не столько догматические или церковные различия, сколько тради­ционные притязания на светскую власть служили глав­нейшими препятствиями к соглашению. Мануил, по-ви­димому, был искренно убежден в возможности достиг­нуть через союз с папой того, чего не мог приобрести в союзе с германским императором. Папа же не охлаждал доверия Мануила и поддерживал греческую партию в Италии до тех только пор, пока не примирился с Фридри­хом I Барбаруссой. Между папой и западным императо­ром скорее возможно было соглашение, чем между па­пой и византийским царем, что и показали итальянские события 1176— 1177 гг., как видно будет далее. Прочность союза Византии с сицилийским королем зависела от тех отношений, в которых стоял к папе западный император, ибо значение норманнов в судьбах Италии падало или возвышалось сообразно с взаимным положением двух за­падных сил. Всячески старалась воспрепятствовать союзу с норманнами и Венеция, могущество которой на Восто­ке возросло именно под действием страха, насылаемого на Византию норманнскими набегами и завоеваниями. Сближение между норманнами и византийцами сделало бы венецианский флот не столь нужным для Восточной империи и могло бы повести к уменьшению торговых привилегий Венеции. Таким образом, и порвав союз с Гогенштауфенами, Мануил Комнин создавал себе много но­вых непреодолимых препятствий и затруднений для до­стижения мечтательных планов, от которых не мог отка­заться до конца жизни.

Лучшим сравнительно успехом увенчалась итальян­ская политика Мануила в Ломбардской лиге. Византий­ское золото рассыпалось щедрой рукой для поддержания взаимной распри между отдельными итальянскими об­щинами и для подкупа доброжелателей и сторонников греческой партии. Вполне уже дознано, что в образова­нии союза ломбардских городов и в успешной борьбе их с германским императором принимали деятельное участие византийские комиссары и оплачиваемые ими наем­ники. Центром расположенной к грекам партии в Италии была Анкона. Здесь было складочное место греческого оружия и стоянка для флота, отсюда шли нити политиче­ской интриги против германского императора. Города Северной и Средней Италии вступили в союз для защиты итальянской независимости. Приверженцы Гогенштауфенов теряли уверенность и постепенно переходили на сторону лиги городов. Между значительными владения­ми Северной Италии оставался верным Фридриху Барбаруссе только Вильгельм Монферратский. Весьма нату­рально, что Мануил принимал близко к сердцу успех гре­ческой партии в Италии и возлагал большие надежды на Ломбардскую лигу, которая стремилась, по-видимому, к той же цели, что и Византия, — к противодействию гер­манскому императору. Именно с этой точки зрения лю­бопытно взглянуть на тот неожиданный и в высшей сте­пени странный поступок византийского правительства по отношению к проживавшим в Константинополе куп­цам, который относится к 1171 г.: имеем в виду приказа­ние (12 марта 1171г.) посадить в тюрьму всех венециан­цев и конфисковать их имущество. В течение нескольких последующих годов Венеция не только должна была пре­кратить торговлю с Востоком, но и прямо стать на сторо­ну врагов Византии: она принимала участие в осаде Анко­ны в 1173 г. и пыталась заключить отдельный договор с норманнами, пока в 1175г. Мануил не нашелся вынужден­ным «из страха перед коалицией западных держав» под­твердить за Венецией все прежние права с прибавкой вознаграждения пострадавшим в 1171 г.

Для благосостояния Венецианской республики было весьма важно, чтобы Византия не заручилась союзника­ми и друзьями на Западе и не имела владений на Адриати­ке. Между тем Мануил, помимо Венеции, почти достигал того и другого: отнял у угров Далматинское побережье с городами Сплетом и Зарой, а на противоположном бере­гу моря занял прочное положение в Анконе. Для Венеции, бывшей деятельным членом Ломбардской лиги, потерял всю важность вопрос о противодействии Гогенштауфе-нам и на первый план выступила необходимость борьбы с возрастающим влиянием греческой Анконы. Перемена политики должна была обнаружиться как в Италии, так и в Константинополе, где жило до 60 000 итальянцев, по преимуществу венецианцев и генуэзцев, давних сопер­ников по торговле с Востоком. К 1170 г. Венеция и Генуя и в политике принадлежали к двум враждебным лагерям. В то время как первая, отделившись от Ломбардской лиги, пристала к сторонникам германской партии и тем прямо заявила себя противницей греческих притязаний в Ита­лии, вторая, не принадлежавшая прежде к лиге, в 1169 г. заключила с Византией союз, направленный против Фридриха Барбаруссы, что обозначало переход ее в сто­рону лиги и византийской партии. Без всякого сомнения, Генуя имела уважительные причины изменить свою по­литику. В связи с ее переходом на сторону Византии должна рассматриваться золотая булла 1170 г., обеспечи­вавшая за нею торговые привилегии на Востоке и особое место для склада товаров и поселений в Константинопо­ле. Предпочтение, оказанное генуэзским купцам, возбу­дило зависть и раздражение в венецианцах, которые и произвели самовольную расправу со своими соперника­ми, сделав нападение на уступленный им квартал. Трудно распознать, беспристрастно ли держало себя византий­ское правительство по отношению к этому столкнове­нию и могло ли оно предупредить беспорядки. Более близким к истине представляется нам рассказ Киннама. Венецианцы, говорит он, вступили в открытую вражду с ломбардами (т. е. с генуэзцами) за то, что они отстали от союза с ними; в ожесточении они напали на генуэзскую колонию, предали ее пламени и разграблению и тем на­несли чувствительный вред своим соперникам. Мануил потребовал от венецианцев вновь выстроить разрушен­ные дома и вознаградить пострадавших генуэзцев за по­несенные убытки. Венецианцы же не только не согласи­лись на это требование, но и угрожали восстанием про­тив греков. Тогда Мануил приказал посадить в темницу всех венецианцев и конфисковать их имущество. Легко видеть, что венецианцы подверглись слишком жестоко­му и несправедливому наказанию, если даже допустить полное невмешательство византийского правительства в распрю, сопровождавшуюся разграблением генуэзского квартала. Но именно эта радикальная мера против вене­цианских купцов, предшествуемая притом искусствен­ным привлечением их в Византию, служит основанием обвинения Мануила в предумышленности и в подстрека­тельстве. Он видел, что Венеция становится ему на доро­ге в его итальянской политике и склоняется к союзу с Фридрихом I Барбаруссой. Торговая и политическая со­перница Венеции, Генуя могла в свою очередь изменить Гогенштауфенам и пристать к Ломбардской лиге. В этих соображениях и пожалована была генуэзским купцам зо­лотая булла, восстановлявшая одну республику против другой.

Таким образом, указанные выше константинопольские происшествия в 1170—1171 гг. были отголоском тех сложных отношений, в которые впутался царь Мануил в Италии, преследуя мечтательные планы восстановления нарушенной исторической правды. Мы не будем останав­ливаться на подробностях итальянской политики Мануи­ла, подвергавшейся колебаниям и переменам сообразно с положением главных сторон, оспаривавших одна у дру­гой победу, — лиги городов и германского императора. Существенный интерес дела заключается в том, что визан­тийские притязания на господство в Южной Италии были далеко от осуществления и во вторую половину царство­вания Мануила, когда был порван союз с Гогенштауфена-ми. Перевес мог оказаться на стороне той или другой пар­тии, но этим нисколько не обеспечивался выигрыш для Византии.

Поражение, нанесенное Ломбардской лигой Фридри­ху I при Леньяно (29 мая 1176 г.), казалось бы торжеством для византийской политики в Италии. Но стоит припом­нить здесь одновременные события на Востоке, отвлек­шие все внимание Мануила к войне с иконийским султаном, чтобы понять, как далека была в это время Византия от возможности авторитетно поддерживать свои притя­зания на господство в Южной Италии. Царь Мануил упус­тил случай воспользоваться благоприятным исходом борьбы или, лучше сказать, не так рассчитал вероятные результаты своей политики в Италии.

«Не победу Ломбардской лиги видели вЛеньяно, но три­умф папы Александра и католической Церкви. В глазах большинства это было не поражение императора, дол­женствовавшее разрушить его политические планы, а новый, последний и решительный суд Божий, поразивший и оглушивший схизматиков, осквернителей и грабителей Церкви».

Ближайшим результатом победы итальянской народ­ной партии над германским императором был союз Алек­сандра III с Фридрихом I. Венецианский конгресс в июле 1177 г. установил отношения и обсудил спорные вопросы между императором и папой, Сицилийским королевством и Ломбардской лигой. Византия оставалась в стороне во время этих переговоров, наносивших последний и реши­тельный удар ее притязаниям в Италии и соединивших против нее всех ее врагов. Венеция вступила в отдельный договор с норманнами и германским императором. Вене­цианский конгресс был таким же ударом для Византий­ской империи, как и поражение, нанесенное ей иконий-ским султаном при Мириокефале. Сблизив в одно и то же время враждебные Византии элементы на Западе, он был предвозвестником коалиции, завоевавшей в 1204 г. Кон­стантинополь и образовавшей на Востоке латинские госу­дарства.

Поражение при Мириокефале и Венецианский кон­гресс были весьма печальным результатом продолжитель­ного царствования Мануила. Восточные и западные дела сложились так неблагоприятно для Византийского госу­дарства, что не могло оставаться сомнения в ошибочнос­ти системы, которую проводило правительство. Нацио­нальная партия, естественно, видела в поражениях Ману­ила возмездие за устранение от дел и невнимание к ее требованиям. Справедливая сторона представлений этой партии заключалась в порицании Мануила за отдаленные походы и широкие предприятия, тяжело отзывавшиеся на экономическом благосостоянии населения империи. Нужно было заботиться о развитии сил греческого наро­да, поднять национальный дух внутренними реформами, улучшением административной и финансовой системы, особенно же мерами против сосредоточения земель в ру­ках знати и духовенства. Если бы Мануил благовременно обратил внимание на эти представления, то спас бы Ви­зантию от сильных потрясений, случившихся при его преемниках, когда национальная партия, став во главе уп­равления, получила возможность предпринять радикаль­ные реформы. Но тяжелые уроки и разочарования весьма разрушительно подействовали на царя, лишив его энер­гии и предприимчивости.

В итальянской политике не заметно существенных из­менений в последние три года жизни Мануила. Опять завязались дружественные сношения с Римом, причем снова был поднимаем вопрос о соединении Церквей и о возвращении римской императорской короны визан­тийскому царю. На Латеранском Соборе 1179 г. визан­тийский уполномоченный Нектарий строго отстаивал требования царя, на которые в Риме не могли согласить­ся. Надежды на утверждение в Италии при помощи папы еще раз, таким образом, были обмануты. Не прекращая, однако, сношений с папой, царь вместе с тем искал опо­ры в некоторых городах и независимых владениях Ита­лии, не удовлетворенных положением Венецианского конгресса. Важнейшим завоеванием Византии в этом на­правлении было приобретение союзника в лице Конра­да, маркграфа монферратского. В 1178 г. он не только предался на сторону греческой партии, но и организовал сильную оппозицию против полководца германского императора, Майнцского архиепископа Христиана, ко­торому поручено было привести в исполнение постанов­ления Венецианского конгресса. Во время борьбы Лом­бардской лиги с Фридрихом I дом Монферратский стоял на стороне германской партии и пользовался особенным уважением императора. Должны были, конечно, сущест­вовать важные побуждения, заставившие Монферратский дом соединить свою судьбу с ослабленною послед­ними событиями греческою партией в Италии. Моногра­фия Ильгена не совсем выясняет то обстоятельство, насколько пострадали интересы маркграфа монферратского вследствие Венецианского мира, в чем кроются, без сомнения, первые причины перехода Конрада на сторо­ну Византии; политические же преимущества и матери­альные выгоды, приобретенные в новом союзе, были весьма значительны. Византийский царь почтил дом маркграфов родственным союзом, сберегавшимся до то­го времени для императорскогерманского или королевскосицилийского дома, причем за брата Конрада, 17-лет­него юношу Райнера, сосватана была дочь Мануила Ма­рия. Вместе с рукой царской дочери этот принц получил в Византии сан кесаря и богатые поместья.

Есть основания предполагать, что пожалования про­стирались и на весь дом маркграфов монферратских. Тесно связав судьбу своего дома с Восточной империей, Конрад сделался проводником византийских инструк­ций в Италии и успел образовать союз из Пизы, Лукки, Пистойи и Флоренции для противодействия Майнцско-му архиепископу. К этому союзу примкнул потом граф Уголино из Сполето и другие. В конце сентября 1179 г. Майнцский архиепископ попался в засаду в марке Ан-конской и был взят в плен союзниками греческого импе­ратора. Оставив его под крепкою стражей в Аквапенден-те, Конрад отправился в Константинополь, чтобы извес­тить о том царя Мануила и получить от него новые инструкции.

Что на плен архиепископа Христиана нельзя смотреть как на дело личной мести маркграфа монферратского, что это было одно из сложных предприятий, которыми царь старался расстроить новый порядок, созданный Венеци­анским конгрессом, видно из тех затруднений, которые в то же самое время испытал папа. Именно против Александра III снова поднялись противники его и провозгласили нового папу в лице Иннокентия III. Лишенный защиты с пленением Христиана, папа Александр III оказался снова в затруднительном положении, которое не раз уже заставля­ло его обращать взоры на Восток. В марте 1180 г. Мануил писал ему между прочим:

«Царство мое удивлено, почему твое святейшество не послало нам нунциев и не известило письмом о своем здо­ровье. Если вашему святейшеству благоугодно что сде­лать ради нашего единения и большого согласия, царство наше с удовольствием выслушает ваши предложения».

Чтобы лишить германского императора и папу лучше­го дипломата и генерала, Мануил предполагал перевести пленного Христиана в Византию; но смерть его случилась ранее, чем этот удар нанесен был партии германского им­ператора. К началу 1181 г. архиепископ Христиан осво­божден был из плена за огромный выкуп. В Византии наступили смуты, положившие конец вмешательствам гре­ческого правительства в итальянские отношения. Подняв­шая было голову национальная партия в Италии снова должна была смириться.

Из предыдущего следует сделать то заключение, что правительство царя Мануила, создавая разнообразные комбинации для осуществления притязаний на господст­во в Италии, до конца оставалось последовательным и верным раз принятой системе. С изумительною настой­чивостью Мануил преследовал цель восстановления на­рушенной греческой правды, попеременно вступая для того в союз с германским императором, папой, лигой итальянских городов и независимыми властителями Ита­лии. Ради достижения этой важнейшей для него цели Ма­нуил должен был пожертвовать византийскими интере­сами на Востоке и возбудить справедливые неудовольст­вия среди населения империи. Национальная греческая партия порицала его за предпочтение, оказываемое ино­странцам, и за всевозможные привилегии, щедро разда­ваемые латинянам разного происхождения. Много было справедливого в этих порицаниях, хотя нельзя не признать, что в тяготении Мануила к Западу, в желании его вмешиваться во взаимные отношения латинских госу­дарств была скорее роковая необходимость, чем каприз деспотического правителя. И величайший политический гений в этом отношении не мог сделать более того, что сделал Мануил; ввиду возможности образования могуще­ственной коалиции необходимо было разъединять и ссо­рить папу и императора, норманнов и венецианцев, не­обходимо было также располагать друзьями и союзника­ми в Италии. Когда одержала перевес национальная партия и изменилась внешняя политика Византии, коа­лиция, которой так боялся Мануил, действительно обра­зовалась. Сознанием важности родственных и политиче­ских союзов на Западе объясняется и то, что Мануил ввел презираемый греками латинский элемент в семью свою. Мы говорили уже о браке цесаревны Марии с маркгра­фом монферратским; в то же самое время (1179) за мало­летнего сына Мануила, будущего царя Алексея II, была по­молвлена восьмилетняя Агнесса, дочь французского ко­роля Людовика VII.

 

Глава XIII

 

СЕВЕРНАЯ ГРАНИЦА. СЕРБЫ И УГРЫ В XII в.

 

Северная граница империи при Комнинах получает важное значение вследствие особенных условий группи­ровки отношений между славянами, уграми и венециан­цами. В XI и XII вв. здесь подготовляется новая политичес­кая сила, которой предстояло затем продолжительное время быть объектом воздействия со стороны латинской и греко-восточной Церкви, Германской и Византийской империи. Сербо-хорватские племена, весьма рано подвергшиеся влиянию романизма и римского духовенства, после разрушения Болгарского царства Василием II (1018) стали открыты для непосредственного влияния Восточной империи. Постепенно хорваты и сербы входят в крут тогдашней общей истории и организуются в боль­шие государственные и племенные группы. Соперничест­во между двумя мировыми началами — романским и ви­зантийским — оказало большое влияние на оригиналь­ную выработку истории сербо-хорватских племен. В то время как вдавшиеся наиболее на северо-запад словинцы и хорутане окончательно подпали под политическое и церковное влияние Запада, сербо-хорваты находились под двойным влиянием, как восточным, так и западным, и в политическом отношении выигрывали от взаимной борьбы этих влияний.

В рассматриваемую эпоху происходил любопытный процесс политической и государственной организации сербского племени и утверждение на сербском престоле династии Неманичей. Так как в этом процессе заключает­ся объяснение многих проблем многострадальной исто­рии сербского народа, то на него обращено серьезное внимание со стороны преимущественно сербских уче­ных, которыми до известной степени вскрыт высокий ин­терес эпохи (1).

Может теперь считаться вполне выясненным, что ис­тория сербского племени укладывалась сначала в двух центрах: в приморской области со столицей в Дирклее (Зете) и в континентальной, загорной области, называе­мой Раса, на р. Ибаре, где находятся известные сербские монастыри Студеница и Жича. Диоклейским князьям из рода Стефана Воислава принадлежали приморские области от Скутари до Травунии и Захлумья (ныне Герце­говина). Князь Михаил от папы Григория VII получил ко­ролевский венец. В его королевстве господствовала ка­толическая Церковь, центром римской миссии была архиепископия в Антивари. При короле Бодине в конце XI в. приморская Сербия заявляет притязания на те час­ти, которые лежали за горами. Бодин завоевал Боснию и Расу. С XII в. начинается рост Расы и падение приморской Сербии. Происхождение княжеского, или великожупанского, дома в загорной Сербии до сих пор еще не может быть точно установлено. По мнению Л. Ковачеви-ча, который приводит все литературные известия по этому предмету, отцом Немани нужно считать Завида из дома Волкана, одного из жупанов Расы. Он имел трех старших братьев, Тихомира, Страшимира и Мирослава. В Сербии господствовала удельная система, причем представители отдельных жуп спорили за власть с великим жупаном. Кроме внутренних мотивов, борьба между жупанами поддерживалась еще внешними политическими влияниями, исходившими из Угрии и из Византии. Вследствие частой смены лиц, занимавших великожупанский стол, почти невозможно установить преемственность их, оттого происходят трудности в установлении родословия Неманичей. Несмотря на внутреннюю слабость, Сербия в XII в. обнаруживает большую экспансивность, в особенности в восточном направлении, к Белграду и Нишу. Антивизантийская политика сербских жупанов имела сильную поддержку и, может быть, поощрение в угорских королях и в латинском духовенстве. Стефан родился в самом начале XII в. во время больших смут в Сербии. Отец его, имя которого не названо даже в том важном акте, в котором Стефан упоминает о своих предках[34], должен был спасаться во время смут в свой удел, откуда он и происходил, т. е. в Диоклею. Там, в местечке Рыбница, ныне Подгорица, родился Неманя. Весьма любопытна подробность, по которой можно судить о господстве латинского обряда в этой местности. Именно Неманя был крещен латинским священником, так как в Рыбнице была только латинская Церковь, а впоследствии, по возвращении в Расу, принял крещение во второй раз от местного епископа греческой Церкви во имя апостолов Петра и Павла.

Родоначальник знаменитой сербской династии есть вместе с тем и основатель самостоятельного сербского великого княжества, благодаря умной, частию военной, частию дипломатической, деятельности которого Сербия могла собрать отдельные жупы и колена под одну власть и начать организовываться в государственном и церковном отношении. В высшей степени скудный запас литературных сведений об этом периоде и полное отсутствие памятников, которые бы могли знакомить с культурой и духовными настроениями эпохи, служат причиной, что выступление Стефана Немани около 1170 г. в качестве великого жупана Сербии и военные его действия против царя Мануила Комнина являются мало понятными и ничем не подготовленными событиями. Колыбель династии была, несомненно, в Расе, в долинах Топлицы и Среднего Ибара, стольный город находился близ нынешнего Куржумля. Но при каких обстоятельствах происходил переворот, сколько принимали участие в этом венгерские и немецкие друзья, об этом можно лишь делать догадки. Но, по-видимому, здесь мы могли бы привлечь к делу совершенно оригинальный и мало еще использованный материал, который весьма ярко характеризует фамильные настроения в семье Неманичей. Эта семья насчитывала нескольких членов: в числе братьев Стефана упоминаются Тихомир, Страшимир и Мирослав. С именем последнего, имевшего удел в приморской Сербии, м[ожет] б[ыть] в Герцеговине, соединяется замечательный литературный памятник — известное Евангелие Мирослава от конца XII в. Мирославово Евангелие, сохранившееся в Хиландарском монастыре на Афоне, в 1896 г. поднесено было королю Александру, лично посетившему Афон, и в следующем году издано было в Белграде на личные средства короля[35]. Это есть в одно и то же время и драгоценный памятник сербского языка и письма, и единственный свидетель сербской культуры и искусства конца XII в. Поэтому, прежде чем переходить к изложению исторических данных времени Стефана Немани, находим уместным сообщить здесь несколько наблюдений по отношению к этому худо­жественному памятнику. Он писан в два столбца кирил­ловскими буквами и обильно украшен миниатюрами. Хо­тя эти последние составляют собственно заставные буквы к тексту, а не иллюстрируют содержание евангельских чтений, но, отличаясь многообразием и полнотой, равно как применением растительного, животного и архитек­турного орнамента, они дают важный и содержательный материал для выводов. Независимо от всего прочего в Евангелии сохранились портретные изображения самого заказчика, «великославного князя Мирослава», и исполни­теля — художника «дьяка Григория». Весьма вероятно, что и в некоторых других изображениях можно угадывать портреты современных деятелей. Кроме того, здесь нахо­дим изображение четырех евангелистов, Спасителя и свя­тых. Но главнейшее богатство рисовальщика — звериный и растительный орнамент, который нуждается в специ­альном сравнительно-историческом изучении. Но что всего важней здесь отметить — это художественное влия­ние и образцы, которые воспроизводит автор. Самым су­щественным признаком древнесербской истории нужно признать то, что она постоянно находилась под двойным культурным влиянием, исходившим из Западной Европы и из Византии. Приморские области почти вполне подпа­ли под влияние латинской Церкви и западному влиянию, внутренние же области с центром в Расе не были под ис­ключительным влиянием Запада, так как здесь византий­ские влияния боролись с латинскими. Нужно полагать, что западная, приморская часть Сербии, где преобладали латино-германские влияния, шла иным путем развития уже в древнейшие времена. Мирославово Евангелие слу­жит прекрасным показателем основного культурного течения, о котором мы говорим. Главнейший материал миниатюр может быть сближаем с памятниками каро­лингской культуры, а не византийской. Вообще в художе­ственном отношении исполнитель рисунков находился под влиянием западноевропейских образцов; в этом лег­ко убедиться, взяв любое изображение, в котором реаль­ность и живое наблюдение природы выдают себя при первом взгляде. К счастью, в Мирославовом Евангелии со­хранились образчики и другого стиля, таковы три еванге­листа на выходном листе, представляющие византийские типы. Если с этими типами сравнить изображение еванге­листа Иоанна на 40 л. рукописи, то разность типов и школ вполне выяснится даже для незнакомого с техникой жи­вописи и с тонкостями западного стиля и византийской школы. Как самый бьющий в глаза пример, укажем изоб­ражение Иоанна Крестителя (л. 40) с подписью «Жванъ Батиста» и для сравнения с ним — лики трех евангелистов на выходном листе. Последние написаны по типу визан­тийской живописи и притом едва ли даже тем же худож­ником, дьяком Григорием, а первый лик совершенно сов­падает со всеми фигурами, изображающими Спасителя и святых[36]. В частности, что касается портретных изображе­ний в княжеской короне, кроме самого Мирослава, напи­санного (л. 93) сидящим на высоком престоле со скипет­ром в левой руке и с правой рукой, приподнятой с жестом приказания к юноше с опахалом, нужно обратить внима­ние на изображение с короной на голове и скипетром в правой руке, в византийском парадном облачении (л. 48), которое не принадлежит Мирославу и едва ли может быть истолковано применительно к тексту об Ироде. Весьма вероятно, что в этом изображении следует видеть «ого-нибудь из братьев Мирослава, сыновей Завиды. Если бы это был сербский великий жупан Неманя, то, конечно, ми­ниатюра рассматриваемого Евангелия этим выиграла бы еще больше. Заканчивая этим замечание по поводу един­ственного по значению литературного и художественно­го памятника древней истории Сербии, мы должны при­совокупить, что в художественном отношении рисунок Мирославова Евангелия далеко ниже современных визан­тийских миниатюр. Достаточно указать хотя бы на миниатюры Серальского Октатевха (2), принадлежащего также к XII в. и иллюстрированного по заказу сына Алексея Комнина, севастократора Исаака. Струя западных влияний в сербском искусстве, даже в церковном строительстве и в росписях древних монастырей, непрерывно продолжает­ся во весь период сербской истории до турецкого завоева­ния. Лучшим примером того служит романский стиль ар­хитектуры Дечанского монастыря и живопись в храме Дечан, сделанная мастером, прибывшим из приморских областей, из Котора. До какой степени глубоко коренятся в Сербии западные культурные и латинские церковные влияния, можно видеть из признаний глубоко страдавшей души знаменитого сербского ученого и не менее крупно­го политического деятеля Стояна Новаковича, высказан­ных перед союзнической войной 1912—1913 гг. (3) Значе­ние католицизма и влияние католической Церкви на сербский народ, говорит другой сербский ученый, было весьма сильно в течение всего средневековья, в особенно­сти в западных областях Сербии; оно может быть засвиде­тельствовано и в политической, и религиозной, и культур­ной жизни нашего народа. Влияниями католической Церкви, настойчиво повторяет автор, пропитана жизнь всего сербского народа (4).

Намеченная выше проблема представляет собой харак­терную черту сербской истории и до известной степени может быть выяснена с точки зрения географического по­ложения сербской территории на боевом месте, где стал­кивались притязания латинского и греческого обряда. По­этому в историческом отношении гораздо важней осве­тить сербскую историю XII в. с точки зрения борьбы указанных церковных обрядов, чем заниматься изложени­ем скудно освещенной источниками внутренней смуты и процесса образования великокняжеской власти и подчи­нения великому жупану Расы мелких жуп и уделов как в континентальной, так и в приморской Сербии.

В рассуждении вопроса о церковной организации в землях, занятых сербским племенем, можно отправлять­ся от того наблюдения, что церковная организация в средние века упорней выдерживала натиск и с большим успехом боролась против разрушительных элементов, внесенных иммиграцией славян, чем политическая ор­ганизация. Часто не находим никаких следов граждан­ского управления и администрации в прежних импер­ских областях, между тем как представители епархиаль­ного управления — архиепископы и епископы — выставляют свои притязания на ту или другую область как принадлежавшую прежде к их епархии. Границы церковных епархий нередко остаются единственным мотивом к определению гражданской принадлежности известной области или населяющего ее племени, когда настояла необходимость устанавливать область взаим­ного влияния двух Церквей[37] или двух империй. Перехо­дя к западной части Балканского полуострова, находим, что здесь церковная организация выражалась в двух уч­реждениях: Сплетская архиепископия и Драчская. Нет сомнения, что епархиальные права той и другой ограни­чивались главнейше приморскими областями, внутрен­няя же область, занятая языческими племенами, лишь постепенно, с успехом христианской миссии между сла­вянами, могла присоединиться к названным церковным организациям. Большой переворот в церковном управ­лении произошел здесь вследствие известного акта Льва Исавра, присоединившего церковные области Солунского викариатства и архиепископии Первой Юстиниа­ны в 732 г. к Константинопольской патриархии. По это­му акту все церковные области, занятые сербским племенем, были отторгнуты от Рима и вошли в состав Константинопольской Церкви. Таким образом, и запад­ная часть Балканского полуострова, за исключением Сплетской архиепископии, оставшейся за Римом, под­верглась непосредственному воздействию патриархата. Этим был нанесен большой ущерб Римскому престолу, следствия которого долго давали себя чувствовать во взаимных отношениях Запада и Востока. Центром как церковного, так и гражданского управления в Далмации был Драч: фема этого имени охватывала в администра­тивном отношении Новый Эпир и Превали, а в церков­ном к Драчской архиепископии принадлежали епископии Дукля, Скодра (Скутари), Дриваст, Пилот, Ликонида, Антивари (5). В высшей степени важным обстоятельством для всего последующего развития истории Сербии было то, что она в церковном отношении подпала двум учреж­дениям: Сплету и Драчу.

Присоединение к обряду Греческой Церкви значи­тельной части славян Балканского полуострова вследст­вие проповеднической деятельности св. Кирилла и Ме-фодия придало особенное напряжение борьбе римского и греческого обряда и в сербских землях. Эта борьба раз­вивается и на политической почве, так как в IX в. серб­ские племена начали организоваться в государственные группы по двум центрам, в Зете и Расе. Никогда, может быть, славянство не выступало с такой энергией в исто­рии, и никогда латинская Церковь и немцы, непосредст­венные соседи славян на западе, не чувствовали такой реальной опасности от славянства, скованного, как моло­том, единым славянским литературным и богослужеб­ным языком, как в IX в., миссионерской деятельностью славянских просветителей[38]. Этим сильным подъемом славянства византийское правительство искусно вос­пользовалось в политических целях и, между прочим, простерло свои притязания на те области, которые оста­вались еще за Римской Церковью, разумеем владения Сплетской архиепископии, которая простиралась до Ду­ная и на юге захватывала Дубровник и Котор. Но в X в. Римская Церковь удержала за собой области, входившие в Сплетскую епархию, хотя в направлении к востоку пре­делы ее значительно ограничивались. Принадлежность территории Расы в церковном отношении представляет много неясного, но, по всей видимости, сначала она вхо­дила в епархию Драча, а потом, с концом X в., составляла часть Охридской архиепископии. Таким образом, в цер­ковном отношении сербские земли принадлежали час-тию Охридской кафедре, частию Драчской, частию Сплетской, последняя зависела от Рима.

Легко понять, как неблагоприятно отражалось это на попытках государственного объединения сербов. В XI в., как говорено было выше, в Диоклее, или Зете, образовал­ся центр под главенством дома Воислава, но одни из его областей относились к Драчской, другие к Сплетской, а некоторые к Охридской архиепископии, и притом ни одна из этих архиепископии не входила собственно в его княжение. Нужно вспомнить, что в это время проис­ходили горячие споры между Восточной и Западной Церковью и что вопрос о том, на какой стороне останет­ся влияние между сербами, был вопросом большой по­литической важности. Вот почему так благоприятно бы­ло разрешено дело о королевском титуле и о венчании сына Воислава Михаила (1077)[39]. Чтобы оценить полити­ческую важность акта, нужно принять во внимание, что папа Григорий VII, принимая Михаила в послушание Римской Церкви, не только лишал Константинополь­ский патриархат некоторых епархий, но и наносил сме­лый удар империи за иконоборческий акт, которым Лев Исавр отчислил от Римской Церкви западные части Бал­канского полуострова. И не столько самый акт получе­ния короны из Рима, сколько другие церковно-административные распоряжения, приведенные тогда в испол­нение, определили политический характер сербских земель. Таково было учреждение Дуклянско-Барской ар­хиепископии (1067), которой подчинены были области королевства Михаила и в которой сербская территория, находившаяся под его властью, получила независимую церковную организацию.

Не будем делать догадок насчет того, почему для серб­ских владений потребовалось основать новое церковное управление6 и почему в этом отношении принесены бы­ли в жертву церковные права Скутари. В новую архиепи-скопию вошли все епископские города, рассеянные прежде по разным церковным управлениям, а это прида­ло единство и самостоятельность территориям, зависев­шим от короля Михаила, и давало ему возможность быть полным господином в своих владениях и направлять к одной цели гражданское и церковное управление; с дру­гой же стороны, папская канцелярия административным устройством Церкви в сербских землях возвращала себе значительную часть Иллирика, получала вновь прямое влияние на Балканском полуострове и вместе с тем на­носила ущерб притязаниям Константинопольского пат­риархата.

Но намеченный порядок продолжался только до на­чала XII в., когда, с одной стороны, завоевательное дви­жение в Хорватию и Далмацию угорских королей, с дру­гой же — укрепление политического центра восточных сербов в Расе должно было произвести полный перево­рот в создавшихся здесь политических и церковных от­ношениях.

Прежде всего политический переворот соединялся с темной, большею частию в тиши епископских канцеля­рий подготовлявшейся фальсификацией церковных гра­мот и привилегий, на основании которых старались воз­высить свои церковные права одна архиепископия на счет другой. Сплет, Дубровник и Бар соревновали на этом поприще и пустили в оборот множество подложных гра­мот и привилегий, перевес в борьбе склонился в пользу Дубровника. Последний акт в пользу архиепископии Ба­ра относится ко времени папы Калликста (1119— 1124) и дан на имя архиепископа Илии, за которым признаны прежние права и власть per Slavoniam atque Dalmatiam. Но после того, в связи с начавшимися в Сербии смутами и соперничеством между князьями Зеты и Расы, прерыва­ются непосредственные сношения между Римом и сербскими церковными властями, и вместо архиепископа Ба­ра выступают на сцену Сплетские архиепископы. Не да­лее как в 1139 г. папа Иннокентий II называет архиепис­копа Сплета «единственным для всей Далмации архиепи­скопом» и делает распоряжение, чтобы по всем делам далматинской Церкви Соборы собирались именно в Сплете. Но около того же времени появляются привиле­гии в пользу Дубровника, оправдывающие его притяза­ния на те же епархии, которые частию входили в Сплетскую и Барскую архиепископию. Папа Анастасий IV в 1153 г. признает за архиепископом Дубровника те же права, что его предшественник в 1139 г. утвердил по от­ношению к Сплету. По всей вероятности, эта особенная милость к Дубровнику должна быть объясняема влияни­ем Венеции. Во время схизмы в Риме, начавшейся в 1160 г., эта последняя, приняв сторону папы Александ­ра III против Фридриха I Барбаруссы, начала играть важ­ную роль в той политической комбинации, какая образо­валась в это время под главенством царя Мануила и Рим­ского Папы. Александр III, желая удержать на службе цер­ковных интересов Венецианскую республику, легко мог склониться на ее защиту притязаний Дубровника.

Предыдущие наблюдения бросают достаточный свет на церковную зависимость земель, входивших в состав Сербского княжества. Но эти наблюдения главнейше имеют применение к приморской, или западной, части Сербии с политическим центром в Зете. В восточной же части, в особенности с началом борьбы из-за политичес­кого преобладания между Расой и Зетой, окончившейся в пользу великого жупана Немани, церковные отношения подвергались еще более сложным влияниям, которые предстоит нам теперь рассмотреть в связи с политикой царя Мануила и его походами на северо-западную грани­цу империи.

Княжеский род Восточной Сербии состоял из много­численных членов, которые находились между собой в борьбе из-за преобладания и делились на партии, из ко­их одна находила поддержку в соседней Венгрии, другая — в Византии. Попеременно одерживала верх то вен­герская, то византийская партия, и в связи с этим проис­ходила частая смена великих жупанов. Несмотря на крайнюю скудость известий, которая препятствует бро­сить надлежащий свет на события, происходившие в Восточной Сербии, нельзя не отметить ярко выдвигаю­щегося факта — враждебного движения сербов по на­правлению к Восточной империи, в долину Косова поля и далее на Белград и Ниш. Но по естественному ходу ве­щей, делая завоевания на восток, в пределах распростра­нения сербского элемента, сербские великие жупаны по­степенно входили в сферу влияния Охридской архиепи-скопии и в церковном отношении сливались с Константинопольским патриархатом. Таким образом, мало-помалу подготовлялись в Восточной Сербии куль­турные и церковные отношения, делавшие из Сербии любопытный в историческом отношении пограничный сторожевой пункт, на который и по настоящее время с одинаковым напряжением идут с Востока и Запада куль­турные и церковные влияния.

«Славянские священники Македонии и Болгарии были к ним ближе, чем латинские и албанские епископы и клири­ки приморской области Адриатики; точно так же им были легко доступны славянские книги Климента Охридского, эксарха Иоанна, епископа Константина и др.» (7).

Епископ Расы становится с течением времени главным епископом в-Восточной Сербии и основным церковным учреждением для автокефальной Сербской Церкви.

Выше было замечено, что отношения между Сербией и Византией находились в некоторой зависимости от ус­пехов движения угорских королей к Адриатическому морю. Колебания Сербии между венгерским и византий­ским политическим и церковным влиянием должны бы­ли прекратиться после того, как последний из даровитой династии Комнинов, Мануил, энергичным выступлени­ем на Балканском полуострове значительно укрепил и вместе с тем расширил сферу влияния Византийской им­перии. О значительном распространении византийского церковного влияния свидетельствуют постройки вре­мени Комнинов. Такова церковь в селе Нереси, близ Скопии. Есть прекрасное место о сербах и занимаемой ими стране, принадлежащее умному и наблюдательному со­временнику, Вильгельму Тирскому, который в 1168 г. был в Восточной Сербии в качестве посла к царю Мануилу Комнину (8).

«Царь находился в это время в Сербии, стране горис­той, покрытой лесами и не имеющей путей сообщения, она занимает середину между Далмацией, Венгрией и Ил-лириком. В то время сербы подняли восстание в надежде на недоступность горных проходов, ведущих в их дикую страну. Это народ, лишенный культуры, чуждый дис­циплины, живущий в горах и лесах и незнакомый с сель­ским хозяйством. Главное богатство обитателей со­стоит в стадах домашнего скота, в молоке, сыре и мас­ле, также в добывании меда и воска. Находятся под управлением старшин, называемых жупанами[40], кото­рые то находятся в подчинении у императора, то, вы­ступая из своих лесов и гор, опустошают окрестные страны, будучи смелыми и храбрыми воинами. Именно вследствие невыносимых бедствий, испытываемых от них соседними областями, император предпринял про­тив них поход с большим мужеством и сильным войском. Подчинив их и захватив в плен их главного жупана, им­ператор возвращался из похода, когда мы после много­трудного пути встретили его в провинции Пелагонии... подле древнего города Первая Юстиниана, что ныне на­зывается Охридой».

Первые упоминания о сербах при царе Мануиле от­носятся ко времени осады Корфу в 1149 г. По всей веро­ятности, по подстрекательству угорского короля вели­кий жупан Урош II отказал Мануилу в повиновении и тем вызвал победоносный поход в Старую Сербию, окончив­шийся завоеванием Расы и опустошением окрестных мест. Было бы излишним следить за походами Мануила к сербским и угорским границам, которые повторялись чуть не ежегодно, если только восточные дела не отвле­кали внимания царя. Эти походы, имевшие целью то за­щиту придунайской границы, причем военные действия происходили у Белграда, Браничева и Ниша, то направ­лявшиеся в Македонию и Албанию, представляют для нас отдаленный интерес и заслуживают внимания лишь по степени участия в событиях основателя сербской динас­тии. Именно в самом начале второй половины XII в. пре­обладание в Сербии получает сын или брат Уроша име­нем Деша, в котором не без основания признают Стефа­на Неманю. Попытки объяснить происхождение имени до сих пор не увенчались успехом (9) и едва ли не должны быть направлены в венгерский именослов, так как дейст­вительно взаимное влияние Венгрии на Сербию и обрат­но было глубокое и разнообразное. Вследствие решения, вынесенного царем Мануилом в 1155 г., Деша получил удельное княжение и был принужден на некоторое вре­мя довольствоваться второстепенным положением. С 11б1 г., однако, он вновь становится великим жупаном, и с тех пор довольно определенно обозначаются поли­тические тенденции национального объединения и го­сударственной организации. Это видно прежде всего из его политических и брачных союзов с европейскими го­сударствами (брачный союз с венецианским домом); это видно также из его решительных мер по отношению к князьям Зеты и попыток подчинения Расе приморской Сербии.

Нужно думать, что утверждение Стефана Немани в зва­нии великого жупана происходило при содействии визан­тийского императора и может быть относимо к 1159 г. В это время ему было около 46 лет, он уже мог иметь опре­деленный взгляд на политическое положение своего оте­чества и оценил весь вред, проистекавший от колебавше­гося положения между двумя культурными и религиозны­ми влияниями. Не без борьбы со своими родичами достиг Неманя главенствующего положения. Но что касается уча­стия Византии в сербском перевороте, об этом слишком трудно судить по скудости известий. В 1161 г. Мануил предпринял поход на Балканский полуостров с целью уре­гулировать сербские дела. По этому случаю у писателя Ни­киты Акомината (10) находим следующее известие:

«Царь остановился в Филиппополе. До него дойти из­вестия, что повелитель сербов — а таковым был тогда Стефан Неманя — сделался не в меру дерзким и, питая несбыточные замыслы и водимый ненасытным често­любием, замышляет на все положить свою руку и жес­токо притесняет своих соплеменников и истребляет своих родственников. Не удовлетворяясь границами сво­его княжества, старается подчинить Хорватию и на­ложить власть на удел Которский. Желая удостове­риться в расположениях Немани, царь посылает к нему Феодора Падилта; но сербский жупан так возмечтал о себе, что начал войну без предварительного об ней уве­домления. Когда же царь заблагорассудил наказать его, то, появившись на короткое время на месте битвы, он скрылся и снова искалубежища в горах и за камнями. За­тем, когда у него поубавилось спеси, он преклонил свою голову к ногам императора, растянувшись во всю длину своего огромного роста и прося о помиловании. Он му­чился опасением, как бы не лишиться власти над серба­ми и как бы господство не перешло к тем, за которыми больше прав и которых он низверг, захватив сам верхов­ную власть».

Хотя приведенные слова отзываются риторическим пафосом и не могут быть принимаемы в дословном зна­чении, но в них все же можно видеть взгляд византийско­го современного писателя на условия, при которых про­изошло усиление Немани. Последний весьма искусно пользовался историческими событиями и международ­ными отношениями, обещая верность империи, если Ма­нуил подступал к пределам Сербии, и становясь на сторо­ну его врагов, когда военные силы империи были заняты в другом месте. О внешних сношениях Сербии и о значе­нии ее политических связей с западными народами на­ходим указание у историка Киннама (11), который едва ли не по поводу упомянутого сейчас похода Мануила дает следующие сведения:

«Между тем сербы, по подстрекательству к тому со стороны венецианцев, подняли восстание, в тоже время и в Венгрии по смерти Стефана начались смуты. Посему Мануил пошел в Сардику (ныне София) и поставил коро­лем надуграми Белу, который был женат на сестре авгус­ты и носил титул кесаря[41]. Устроив угорские дела, царь об­ратился против угров, чтобы обуздать их дерзость. Но, чему не могу я надивиться, прежде чем собрался весь от­ряд, царь с немногими тысячами, прошедши через крутые и утесистые места, вступил в Сербию и поспешил на­пасть на великого жупана. Он же, хотя имел у себя боль­шое союзное войско, оставил поле сражения и, томясь страхом, отправил к царю послов и просил прощения в своих проступках... Когда же ему разрешено было явиться к царю лично, подошел к царскому престолу с непокрытой головой, с голыми руками и необутый. На шее его висела ве­ревка, в руках меч, всего себя он поручал в полное распоря­жение царя. Тронутый этим, Мануил простил его и вышел из Сербии в сопровождении великого жупана».

Изложенный эпизод, так рельефно описанный у визан­тийских историков, должен быть помечен 1172 г. К этому времени положение Стефана Немани выясняется доволь­но определенно. То, что представляется с точки зрения Ви­зантийской империи бунтом или восстанием, должно быть понимаемо как стремление к расширению политиче­ского влияния сербского великого жупана столько же на приморскую Сербию, как и на соседние византийские об­ласти, т. е., с одной стороны, на Зету с городом Котором, с другой — на линию Белград — Ниш.

По-видимому, последовавшие затем события должны были окончательно определить отношения Сербии к империи. В 1172—1173 гг. Стефана встречаем в Кон­стантинополе, хотя не можем с точностью сказать — пленником или почетным гостем. О пребывании Стефа­на в столице сохранилось современное известие Евстафия Солунского:

«Не могу пройти молчанием Стефана Неманю, о ко­тором и прежде, пока я не знал его, доходила до меня громкая молва, а незадолго перед сим я был приведен в изумление его внешним видом. Это был человек не того роста, какой природа обыкновенно уделяет людям, но гораздо выше всех людей и имел весьма внушительную внешность. Он прежде питал враждебные замыслы про­тив царя и сопротивлялся ему и вел войну, но скоро, усво­ив добрые расположения частию из страха, а больше из-за поражений, ныне и сам содействовал триумфу... Бро­сает взоры на те картины, которые изображают твои подвиги, написанные руками зографов, замечает и дру­гое, и то, что живописует его историю: вот он возбуж­дает народ к восстанию, вот в другом месте учит опли-та, всадника, и указывает, как браться за меч, а там ставит войско в боевой порядок, приготовляет засаду; и, наконец, картину победы над ним и бегства его по до­лине и по утесам. И все это видя изображенным, кивком головы и одобрительным взором дает понять, что все это правда. В одном лишь отношении недоволен живо­писцем, что не на всех сценах дает ему наименование раба и не присоединяет к имени Немани свойственное ему звание раба» (12).

Приведенные свидетельства могут служить достаточ­ным указанием на то значение, которое начали приобре­тать сербы в царствование Мануила, вместе с тем на осно­вании их трудно заключить, что Стефан Неманя был в Кон­стантинополе в качестве пленника.

Хотя не сохранилось никаких данных об условиях, за­ключенных в это время между Неманей и царем Мануи-лом, но нужно полагать, что с тех пор не повторялись больше те недоразумения, которые служили поводом к походам в Сербию. В значительном военном предприя­тии против султана Кылыч-Арслана II в 1176 г. на стороне греков были сербские и венгерские вспомогательные отряды. Насколько позволяет судить неопределенность ис­точников, поставка вспомогательных отрядов на евро­пейские и азиатские войны составляла одно из сущест­венных условий зависимости сербского великого жупана от империи. Можно думать, что до смерти Мануила не на­рушались мирные отношения между царем и великим жупаном.

В высшей степени затруднительно было точно уста­новить церковный порядок в Сербии ввиду двойственно­сти религиозного обряда, православного в восточных областях и католического в западных. При том порядке вещей, который намечается в деятельности Немани, мож­но было опасаться, что возникнет церковная борьба и что на этой почве встретятся затруднения, которые за­тормозят его административные мероприятия, клонив­шиеся к государственному объединению сербского на­рода. Тем более можно было ожидать сильной борьбы, что как для Константинопольского патриархата, так и для Римской Церкви представляло немаловажный инте­рес, куда в конце концов склонится сербский великий жу­пан, на сторону Восточной или Западной Церкви. Внут­ренние меры, которыми была предупреждена указанная опасность, были приняты весьма целесообразно, хотя мы можем об них судить только по результатам и лишены возможности вникнуть в настроение этого весьма круп­ного в сербской истории деятеля. Несколько определен­ней рисуется его неумолимая строгость в подавлении богомильской секты, которая угрожала пустить корни и в Сербии, как успела уже распространиться в Македонии и Болгарии. Вследствие беспощадных преследований по­следователи богомильского учения перешли в соседнюю Боснию, где и основались под покровительством либе­ральных боснийских банов.

«От начала своей политической деятельности, — го­ворит современный историк Сербии (13), — он усматривал в религии весьма важный фактор государственной и народной жизни. Согласно этому принципу и в этом на­правлении он положил много труда в надежде, что в этом найдет вспомогательное средство для достиже­ния своих политических планов. Но, кроме того, и сам он был искренний христианин. Наиболее важный вопрос в церковном отношении — об отношении основанного им в Расе государства к Риму и Царъграду — Неманя решил практическим способом. Государственной верой он при­знал ту, к которой была склонна большая часть населе­ния тех областей, которые составляли ядро его держа­вы и которую он считал наиболее соответствующею духу сербского народа. Но в то же время он не думал раз­рывать с Западом и с римской курией, которая тогда до­стигла зенита своей славы и могущества. Напротив, он старался поддерживать хорошие отношения с западны­ми державами и с представителями католической Церкви, имея в виду опереться на них в борьбе с Византи­ей. К этому побуждало его, независимо от всего прочего, и то, что в его державе, особенно в приморской части, было много католиков. С ними нужно было ему считать­ся и потому, что они составляли большинство населе­ния, в особенности тех областей, в которых особенно преобладали сепаративные направления и которые не­задолго перед тем составляли самостоятельное княже­ство и были центром сербского народа. Таковое отноше­ние к Византийской Церкви, папской курии и к Западу Неманя поставил государственным принципом и должен был выступать против всякого, кто не был на стороне этого принципа».

Мы возвратимся еще к Стефану в одной из следующих глав. Со смертию Мануила в 1180 г. в Византии наступил та­кой критический момент, какого современники не могли предугадывать. Все составные части обширной, но разно­племенной и не спаянной идеей национальности и госу­дарственности империи стали стремиться к особности и к самобытной организации. Сербский великий жупан не был застигнут врасплох наступившим кризисом и прекрасно воспользовался им в целях национальной политики.

Нам остается в настоящей главе сделать несколько за­мечаний по отношению к Венгрии, так как она в XII в. слишком определенно входит в русло византийской и славянской реки. Несомненно, этим объясняется и то счастливое положение венгерского вопроса в русской науке, благодаря которому мы можем без больших за­труднений выяснить сущность его (14). Родственные связи венгерских королей с великокняжеским киевским до­мом, постоянный обмен посольствами, проживание вен­герских принцев в России и русских в Венгрии — все эти обстоятельства содействовали большому оживлению в Венгрии славянских симпатий и в то же время пробужда­ли готовые заглохнуть воспоминания о греческом обряде и славянском богослужении. В связи с этим, конечно, нужно обсуждать и весьма интимные отношения угор­ских Арпадовичей с Комнинами, которые в смысле про­тивовеса вызывали экстренные меры со стороны Гоген-штауфенов для усиления в Венгрии германского влияния и католицизма. Таким образом, здесь находила примене­ние та же культурная и религиозная борьба, какую мы подметили при обозрении событий на западной грани­це. Укажем самые главные факты.

Дружественные связи открываются браком Иоанна Комнина с дочерью св. Ладислава, следствием которого было неоднократное вмешательство со стороны империи в угорские споры из-за власти и укрепление в Венгрии ви­зантийского влияния. Сын венгерки, царь Мануил, которо­го западные планы завели слишком далеко в ущерб инте­ресам империи на Востоке, считал вполне достижимой за­дачу обращения Венгрии в вассальную зависимость. Для этого он принимал к себе недовольных принцев королев­ского дома и поддерживал их в междоусобной войне. С та­кой целью он оказывал поддержку князю-изгою Борису Коломановичу, равно как князю Стефану, брату Гейзы и ля­де Стефана III. Мануил достиг в Венгрии преобладания: его посаженик был на престоле королевства, византийские от­ряды поддерживали царского кандидата.

Наиболее усилилось в Венгрии византийское влия­ние со смертию короля Гейзы II (1161), когда престол за­нял несовершеннолетний сын его Стефан III, которому предстояло вынести отчаянную борьбу с внутренними врагами. Прежде всего два его дяди, Стефан и Владислав, подстрекали царя Мануила предъявить к Венгрии требо­вания о восстановлении их прав на власть, обещая за то верность и преданность империи. Вмешательство в угорские дела подавало Мануилу надежду завладеть ду­найскими укреплениями Срем и Землин и вместе с тем возвратить власть в Далмации, утраченную вследствие венгерских завоеваний. По-видимому, уже была предре­шена и дальнейшая судьба Венгрии, так как королевич Стефан, женатый на племяннице бездетного Мануила, был рассматриваем как возможный наследник угорского престола, со временем имеющего соединиться с импе­рией. Но расчеты претендента не оправдались, в Венг­рии он не нашел к себе расположения. Мануил решился начать военные действия, двинул войско к Браничеву и Белграду и достиг того, что в Венгрии произошел пере­ворот в пользу его приверженцев и подручников короле­вичей Владислава и Стефана. Первый правил только пол­года, и за его смертию власть переходила в начале 1162 г. к его брату Стефану. Но и положение последнего оказа­лось непрочным, так как он должен был скоро бежать из Венгрии и вновь искать покровительства у Мануила. На­ходя, что Стефана трудно утвердить на угорском престо­ле, Мануил должен был согласиться признать прежний порядок вещей, установленный Гейзою II, и поддержать на престоле сына его, малолетнего Стефана. Но вместе с тем он принял в качестве заложника второго сына Гейзы, Белу, которого задумал обручить со своей единст­венной дочерью Марией, имея план приготовить в нем наследника престола для империи и вместе для Угрии. В переговорах о брачном союзе было между прочим выго­ворено условие о признании за Белой удела Далмации. Когда в 1163 г. прибыл в Константинополь королевич, ему были дарованы исключительные привилегии при­числением к царской семье и возведением в сан деспота; новое имя Алексея обозначало, вероятно, его присоеди­нение к православной Церкви. Но притязания Мануилана владение Далмацией как уделом Белы встретили от­пор в правительстве короля Стефана и вызвали откры­тую войну с Мануилом, в которой на стороне угров были чехи и князь Ярослав Владимирович Галицкий. Главные действия происходили на Дунае в области Землина и Белграда и в Далмации. Так как важная пограничная кре­пость на Дунае переходила не раз из одних рук в другие, то Мануил не мог считать обеспеченным свое положе­ние здесь, пока не закрепит за империей спорную об­ласть (11б5). В то время как была предпринята осада Землина, окончившаяся падением его, Мануил тогда же послал войско в Далмацию под начальством Иоанна Дуки. По-видимому, это был очень удачный поход, так как он имел последствием восстановление власти империи не только на береговой приморской полосе, но частию в Хорватии и Босне. Киннам указывает 57 городов, пере­шедших тогда под власть империи (15). Таким образом, Сремская область и сербо-хорватские владения Венгрии перешли к Византии и оставались за империей до смер­ти Мануила.

В ближайшее затем время в Константинополе сделаны были распоряжения о том, чтобы наследство император­ской власти обеспечено было за Марией и супругом ее де­спотом Алексеем-Белой; в пользу их потребована была присяга на верность, которая вызвала протест со стороны брата царя Андроника (16). «Нелепо, — говорил он, — считать византийца недостойным женихом для своей дочери и предпочитать иноземца и пришельца и ставить ромэев в подчинение ему». Тем не менее в планах Мануила приоб­щение угорского царевича к царской династии было сред­ством к тому, чтобы закрепить влияние Византии над Угрией. Новая победа, одержанная царем над утрами в 1167 г., действительно закрепила за империей ее завоевания как на Дунае, так в особенности в Далмации.

Весной 1169 г. у Мануила родился сын от его второй супруги Марии. Это в корне изменяло его планы относи­тельно наследства престола и нарушало сделанные ра­нее распоряжения в пользу угорского королевича. Но что предстояли в этом отношении немалые затруднения, видим из того, что новорожденный царевич Алексей не был сейчас же сопричислен к власти, и Алексей-Бела продолжал пользоваться титулом и правами наследника. В Венгрии также рождение царевича Алексея должно было поднять тревогу, так как и там значительная поли­тическая партия надеялась на перемену в положении Венгрии в случае получения Белой императорского вен­ца. Но при жизни сына Гейзы, короля Стефана, умершего в 1173 г., не последовало новых столкновений между Угрией и империей. Лишь по истечении трех лет по рож­дении наследника, т. е. в 1172 г., Мануил опубликовал акт, которого давно ждали: наследником был объявлен царе­вич Алексей, а деспот Алексей-Бела не только лишился прав на наследование, но вместе с тем и на руку царской дочери. Это, однако, не обозначало немилости, потому что за венгерского принца была сосватана Агнесса, своя­ченица царя, недавно прибывшая из Антиохии, причем ему пожалован сан кесаря. Смерть бездетного короля Стефана в начале 1173 г. открывала Беле прямой путь на наследство в Венгрии. Если придавать веру современно­му известию Арнольда Любекского, то король умер от яда, поднесенного ему подосланными людьми от его брата (т. е. Белы). Как бы то ни было, смерть Стефана бы­ла давно желаемым для Мануила обстоятельством нало­жить руку на Венгрию и ограничить ее политическую свободу. Не теряя времени, Мануил снарядил Белу в путь и сам проводил его до Софии.

Византийскому ставленнику, который действительно имел весьма прямые права на престол, как брат умерше­го короля, могло помешать только то, что с ним вместе должна была усилиться партия византийского царя. Но те, которые видели опасность в византийском влиянии, не могли не принять в расчет и того, что Бела будет спо­собствовать возвращению под власть Угрии тех облас­тей, которые рассматривались как его удел и были вре­менно соединены с империей. Вот почему угорское по­сольство не замедлило явиться в Софию с предложением Беле престола. Между тем Мануил своевременно озаботился поставить Беле условия, которыми ограничивалась его внешняя политика и обеспечивались интересы империи. Белу сопровождала блестящая свита с протосевастом Иоанном во главе, который участвовал в торжествах возведения его на престол. Казалось, в Венгрию был открыт доступ византийскому культурному и церковному влиянию вместе с Белой III, который оставался у власти до 1196 г. Но наступивший после Мануила кризис совершенно изменил политическое положение дел. Тот самый Бела, которому приготовлялась служебная роль в интересах империи, сам явился в числе претендентов на византийский трон, когда угасла династия Комнинов.

 

Глава XIV

 

ВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА МАНУИЛА. ТУРКИ И ХРИСТИАНСКИЕ ГОСУДАРСТВА В СИРИИ И ПАЛЕСТИНЕ

 

После второго крестового похода и частью в связи с печальными для христианских княжеств последствиями его восточная политика византийского императора определялась постепенно создавшимися в Сирии и Малой Азии следующими политическими и этнографическими группировками.

Прежде всего в ближайшем соседстве с империей выросло в пределах прежних фем Анатолика и Вукелариев государство сельджуков со столицей в Иконии. К востоку от Иконийского султаната, в фемах Армениак и Харсиана, утвердились родственные первым сельджуки под властию династии Данишмендов, центрами их владения были Сивас (Севастия), Кесария, Мелитена. В горных областях Тавра и Киликии возникли полузависимые армянские княжества, значение которых постепенно возрастало по мере распространения политического влияния Византии в Северной Сирии, куда прямая дорога вела через Киликию. Далее к востоку, в Северной Сирии и Месопотамии, образовался еще более сильный политический центр мусульманской власти в Мосуле и Алеппо, представителями коего были получившие крупную известность во время крестовых походов эмиры Зенги, Нур ад-дин и, наконец, Саладин. Христианская империя в Константинополе была в соседстве со всеми этими мусульманскими государствами и для достижения на востоке хотя бы некоторого обеспеченного положения должна была сообразовать свою политику с теми отношениями, в которых находились между собой указанные мусульманские государства. На ход усвоенной при Мануиле восточной политики влияло то, что данишмендские владения, по смерти султана Мохамеда в 1142 г., вследствие внутренних смут распались на три части: наследники умершего султана, его сын Зу-н-нун утвердился в Кесарии, а его дядя Якуб-Арслан и Айн ад-Дауле в Севастии и Мелитене. Это разделение было весьма выгодно для соседнего иконийского султана Масуда, который, равно как и его сын, знаменитый Кылыч-Арслан II, могли значительно увеличить свои владения на счет Данишмендов и проложить себе дорогу к долине Евфрата, заветной цели иконийских султанов. В то же время данишмендские князья, стесняемые соседом, естественно, старались найти опору в империи и побуждали царя Мануила принять деятельное участие в усобицах между двумя турецкими владениями.

Но главным руководящим мотивом в восточной политике были христианские княжества в Сирии и Палестине и одинаково всем царям из дома Комнинов присущее стремление возвратить Антиохию в непосредственную сферу влияния империи. Таким образом, несмотря на крайние затруднения, какие были на пути к сношениям с Сирией, царь Мануил с большой настойчивостью и систематичностью преследовал свои планы по отношению к Антиохии и в конце концов достиг того, чего так искрен­но желали его отец и дед: держал триумфальный въезд в Антиохию в качестве сюзерена антиохийского княжест­ва и настоял на том, чтобы в этом латинском владении рядом с католическим патриархом был признаваем авто­ритет греческого. Приняв непосредственное и близкое участие в судьбах христианских государств в Сирии и Па­лестине, император Мануил должен был вступить в сно­шение с эмиром Алеппо и Дамаска Нур ад-дином, кото­рый во второй половине XII в. был грозой христианских владений, образовав в Сирии и Палестине новое мусуль­манское государство.

Таковы в общих чертах условия, в которых должна бы­ла развиваться восточная политика Мануила.

Независимо от широких задач, внушаемых старыми идеалами Римской империи, ближайшие и прямые по­требности на Востоке обусловливались суровой действи­тельностью, которая настоятельно давала себя чувство­вать. Турецкие опустошения почти каждый год истощали плодородные малоазийские долины и оттесняли земле­дельческое население в горы, следствием чего было то, что культурные области постепенно обращались в пусты­ни и степи, пригодные для пастбищ, на которых распола­гались туркмены. Нужно было строить города и ставить в них гарнизоны для защиты сельского населения (1). Но этим не всегда достигалась цель. С первых же лет правле­ния Мануила предпринимались походы против турок-сельджуков, так как султан на требования царя обуздать хищнические набеги обыкновенно отвечал, что это набе­ги со стороны вольных туркмен, которые не признают его власти. Уже вслед за венчанием Мануила на царство получено было известие, что турки появились вблизи Ма-лагины, большой военной станции на дороге от Никеи к Дорилею. В следующие годы поход направлен был в Ло-падий, при истоках реки Риндака, где также предстояло построить укрепления и поставить гарнизоны. Но в то время, как греки укреплялись в одном месте, турки от­крывали другие слабые стороны: нельзя было отступать перед решительными действиями. Поход Мануила про­тив самой столицы Масуда представлял уже большое во­енное предприятие. Мануил известил неприятеля о похо­де, а султан отвечал, что встретит царя в Филомилии. Этот поход 1146 г., описанный подробно у историка Киннама, по преимуществу свидетельствует о личной отваге самого царя и об его военном пыле, который побуждал его быть впереди всех и отличаться на глазах своего вой­ска. Но он не имел существенного значения и был окон­чен по получении тревожных слухов о движении кресто­носных ополчений. Мануил оповестил своего противни­ка, что он надеется быть более счастливым на будущий год и найти султана менее трусливым и осторожным, чем в последний раз. Но угрожавшая одинаково грекам и тур­кам опасность от крестоносцев заставила царя искать сближения с султаном и заключить с ним дружественный союз. На некоторое время прекращаются известия о но­вых походах в Малую Азию; можно думать, что внутрен­ние смуты в соседнем владении Данишмендов занимали внимание Масуда. Но со смертию его в 1156 г., когда Ико-нийский султанат перешел под власть сына его Кылыч-Арслана II, сидевшего на престоле 37 лет, сельджукский вопрос приобрел для Византии первостепенное значе­ние. Султан отличался суровым характером и не останав­ливался ни перед какими мерами для достижения своих честолюбивых целей. У него было два брата; одного он убил, другого заставил бежать в отдаленный удел на бере­га Черного моря. Во внутреннюю борьбу вмешался Якуб-Арслан, эмир Севастии, принявший сторону обиженного Кылыч-Арсланом брата, Шахин-шаха. Пользуясь ослаб­лением султаната, стал теснить его эмир Мосула и Алеппо Нур ад-дин, против которого Кылыч-Арслан заключил союз с христианскими владениями и с армянским князем Торосом, или Феодором, о котором скажем ниже. Такое положение дел на турецком Востоке позволяло Мануилу не только держать в равновесии отношения империи к султанату, но и предпринимать наступательные действия. Так, он успел сблизиться с Шахин-шахом и с Данишмендами Якуб-Арсланом, Зу-н-нуном и эмиром Мохамедом (Мелитена). К 1159 г. относятся решительные меры Ману-ила против иконийского султана. На этот раз точкой от­правления был Абидос, куда стянуты были европейские фемы и откуда поход направлялся долиной реки Риндака к турецким границам. Об этом походе имеется свидетель­ство очевидца, но до какой степени фраза и риторика преобладает в известии нашего источника (2), можно ви­деть из следующего отрывка:

«В это время царь многократно простирал на варва­ров и собственные руки и, нападая на них неожиданно, казался им чуть не молнией. Тогда, нисколько не стыдясь, отступали перед ним тысячи, а если угодно бывало судь­бе, то и десятки тысяч вооруженных и закованных в же­лезо. Доходя до моего слуха, эти подвиги казались мне ме­нее вероятными, чем дела Фоки и Цимисхия. Как пове­рить, что один человек побеждает целые тысячи и одно копье одолевает мириады вооружений!.. Я думал, что эти дела прикрашены сановниками и придворными, пока не усмотрел их собственными глазами, когда, случайно за­мешавшись между врагами, сам увидел вблизи, как этот самодержец противостоял целым фалангам... Царь уст­ремился на неприятелей со всей быстротой, не надев панциря, а только оградив тело щитом. Ворвавшись в се­редину врагов, он совершил удивительные боевые подвиги, поражая мечом всякого встречного... долго бежали турки без оглядки: ими в голову не приходило, что за столъмно-голюдным войском гонится один человек...»

За походом 1159 г., который не был продолжителен и едва ли сопровождался решительными битвами, следовал новый в следующем году. На этот раз Мануил потребовал вспомогательные отряды от своих союзников — короля иерусалимского, князя Антиохии и армянских владете­лей, — сам же имел сборный пункт в Филадельфии и от­сюда пытался нанести туркам главный удар. Но исход экспедиции решен был византийским вождем Иоанном Контостефаном, который напал на Кылыч-Арслана со стороны Сирии и заставил его просить мира. Султан обещал выдать всех христианских пленников и посылать вспомогательный отряд всякий раз, когда того потребует царь, кроме того, обязывался возвратить империи города и селения, занятые турками в последние годы. По всей ве­роятности, заключение мира нужно полагать в 11б1 г. Вследствие положительного перевеса, оказавшегося на стороне империи, турецкий султан пожелал точней вы­яснить свои будущие отношения к Мануилу и попросил разрешения посетить его столицу. Пребывание Кылыч-Арслана в Константинополе с огромной свитой и с 1000 всадников составило событие громадной важности, ко­торое заняло современников. И правительство восполь­зовалось таким редким случаем, чтобы подействовать на воображение грубого варвара роскошью двора и богатст­вами и расположить его в свою пользу подарками. Султан был принят с торжественной церемонией, в великолепно убранном зале и, изумленный, предстал перед царем, си­дящим на золотом троне в парадном облачении3. Он был столько же не способен оценить утонченный этикет, сколько понять роль, приготовленную для него в триум­фальном шествии. Мы имеем очень выразительную черту для понимания характера Кылыч-Арслана. Однажды (в 1171 г.), находясь в затруднительном положении, он вел переговоры с представителями Нур ад-дина, принявшего сторону обиженных им родичей. На требование дать сво­боду семи племянникам, сыновьям Шахин-шаха, он при­казал послать к отцу одного из его сыновей в качестве хо­рошо изготовленного жаркого и объявить, что 'если он будет очень настаивать, то такая же участь угрожает и другим племянникам.

Почти месяц продолжалось пребывание султана в Кон­стантинополе. По всему видно, что современников удив­ляло оказываемое сельджукскому султану внимание; он был непривлекательной наружности, плохо владел рука­ми и хромал на обе ноги, так что в Константинополе не­мало острили над царским гостем, а патриарх отказал в разрешении воспользоваться церковными предметами в триумфальном шествии, устроенном по случаю празднеств в честь Кылыч-Арслана. Случившееся в тот же день землетрясение было истолковано в смысле божественно­го гнева против устроителей торжества. Желая вполне об­ворожить своего гостя, царь давал в его честь турниры и зрелища, наконец устроил для него особенное зрелище, приказав в одном из покоев дворца разложить все, что предположено было дать ему в подарок, т. е. драгоценные ткани, платье, вышитое золотом и серебром, кубки и чаши с золотом и серебром; царь вошел туда вместе с султаном и предложил ему указать те предметы, которые ему осо­бенно нравятся. Когда же султан в смущении и нереши­тельности сказал, что он видит перед собой такие сокро­вища, на которые бы он мог покорить всех своих врагов, то царь сказал: «Отдаю тебе все, чтобы ты понял, какими богатствами владеет тот, кто в состоянии сделать такой подарок одному лицу». О роскоши приема и драгоценных дарах находим свидетельства как у византийских, так и у восточных писателей (4).

Судя по результатам, мы должны признать, что пребы­ванием в столице Кылыч-Арслана византийское прави­тельство не умело воспользоваться в такой степени, чтобы поставить границы притязаниям иконийского султана и обуздать его воинственный пыл.

Относительно турок-сельджуков, власть которых про­стиралась и на христианское население греческого про­исхождения, политика царя Мануила была в особенности неосмотрительна. Султан иконийский был ближайший и опаснейший враг империи. Усиление Иконийского сул­таната прямо соединялось с ослаблением власти и авто­ритета империи на Востоке. Кылыч-Арслан не оставался глух к внимательности, тем более что это значительно возвышало его перед соперниками. Он соглашался при­знать себя в зависимости от императора, если этот по­следний поможет ему утвердиться в Иконии и усмирить Данишмендов.

Почти все остальное время жизни Мануила отноше­ния империи к султанату основывались на договоре, ко­торый имел место в 1162 г. Султан обязался иметь одних и тех же врагов с царем Мануилом, уступить некоторые города, захваченные турками-сельджуками, не заключать договоров без согласия византийского правительства, доставлять вспомогательный отряд на войны в Европе и в Азии и, наконец, сдерживать хищнические набеги на им­перские области туркменов, на которых простиралась власть его. В Византии особенно дорожили сдачей горо­да Севастии, и Мануил отправил вместе с султаном Кон­стантина Гавру принять этот город под руку императора. Как можно догадываться, Кылыч-Арслан нашел в догово­ре лишь средство усилить собственный авторитет в Ма­лой Азии, от сдачи же городов отказался под разными предлогами. Возвратившись в Иконии, он мало-помалу подчинил себе области своих соперников и скоро сде­лался полновластным господином в Передней Азии. Кы­лыч-Арслан не хотел войны с империей и не отказывался исполнять некоторые статьи договора. Но и союзник это был весьма ненадежный: он высылал туркменскую кон­ницу на византийские поселки, постепенно оттеснял гре­ческое население к берегу Черного моря и Босфора. Ког­да ему делали по этому поводу представления, то он изви­нялся невозможностью сдерживать набеги и ночные грабежи туркмен и посылал льстивые письма, называя се­бя сыном, а царя величая отцом своим. В этой политике вероломства и обмана перевес оказался на стороне сул­тана. Постепенно надвигаясь, туркмены изменяли куль­турные земли в пастбища и луга, оттесняя земледельчес­кое греческое население к востоку и северу и приготов­ляя совершенное ослабление византийского влияния на Востоке. Между тем для империи был столько собствен­ный интерес держать в своих руках полосу, по которой направлялись крестоносные войска в Палестину, сколько и вопрос чести перед Европой. На войну греческого царя с султаном иконийским в Европе смотрели как на дело всего христианского мира: победа над турками-сельджу­ками делала для христиан менее опасным путь ко Гробу Господню. Плоды страшного потворства византийского правительства Кылыч-Арслану и невнимательности к страданиям греческого населения по соседству с султа­натом раскрылись наконец с такою силою, что потребо­вались экстренные меры и безотлагательная экспедиция на Восток.

В 1167 г. Мануил сознал наконец ошибки своей поли­тики на Востоке: в противоречие интересам и обыкно­венной практике византийского правительства больше пятнадцати лет он соблюдал выгоды и поощрял домога­тельства иконийского султана, допустив соперников по­следнего, каппадокийских и армянских Данишмендов, до совершенного ослабления. Тот авторитет, которым, по традиции и по праву, должна была пользоваться Ви­зантия, перешел на Сирию и Месопотамию, во внутрен­них делах иконийского султаната стал принимать учас­тие Нур ад-дин. Византия, по-видимому, отказывалась от своей излюбленной теории управления одним варвар­ским народом посредством другого, ибо мелкие владете­ли Мелитены, Севастии и Кесарии, обиженные Кылыч-Арсланом, искали помощи и защиты не у византийского царя, а у Нур ад-дина. Едва ли не тот же Нур ад-дин от­крыл глаза царю Маиуилу на его ближайшие задачи по отношению к Востоку, когда в 1172г. он подстрекал ико­нийского султана внести войну в византийские селения. Так или иначе, несчастная для Византии война с турка­ми-сельджуками, начавшаяся в 1176 г. и похоронившая смелые планы и надежды Мануила, должна быть рассма­триваема как исходный пункт реакции по отношению к восточным делам. В то же самое время и неудачи запад­ной политики, обнаружившиеся на Венецианском кон­грессе, должны были дать господство теориям нацио­нальной греческой партии.

Война с турками-сельджуками вызвана была вмеша­тельством Мануила в отношение иконийского султана к Данишменду Зу-н-нуну, искавшему защиты в Византии. Кылыч-Арслан сначала не прочь был войти в мирное со­глашение с греками, но скоро изменил намерение, увидев, что византийский полководец, севаст Михаил Гавра, не располагает такими силами, которые могли бы устрашить его. Так прошла весна, время особенно удобное для воен­ных действий, говорит современный писатель. Летний по­ход в М. Азию под предводительством самого царя Мануи­ла имел следствием возобновление и укрепление двух го­родов, опустошенных туркменами и находившихся под властью султана. Историк Киннам сообщает любопытные подробности о состоянии города Дорилея, в каком нашли его византийцы.

«Это был некогда величайший и знаменитейший из городов Азии. Он лежал в долине, распространяющейся на большое пространство и представляющей прекрас­ный вид. На плодородных полях ее росла сочная трава и поднимались богатые нивы. Вид украшала протекаю­щая по долине река, дающая вкусную воду; в реке води­лось множество рыбы, вполне достаточной для продо­вольствия жителей. У кесаря Мелиссина здесь было пре­красное поместье и весьма населенные деревни с самородными горячими ключами, портиками и купаль­нями. Эта местность доставляла в обилии все, что служит для удовольствия человеку. Но турки разруши­ли город до основания и сделали его необитаемой пус­тыней, так что кругом не заметно и следа прежней культуры. Теперь раскинул здесь свои палатки турк­менский улус в 2000 человек».

Мануил прогнал кочевую орду и занялся возобновле­нием Дорилея, имея в виду основать здесь оплот против распространения номадов, угрожавших обратить в паст­бища и покрыть кибитками культурные византийские об­ласти. В течение сорока дней греки выкопали ров, вывели стену и заложили здания для поселения гарнизона и ко­лонистов. «Турки же, испугавшись, что их вытеснят с рав­нины, жирные пастбища которой были так привольны для их стад», всеми мерами старались препятствовать ра­ботам. Окончив укрепление города и снабдив его нужны­ми средствами, Мануил роздал участки земли желавшим поселиться здесь колонистам греческого и латинского происхождения. В тот же поход при истоках Меандра найдено было еще весьма удобное место для крепости на остатках бывшего греческого города Сувлея. Но и здесь были уже пастбища и кибитки, которые понадобилось отодвинуть, чтобы приготовить место для земледельчес­ких поселений.

Начатый Мануилом в 1176 г. поход против иконийского султана имел большое значение и заслуживает внимательного рассмотрения. Была укреплена Малагина и из Дорилея сделан укрепленный лагерь, в котором мог­ли бы находить защиту и запасы для продовольствия во­енные люди и мирное население. Точно так же были приняты меры к возведению укреплений в долине Меан­дра, чтобы быть в состоянии владеть средствами сооб­щения с центральной областью Малой Азии. Ввиду серьезных приготовлений на восточной границе Кы-лыч-Арслан пытался зимой 1175/76 г. вновь вступить с Мануилом в переговоры, но на этот раз в Константино­поле не поддались на льстивые предложения. Ранней весной начался подвоз в Малую Азию, в лагерь на реке Риндаке, военных запасов и продовольствия и сбор ев­ропейских фем и вспомогательных отрядов, между кото­рыми были сербы, угры и печенеги. Из переписки царя с папой Александром III можно видеть, что задумано было обширное дело, имевшее целью очищение дороги в Ие­русалим, и что ожидалась помощь от западных народов для этого предприятия, столько же полезного для всего христианства, как, в частности, для империи. О широте замысла свидетельствует и то, что отправлен был флот в Египет и что иерусалимский король имел начать одно­временное движение против мусульман со стороны Си­рии. Андроник Ватаци с отрядом в 30 тысяч должен был отвлечь силы Кылыч-Арслана в направлении Неокеса-рии и приступил к осаде этого города. Между тем Ману-ил, имея в виду нападение на Иконий, взял обходный путь на Лаодикею на Меандре и двинулся через горные дороги к укреплению Мириокефал и к Иконию.

Поход 1177 г. открылся не при благоприятных обстоя­тельствах. Уже много вредило предприятию, что пропус­тили весеннюю пору и дождались летних жаров. Историк Киннам слагает в этом ответственность на союзные отря­ды сербов и угров, которые только к началу лета соедини­лись с главными византийскими силами, собравшимися на Риндаке. Осадные орудия и обоз затрудняли свободу движения, неожиданные гастрические болезни ослабили войско еще до встречи с врагом. Путь к гнезду турок, Ико­нию, представлял весьма значительные затруднения для большой армии с тяжелым обозом. В узких горных прохо­дах войско должно было растягиваться на несколько верст и во многих местах подвергалось опасности быть разре­занным легкою турецкою конницей. На пути к Иконию че­рез Келен, Аполлонию и Антиохию (Фригийскую) Мануил в сентябре месяце сделал роздых при Мириокефале, при-обревшем известность почти полным истреблением гре­ческих войск.

Кылыч-Арслан прислал сюда посольство, предлагая ца­рю мир на условиях предыдущих договоров. Старые гене­ралы, понимавшие трудности похода, советовали восполь­зоваться этим благоприятным случаем и заключить мир с султаном. Но партия молодых любимцев, желавших отли­читься на глазах царя, склонила его дать решительный от­вет, что только под стенами Икония он согласится всту­пить в переговоры с султаном. От Мириокефала следовало идти через горный проход (клисура) Циврицу, роковое место для византийских войск и для военной чести импе­рии. Этот проход был не что иное, как широкое ущелье с висящими над ним высокими горами, северная сторона которых, постепенно понижаясь, образовала холмы и ов­раги; с обеих сторон клисура заперта была скалами и за­громождена камнями. Историк Никита Акоминат справед­ливо порицает Мануила за то, что он не принял надлежа­щих мер предосторожности, решаясь следовать этим проходом. Со стороны византийцев не был даже послан разведочный отряд, чтобы очистить проход от засевших в нем турок; не был оставлен тяжелый обоз, который в кри­тическую минуту, при тесноте пространства, послужил бо­лее нападавшим, чем защищавшимся. В авангарде шли со своими отрядами два сына Константина Ангела — Иоанн и Андроник, за ними — Константин Макродука и Андроник Лапарда. В середине правое крыло вел шурин царя Балдуин, левое — Феодор Маврозом. За тяжелым обозом с при­пасами и военными снарядами следовал сам царь, окру­женный блестящею свитою. В арьергарде был Андроник Контостефан.

Передовые части прошли благополучно, ибо пехотин­цы, завидев турецких стрелков, взбирались сами на воз­вышенные места и прогоняли их вдаль. Как оказалось по­том, в этом состояла своего рода хитрость тактики турец­кой. Ибо, дав пройти клисуру передовым отрядам, турки отрезали им сообщение с следовавшими позади войска­ми и сделали ожесточенный натиск на правое крыло, предводимое князем Балдуином. Град стрел сыпался на несчастный отряд, люди погибали, не имея возможности защищаться. Повозки и тяжелый снаряд затормозили движение, впереди турецкие стрелки производили страшный урон в рядах византийских. Здесь погиб Балдуин и весь его отряд в беспомощной борьбе. Ободренные успехом, турки сделали фланговое движение и напали на центр армии, где находился император. Узкая дорога, за­валенная повозками, убитыми и ранеными животными, прекращала всякую возможность движения. Защита каза­лась так же бесполезна, как невозможно бегство. Рвы на­полнялись падавшими, кровь текла ручьями. Император перестал отдавать приказания и защищался сколько мог, как простой воин. Греков заперли и рубили, как стадо ба­ранов в хлеве, по выражению историка, которому мы обязаны замечательными подробностями этого дела. Им­ператор потерял всю энергию, когда перед его глазами турки вонзили на копье голову Андроника Ватаци, только что убитого ими: «Потеряв дух, без слов и без слез, он пе­реваривал тяжкую скорбь, выжидая событий и не зная, на что решиться». Наконец с некоторыми приближенными он ринулся в середину врагов, желая проложить себе путь, и, получив много ран, успел соединиться с передо­вым отрядом, еще ранее миновавшим проход. Греческая кавалерия, поражаемая со всех сторон, кинулась на близлежащий холм; передние всадники за столбом подняв­шейся пыли не могли рассмотреть глубокого рва, разде­лявшего их от холма. Всадники и лошади, один ряд за дру­гим, стремглав летели в пропасть. Кровавые сцены убий­ства и грабежа и неоднократно угрожавшая опасность за собственную жизнь сильно потрясли Мануила. Он, каза­лось, перестал слышать, что говорилось вокруг него, и не отдавал себе отчета в виденном (5).

Поздно вечером собрались около Мануила Андроник Контостефан и другие вожди, уцелевшие в этот страшный день. Поспешно укрепившись рвом, они ожидали наступ­ления дня и нового нападения турок.

«Все сидели печально, понурив головы, воображая себе предстоящее бедствие. Варвары подступали к самому рву и приглашали своих соплеменников, бывших на служ­бе у греков, сию же ночь оставить лагерь, похваляясь на заре погубить всех, кто там находится».

Мануил сообщил одному из своих приближенных на­мерение бежать ночью из лагеря, предоставив остальным свободу действовать, как кому вздумается. Скоро это стало известно по всему лагерю и возбудило общее неудовольст­вие. Андроник Контостефан представил императору веро­ятные последствия такого малодушного решения и убедил выжидать событий на месте.

Действительно, положение греков не было так безна­дежно, как оно представлялось смущенной душе царя Ма­нуила. Так, можно еще было надеяться на помощь от пере­дового отряда, почти не участвовавшего в деле. Ночью со­брали остатки армии и составили отряд, который наутро выслан был против турок, пускавших стрелы в лагерь. Ока­залось возможным начать переговоры с Кылыч-Арсланом, который не предъявил неудобоисполнимых требований. И для него, конечно, победа не обошлась без потерь. При­том не входившие в состав его войска туркменские отряды с жадностью набросились на богатую добычу, захвачен­ную у греков, и менее всего думали о продолжении войны. На другой день после дела при клисуре Кылыч-Арслан по­слал к Мануилу своего уполномоченного, именем Гавра, вести переговоры о мире, причем предложил в дар царю арабского коня и меч. Мануил здесь же в лагере подписал договор, которым обязывался, между прочим, срыть недав­но возведенные укрепления Дорилей и Сувлей. Позволи­тельно дополнить недосказанное у летописца: несчастное дело при Мириокефале положило конец притязаниям Зу-н-нуна, ибо оно надолго обеспечивало безраздельное гос­подство иконийского султана в М. Азии. Через два дня гре­ки начали отступление.

«Зрелище, представшее глазам, было достойно слез, или, лучше сказать, зло было так велико, что его невоз­можно оплакать: рвы, доверху наполненные трупами, в оврагах целые холмы убитых, в кустах горы мертвецов; все трупы были скальпированы, у многих вырезаны дето­родные части. Говорили, что это сделано с тем, чтобы, нельзя было отличить христианина от турка, чтобы все трупы казались греческими: ибо многие пали и со сторо­ны турок. Никто не проходил без слез и стонов, рыдали все, причитая погибших — друзей и сродников».

Проходя мимо Сувлея, греки разрушили город; что же касается Дорилея, то император не решился исполнить эту статью договора, вследствие чего враждебные действия между турками и греками продолжались и в следующие за­тем годы.

Поражение византийских войск при Мириокефале по своим последствиям выходит из ряда обыкновенных не­удач империи. В глазах Западной Европы война Мануила с иконийским султаном была делом общехристианским и общеевропейским. Этим поражением не только обна­руживалась слабость Византийского государства в устройстве его собственных дел на Востоке, но и подры­валось доверие к восточному императору в глазах запад­ноевропейских союзников и друзей Мануила. Предпри­нимая войну с иконийским султаном, царь Мануил был столько же выразителем стремлений национальной гре­ческой партии, сколько благородным рыцарем и госпо­дином данного слова перед папой, французским и анг­лийским королями. Он дал слово очистить христианам путь ко Гробу Господню и тем исполнить священный долг римского императора, оказывавшийся не по силам для представителей империи на Западе. Неудача на Востоке влекла за собою весьма чувствительные для честолюби­вых притязаний Мануила потери на Западе: она возвыша­ла авторитет германского императора, ослабляла гречес­кую партию в Италии и снова соединяла против Визан­тии папу и Фридриха.

Дух царя Мануила был глубоко потрясен несчастными событиями войны с иконийским султаном, так что до кон­ца жизни он не мог освободиться от постигшего его тяж­кого удара. В 1177 г. он извещал французского короля о де­ле при Мириокефале, не скрывая горькой правды и не умалчивая о подробностях, далеко не лестных для славы византийского имени на Западе. И трудно было скрывать истину, потому что в походе принимали участие западные рыцари — о чем неоднократно замечается в том же пись­ме, — рыцари, которые по возвращении на родину могли рассказать все подробности дела. Письмо оканчивается следующими словами:

«Хотя мы слишком огорчены потерей погибших наших родственников, однако сочли за нужное обо всем извес­тить тебя как любезного друга нашего, тесно соединен­ного с царством нашим родством наших детей».

Лучшее свидетельство о душевном состоянии Мануила, расстроенном неудачной войной с иконийским султаном, представляет Вильгельм Тирский, которому случилось провести несколько времени в Константинополе в 1179 г.

«С того дня, — говорит он, — такими неизгладимыми чертами запечатлелись в памяти императора обстоя­тельства этого несчастного случая, что он никогда уже, несмотря на старания приближенных, не обнаруживал той ясности духа и веселости, какою особенно отличал­ся, и до самой смерти не мог восстановить свои телесные силы, которыми был наделен в избытке. Постоянное жи­вое представление события так мучило его, что не ос­тавляло места ни душевному покою, ни обычной умст­венной ясности».

Поражение при Мириокефале, которое сам Мануил сравнивал с несчастным делом при Манцикерте, нанесло непоправимый ущерб военной чести империи и надолго подорвало военные силы государства. Мануил не предпри­нимал более решительных военных мер против турок, ко­торые продолжали с прежней настойчивостью наступать на пограничные города и обращать в пастбища культур­ные малоазийские области.

Особенного внимания также требовали христиан­ские княжества в Сирии и Палестине. Нужно припом­нить, что Мануил принес на престол самые тяжелые впе­чатления, вынесенные из похода в Сирию в последний год жизни отца его, когда антиохийский князь Раймонд, в нарушение верности и присяги, нанес глубокое оскор­бление царю. Отомстить нанесенную обиду и возобно­вить политическое влияние на христианские княжества составляло излюбленную идею Мануила, воспринятую от отца и деда. В 1144 г. для этого снаряжена была боль­шая экспедиция, причем сухопутное войско под началь­ством Иоанна и Андроника Контостефанов и Просуха было поддержано флотом под командой Димитрия Вра­ны. Сухопутный отряд восстановил власть империи в Киликии и дошел до самой Антиохии, где после несколь­ких — нерешительных, впрочем, — сражений Раймонд должен был признать себя побежденным и просить им­ператора о прощении. Но положение дел в Киликии и Северной Сирии в первые годы Мануила получило ни­кем неожиданный поворот, который, впрочем, зависел не от греков и не от латинян, но от новой политической силы, тогда народившейся. Это был целый ряд армян­ских княжеств, организовавшихся в Малой Армении, т. е. в феме Киликии, начиная от гор Тавра и на северо-вос­ток почти до Кесарии и Северной Сирии. Основателем независимой Армении был Торос, или Феодор, сын Льва, который в царствование Иоанна Комнина находился в плену в Константинополе. Освободившись из плена, он нашел поддержку у латинских баронов, вассалов Эдессы или Антиохии, и при помощи патриарха сирийских якобитов Афанасия, имевшего кафедру в Аназарбе, составил себе военную дружину, с которой начал борьбу с грека­ми и турками6. Возвышению его помогли и брак его с до­черью владетеля Рабана, по имени Симона, и счастливые нападения на турецких хищников, грабивших страну. Первые завоевания были им сделаны, однако, в Киликии, в области византийской. В 1152 г. он завладел городом Мопсуестией и взял в плен дуку Фому, генерал-губерна­тора области. Падение графства Эдессы и последовав­шие затем события, выдвинувшие Нур ад-дина на первый план в Сирии и Месопотамии, были благоприятствую­щими условиями для возвышения власти Тороса. Рай­монд Антиохийский в 1149 г. пал в битве с Нур ад-дином, и его княжеством завладел тесть его Иосцеллин, граф Эдессы, во владениях которого находились области, простиравшиеся на север до Самосата на Евфрате и на восток до старой персидской границы Дара и Нисиби. Но иконийский султан и эмир Мосула завоевали значи­тельную часть городов Иосцеллина и поставили регент­шу Антиохии, вдову Раймонда Констанцу, в необходи­мость просить защиты и покровительства у царя Мануи­ла. Таким образом, с 1150г. начинается ряд деятельных попыток со стороны Византии вмешаться в дела Антиохийского княжества и вообще воспользоваться отчаян­ным положением христиан в интересах империи. Но в верховьях Евфрата видам империи препятствовал Нур ад-дин, а в Киликии возникло самостоятельное государ­ство под властью Тороса, который почти уничтожил гос­подство империи в этой важной области, связывающей имперские владения с Сирией. Оценивая все значение Киликии в политическом и военном отношении, Мануил решает поручить управление ею своему племяннику Ан­дронику, дав ему большие военные и гражданские пол­номочия и назначив дукой Киликии.

Андронику Комнину принадлежит значительное мес­то в истории Византии, и мы надеемся выяснить его роль впоследствии; теперь же следует заметить, что он далеко не оправдал возлагавшиеся на него надежды. Слишком преданный личным интересам, честолюбивый и само­стоятельный, хотя, бесспорно, даровитейший в семье Комнинов, Андроник мало оценил значение Тороса и потерпел от него страшное поражение под стенами Мопсуестии. И в другом отношении планы Мануила по­терпели неудачу, так как в Антиохии не согласились на предложенный царем брак Констанцы с кесарем Иоан­ном, его зятем по умершей дочери Марии. Военными и дипломатическими поражениями Византии воспользо­вался Торос, который после того становится во главе всей Киликии, и в его власти оказались важные города: Таре, Адана, Аназарб, Сие и Мопсуестия. Ко благу импе­рии, которая занята была по преимуществу на западной границе, дальнейшие успехи армянского владетеля были остановлены иконийским султаном, распространившим свои притязания на владения Данишмендов в Каппадо-кии. Тем не менее царь Мануил не мог забыть нанесен­ных ему обид и поражений. Антиохийская регентша Констанца, отказавшая в руке своей кесарю Иоанну, в 1153 г. вышла замуж за французского рыцаря Рейнальда Шатильонского (Renaud de Chatillon) и тем допустила новую вольность по отношению к Мануилу — своему сю­зерену. Несмотря, однако, на это, царь охотно пошел на­встречу дружественным со стороны антиохийского кня­зя предложениям и дал ему поручение привести армян­ского князя Тороса к подчинению царю, обещая со своей стороны принять на себя все сопряженные с войной расходы. Рейнальд прежде всего потребовал от Тороса очистить крепость Гастэн, защищающую горный проход Портелла, ведущий из Киликии в Сирию и, следователь­но, в Антиохию. Но скоро затем противники пришли к соглашению и составили очень остроумный план совме­стных действий против империи. Именно к этому време­ни сделано было смелое нападение на остров Кипр, во главе которого стоял тогда племянник Мануила Иоанн Комнин. Рейнальд сделал удачную высадку, победил ви­зантийский отряд, предводимый Михаилом Враной, и захватил в плен как его самого, так и дуку острова, из фамилии Комнинов. Остров подвергся грабежу и опусто­шению, громадная добыча обогатила атиохийского кня­зя. Но так как политическое положение христианских владений на Востоке было весьма критическим вследст­вие победы Нур ад-дина, захватившего Аскалон и Дамаск, то успехи антиохийского князя не встречали сочувствия и в особенности внушали опасение королю иерусалим­скому Балдуину, который лучше других понимал надви­гавшуюся со стороны Египта опасность. Видя, что непо­средственной помощи ждать неоткуда и что поход анти­охийского князя против о-ва Кипра вконец подрывает все надежды на соглашение с царем, король Балдуин сна­рядил посольство в Константинополь и, умоляя оказать помощь христианским княжествам, в то же время пору­чил просить у Мануила руки одной из принцесс. Чтобы заранее расположить царя к благожелательности, Балду­ин приказал передать ему клятвенную присягу со сторо­ны чинов Антиохийского княжества в готовности их подчиниться всей воле царя.

В Константинополе созрел план похода на Восток. Нельзя было оставить без внимания и без наказания ни­чем не оправдываемый поступок Рейнальда Антиохий­ского, нужно было также восстановить утраченное гос­подство в Киликии и обуздать князя Тороса. Вот почему предложения иерусалимского короля были приняты благосклонно и в Иерусалим отправлена Феодора, дочь севастократора Исаака Комнина, с богатым приданым и со свитой, в качестве невесты короля Балдуина. Этим обеспечивалось участие иерусалимского короля в воен­ных действиях, которые были предположены в 1158 г. Распустив предварительно слух, что поход предприни­мается против иконийского султана, Мануил неожидан­но сделал распоряжение о вторжении в Киликию и по­ставил Тороса в такое положение, что он должен был спасаться в горы Тавра и предоставить занятую им стра­ну во власть императора. Завоевание Киликии было де­лом весьма легким, города сдавались почти без сопро­тивления, и уже в ноябре 1158 г. Мануил был полным господином этой важной провинции, которая открыва­ла ему свободный доступ к Антиохии и отдавала в его руки судьбу княжества. Рейнальд действительно приго­товил себе отчаянное положение и не мог в настоящее время нигде искать поддержки. Особенно он вооружил против себя — правда, недостойными поступками — Ан-тиохийского патриарха, который бежал от него в Иеру­салим и стал там во главе враждебной ему партии, всту­пившей в сношения с царем Мануилом и предлагавшей выдать грекам ненавистного князя. Но Рейнальд поспе­шил и сам сделать царю такие предложения, которыми прежде   мог   вполне   удовлетвориться   царь   Иоанн, т. е. сдать кремль Антиохии, но которые не удовлетвори­ли Мануила. Тогда Рейнальд решился предпринять пока­янное путешествие в Мопсуестию, где стоял лагерем Мануил. Он явился туда с непокрытой головой, босой, с об­наженными руками и с веревкой на шее, держа в руках меч острием к себе и выражая тем всецело свою предан­ность на волю царю. Под стенами города Мануил при­нял его в царской палатке, где был поставлен трон и со­браны были придворные чины и военная свита. Перед царским троном пали ниц князь и его свита и остава­лись в этом положении до тех пор, пока не дано было к тому знака. Это был триумф для Мануила, свидетелями которого были послы почти всех восточных властите­лей: калифа, Нур ад-дина, Якуб-Арслана и князей кавказ­ских. Антиохийский князь, получив прощение, дал ленную присягу на верность, и кроме обычного обяза­тельства предоставлять сюзерену замок Антиохии вся­кий раз, как того он потребует, Рейнальд обязался еще принять в Антиохию греческого патриарха, кроме ла­тинского, и доставлять императору военный вспомога­тельный отряд, когда того потребуют обстоятельства. Политическое значение происшедших событий, без со­мнения, должно было поднять авторитет Византии как в глазах латинских христиан, так в особенности во мне­нии мусульманского Востока. Ему придало особенный блеск еще то обстоятельство, что сюда явился король Балдуин, пожелавший принять на себя участие в разре­шении антиохийского вопроса и принятый Мануилом со всеми подобающими почестями. В течение десяти дней Балдуин был гостем царя, в это время должны бы­ли выясниться взаимные отношения между империей и Иерусалимским королевством, равно как окончательно установлены отношения Антиохийского княжества. После Пасхи 1159 г. предположен был торжествен­ный въезд в Антиохию, который был увенчанием достигнутых Мануилом политических успехов на Востоке. Потребовав от антиохийских вельмож и васса­лов заложников в верности и обязав рыцарей и князей участвовать в процессии невооруженными, Мануил до­стиг наконец удовлетворения всех притязаний, какие заявлялись к Антиохии его отцом и дедом. Весь визан­тийский придворный церемониал применен был к этому торжественному случаю, может быть наиболее эффектному в царствование Мануила. Он был на коне, в царском парадном облачении, со скипетром в руках и со стеммой на голове. Узду его коня и его стремя держали князь Рейнальд и латинские князья и рыцари. У ворот города процессия была встречена патриархом и духовенством, откуда направилась по разукрашенным улицам к соборному храму. В течение восьми дней в Антиохии один за другим следовали блестящие празд­нества, происходили турниры и давались увеселения для народа. Царь не щадил денег на подарки вельможам и на раздачу народу и принимал личное участие в пра­здниках.

«Заметив, что латинское войско очень гордится сво­им копьем и хвастает искусством обращаться с ним, царь назначает день для потешного сражения на копьях и, когда настал определенный день... выезжает и сам с ве­селым видом и с всегдашнею своей улыбкой на обширную равнину, где удобно могли располагаться конные фалан­ги, разделившись на две половины. Держа поднятое вверх копье и одетый в великолепную хламиду, он ехал на пре­красном и златосбруйном боевом коне, который сгибал шею и подпрыгивал, словно просился на бег и будто спо­рил с блеском седока» (7).

Раз на охоте король Балдуин упал с коня и сломал се­бе руку. Произвело большое впечатление, когда Мануил немедленно соскочил с коня и первым подал помощь королю.

В мае началось отступление от Антиохии. По-види­мому, предстояло начать военные действия против Нур ад-дина, который слишком теснил христианские владе­ния, но здесь все ограничилось переговорами, следстви­ем которых была выдача пленных, большею частью ев­ропейцев, содержавшихся в плену со времени второго крестового похода. На возвратном пути с Востока Ману­ил держал путь через владения иконийского султана и близ Котиэя, в долине Тембрис, имел горячее дело с тур­ками, стоившее ему больших потерь. Вследствие того уже весной 1160 г. Мануил предпринял новый поход, на этот раз в Малую Азию, против Кылыч-Арслана. Этот по­ход сопровождался настолько благоприятным результа­том, что побудил султана просить мира и дать согласие на поставку вспомогательных отрядов по требованию императора. Важным также последствием этого похода было посещение Константинополя Кылыч-Арсланом, о котором была речь выше. Нужно признать, принимая во внимание вышеизложенное, что к 1160 г. Мануил до­стиг самых блестящих успехов в Малой Азии, в Сирии и Палестине. Но ясное дело, данные ему обязательства христианскими и мусульманскими властителями были вызваны его военными успехами и присутствием мно­гочисленного войска. Как скоро другие заботы отвлекли от Востока военные силы империи, положение измени­лось к худшему. Далеко не ко благу империи привело и то обстоятельство, что интересы латинских княжеств стали руководящим мотивом политики Мануила на Востоке.

Непосредственно за возвращением из похода Мануил отправил в Палестину торжественное посольство с дели­катным поручением к Балдуину III просить для императора руки латинской принцессы. При этом имелась в виду или сестра графа триполийского Мелизинда[42], или дочь антиохийского князя Раймонда Мария. Хотя как в Иеруса­лиме, так и в Триполи предложение царя было принято с совершенно понятным, впрочем, чувством удовольствия, которое выразилось и в поспешных сборах невесты к пу­тешествию в Константинополь и в изготовлении ее при­даного, тем не менее странным и неожиданным образом Мануил не давал своего ответа на посланное ему донесе­ние. Целый год томились ожиданием положительных из­вестий и наконец решились спросить царя через специ­ального посла, как относиться к вопросу, о котором трак­товали его послы. К чрезвычайному удивлению короля иерусалимского и графа Раймонда, получен был ответ, что царь не согласен на предположенный брак. Граф триполийский был крайне раздражен всем этим делом и вы­разил свое неудовольствие тем, что приказал напасть на остров Кипр и грабить прибрежные области Византии. Чтобы объяснить причины странного отношения Мануи­ла к делу о браке, нужно вспомнить, что его послам пред­стояло сделать выбор между двумя невестами. Оказывает­ся (8), что в это же самое время велись царем переговоры с антиохийской княгиней Констанцей о браке с ее дочерью Марией и что именно этот союз по политическим сооб­ражениям признавался тогда более полезным, чем брак с сестрой графа Раймонда. Независимо от всего прочего принцесса Мария была красавица, каких тогда не было.

«В сравнении с нею, — говорит очевидец, — решитель­но ничего не значили и всегда улыбающаяся и золотая Ве­нера, и белокурая и волоокая Юнона, и знаменитая Еле­на, которых древние за красоту обоготворили, да и во­обще все женщины, которых книги и повести выдают за красавиц» (9).

Переговоры велись так секретно, что в Иерусалиме уз­нали о них только тогда, когда все уже было окончено и когда за принцессой Марией прибыло в Антиохию специ­альное посольство летом 1161 г. Нечего и говорить о том, как раздражило это иерусалимского короля, который по­нял теперь, что брачный союз антиохийской княжны с византийским царем окончательно связывал интересы княжества с империей и наносил непоправимый удар его собственным планам на соединение княжества с королев­ством. Только опасность от Нур ад-дина сдерживала Балду-ина III и побуждала его ограничиться умоляющими пись­мами к Людовику VII, рисующими отчаянное положение христианских княжеств.

Между тем начиная с 1163 г. замечается усиленный напор со стороны Нур ад-дина на владения христиан в Сирии и Палестине. И нужно отдать императору Мануи-лу справедливость в том отношении, что византийский дука Киликии участвовал во всех важных военных делах с мусульманами, сражаясь вместе с латинянами. Так было в 1163 г., в особенности в 1164 г., в несчастном деле при Гариме, где попали в плен к мусульманам Боемунд III и Раймонд Триполийский и вместе с ними дука Киликии Коломан.

Ввиду указанного положения дел на Востоке отноше­ния Антиохийского княжества к империи по необходи­мости становились все теснее. Когда в 1165 г. князь Бое­мунд, брат императрицы Марии, был выкуплен из плена, он поспешил в Константинополь, где ему был оказан лас­ковый прием и откуда он возвратился в сопровождении патриарха греческого обряда для Ангиохии. Скоро затем он женился в Константинополе на принцессе из импера­торского дома и тем вновь подкрепил связи с империей своего княжества. Но к 1170 г. отношения быстро переме­нились. Нужно признать, что, несмотря на довольно зна­чительные успехи между христианскими князьями, Мануил не успел дать твердого и самостоятельного на­правления восточной политике и часто руководился со­вершенно случайными и мало согласованными с польза­ми империи мотивами. Таково, между прочим, его гро­мадное морское предприятие, экспедиция в Египет, предпринятое по внушениям короля Амальрика и имев­шее в виду не совсем хорошо понятые интересы Иеруса­лимского королевства. Идея похода на Египет родилась из того соображения, что Египетский калифат находился тогда в полном ослаблении и что спорившие из-за власти визири приглашали уже к вмешательству в египетские де­ла то Нур ад-дина, то короля Амальрика. Начиная с 1165 г. иерусалимский король, отчаявшись в надежде получить помощь с Запада, возложил все расчеты на союз с Визан­тией и пытался заинтересовать Мануила в египетских де­лах. В 1167 г. король Амальрик женился на племяннице Мануила, дочери протосеваста Иоанна Комнина Марии, и еще более сблизил интересы своего королевства с ви­зантийскими. В течение двух лет обсуждался план обще­го движения на Египет и достигалось соглашение насчет дележа добычи, и только через два года до некоторой сте­пени устранены были затруднения. Король Амальрик бо­ялся, чтобы союзник не воспользовался всеми плодами победы, и старался всеми мерами обеспечить себе боль­ше успеха. Мы видели выше, что Вильгельм Тирский раз отправлял деликатную миссию своего короля к Мануилу и свиделся с царем в Битоли, во время его похода против сербов, где и был заключен договор насчет совместного похода и дележа добычи. Но еще прежде чем организова­на была экспедиция, в Египте произошел переворот, ко­торого так боялись палестинские христиане: верховны­ми делами и военными силами Египта, за слабостью ка­лифа,   завладели   посланные   Нур   ад-дином   вожди, получившие сан визиря, — сначала Ширкух, а потом его племянник Саладин.

Летом 1169 г. в гаванях империи снаряжался громад­ный флот, состоявший из 200 с лишком кораблей и из до­статочного числа судов для перевозки военных снарядов и машин. Эта экспедиция, которой далеко не сочувствовали государственно мыслящие люди Византии, вызвала такие чувства у писателя Никиты Акомината (10):

«Услышав о необыкновенном плодородии Египта, царь решил положить на море руку свою и на реках десницу свою, чтобы увидеть собственными глазами и ося­зать руками те блага египетские, в которые влюбился по слуху. И это замыслил он, не обращая внимания на то, что все по соседству было еще в волнении. А побуди­ло его к тому неуместное славолюбие и желание срав­няться со знаменитыми царями, которых владения не­когда простирались от пределов восточных до столпов западных. Сообщив о своем намерении иерусалимскому королю и получив от него обещание, что он будет по­могать ему в этом предприятии, царь снаряжает ог­ромный флот».

Египетский поход, предпринятый под начальством великого дуки Алексея Контостефана, хорошо подготов­ленный и обильно снаряженный продовольствием и за­пасами, напоминает по своим результатам поход против вандалов.

Алексею Контостефану приказано было действовать совместно с иерусалимским королем, который очень за­медлил своим прибытием к сборному месту к острову Кипру и вообще далеко не обнаружил готовности к об­легчению задачи Контостефана. Главной целью была Да-миетта, к которой подступили в самом конце октября. Прежде чем началась правильная осада, Саладин успел снабдить город припасами и послать в него сильный гарнизон, — это было уже дурным предзнаменованием для всего предприятия. Затем обнаружились раздоры в лагере осаждающих: греки не могли доверчиво отно­ситься к латинянам, и наоборот. Дело затягивалось, а между тем у греков подходили к концу запасы, которых взято было на три месяца. Хотя латиняне имели хорошие заготовки, но продавали их по весьма высокой цене. Кроме того, не было согласия между главными началь­никами насчет плана действий. Все это привело к крайне печальным последствиям и побудило Контостефана на­чать самостоятельные действия, не соображаясь с жела­ниями короля. Он отдал приказ начать приступ, а король объявил, что им ведутся переговоры о сдаче Дамиетты. Таким образом, король заключил мир с турками совершенно самостоятельно, нисколько не заботясь о своих союзниках. В греческом лагере стали говорить об изме­не, и историк ничем не может опровергнуть этих слухов. В переговорах о мире со стороны египетских мусульман главную роль играл знаменитый впоследствии Саладин. Отступление византийского войска от Дамиетты и воз­вращение флота представляло трагическое зрелище. Все были крайне раздражены против начальников, поброса­ли оружие и сожгли осадной материал. При возвраще­нии же на море ожидали бури и всевозможные лишения, так что немногим удалось после разных приключений пристать к византийским гаваням. Полное крушение египетской экспедиции не только подняло политичес­кое и военное значение мусульман, но и доказало совер­шенную безнадежность в будущем всяких совместных действий между латинянами и греками. Хотя король Амальрик ввиду крайней опасности со стороны Нур ад-дина посетил Константинополь в 1171 г. и хотя столич­ное население по случаю даваемых в честь его пышных празднеств вновь могло наслаждаться приятным созна­нием величия «Ромэйской империи», но фактически но­вый проект похода в Египет не осуществился и беспово­ротно пропущено было время к нанесению удара еги­петским мусульманам.

 

Глава XV

 

ПОСЛЕДНИЕ КОМНИНЫ. НАЧАЛО РЕАКЦИИ

 

Царь Мануил умер в сентябре 1180 г. на пятьдесят восьмом году жизни. Империя переходила к сыну его, едва достигшему одиннадцатилетнего возраста, Алек­сею II, за которым стоял ряд царских родственников и высших сановников, «с завистью посматривавших на царскую порфиру и еыжидзвших лишь случая приме­рить ее». Во главе правительства стояла вдова умершего царя императрица Мария, дочь антиохийского князя Раймонда. К несчастью, правительница не пользовалась между греками популярностью, прежде всего как иност­ранка, а затем как весьма легкомысленная женщина, за которой признавалось одно положительное качество — желание и умение нравиться. Ее красота была в ее руках сильным орудием: она могла водить за нос всех (1). Еще при жизни мужа она была в связи с племянником Мануила, протосевастом Алексеем, теперь же и другие лица пытались заслужить ее внимание. Протосевасту Алек­сею, занимавшему в царской семье первое место вслед за детьми Мануила, выпадала завидная доля: быть фаво­ритом царицы и занимать влиятельное положение в правительстве. Но его не любили ни греки, ни иност­ранцы за непрямоту характера, за услужливость перед высшими и за невыносимый деспотизм перед теми, кто ниже его. О нем делает такой отзыв Вильгельм Тирский (XXII, с. II): он пользовался советом и помощью латинян, но был не любим ими. Как все греки, был изнежен сверх меры и для удовлетворения своих прихотей придумы­вал неслыханные фантазии. Большим несчастием для вдовы Мануила было то, что она была под влиянием столь ничтожного человека.

Дочь царя Мануила, выданная в тридцатилетнем воз­расте за маркграфа монферратского Райнера, который по этому случаю был возведен в сан кесаря и, следова­тельно, приближен к престолу, была устранена от влия­ния на дела и, таким образом, вместе с другими членами фамилии Комнинов заняла враждебное к правительству положение. Ко временному правительству принадлежал и патриарх Константинопольский Феодосии. Царица Мария и протосеваст, не пользовавшиеся популярнос­тью среди местного служилого дворянства, естественно искали опоры в слоях служилого и торгового сословия из иностранцев и тем бессознательно подготовляли образование национальной политической партии в Кон­стантинополе. Независимо от того стали распростра­няться слухи, что непопулярный протосеваст задумыва­ет произвести переворот, устранив от власти наследни­ка престола. Уже в начале 1181 г. составился заговор с целью лишить жизни протосеваста[43]. Хотя на этот раз протосеваст торжествовал победу, так как заговор был открыт, но вскоре дело враждебной ему партии перешло в искусные руки и поведено было с большим успехом.

В борьбе партий, открывшейся по смерти Мануила, принял деятельное участие тогдашний князь-изгой Анд­роник Комнин, который не находил себе поприща дея­тельности в Византии и большую часть царствования Ма­нуила провел в скитаниях по различным землям Европы и Азии. Существенное обстоятельство, обусловливавшее положение Андроника в царском семействе, заключалось в том, что он происходил от старшей линии, устранен­ной от престола не во имя государственного закона о престолонаследии, даже не в силу обычая, а единственно личною волей царей из младшей линии. Именно царь Мануил родился от младшего сына Алексея I Комнина, Иоанна, между тем как Андроник — от старшего, севастократора Исаака. Уже отец Андроника делал попытку от­нять власть у царя Иоанна, но потерпел неудачу, бежал на Восток и поднимал против Византии иконийского султа­на. Что в потомстве севастократора Исаака властолюбие в соединении с энергией и даровитостью было наслрдст-венной чертой, видно уже из того, что в третьем поколе­нии эта линия действительно достигла царской власти, образовав Трапезунтскую империю. При оценке деятель­ности Андроника, конечно, нельзя упускать из виду этой наследственной черты.

Юношеские годы Андроник провел в столице и вос­питывался вместе со своим двоюродным братом, буду­щим царем Мануилом. Как и все Комнины, Андроник по­лучил хорошее школьное образование, любил беседо­вать с учеными знаменитостями и сам делал попытки в литературных трудах. Но, несмотря на дружбу и школь­ное товарищество, между Мануилом и Андроником не могли укрепиться искренние и доверчивые отношения, чему препятствовал частью их личный характер, частью новый порядок престолонаследия, установленный Комнинами. Со стороны Мануила было много подозритель­ности и доверия к доносам и наговорам, со стороны же Андроника — мало осторожности в отзывах о своем бра­те-царе. Как бы то ни было, Андроник никогда не был же­ланным и приятным в столице; здесь или приставляли к нему шпионов, или прямо заключали под стражу. Натя­нутые отношения между Мануилом и Андроником обна­ружились весьма рано.

Человек честолюбивый и богато наделенный дарами природы, Андроник не уступал самому Мануилу в храб­рости, много превосходя его остроумием, веселым нра­вом и доступностью. Ему не стоило большого труда сде­латься популярным и любимым в столице. По своему по­ложению, в особенности по фамильным притязаниям на власть, перешедшую к другой линии, Андроник не мог удовлетворяться второстепенными ролями и желал выс­ших званий и отличий. Но при дворе остерегались да­вать ему полномочия и думали удовлетворить его неваж­ными поручениями, которые Андроник неохотно при­нимал и невнимательно исполнял. Частная жизнь его была далеко не безукоризненна. В особенности откры­тая связь с родною племянницею Евдокией, дочерью се-вастократора Андроника, возбудила при дворе серьез­ное неудовольствие и желание воспользоваться первым предлогом к удалению Андроника из столицы. Два раза поручали Андронику воеводство в Киликии, раз посыла­ли для управления пограничною с уграми областью. Там и здесь он заслужил порицание в небрежности и навлек на себя подозрение в политической неблагонадежности. Трудно сказать, справедливы ли были обвинения в поли­тической измене, за которую Андроник поплатился про­должительным тюремным заключением. Бежав из тем­ницы, он искал убежища сначала на Руси у галицкого князя Ярослава Владимировича (около 1164 г.), а потом, с 1166 г., начал жизнь скитальческую, переходя из одной страны в другую. Был в Антиохии, в Палестине, в Дамас­ке, в Багдаде, наконец, в Грузии. Можно полагать, что он провел около 15 лет при дворах различных государей Востока. Этот период, в который, однако, не забывали Андроника в Константинополе, должен считаться самым любопытным в истории его жизни. Незадолго до смерти царь Мануил пригласил его в Константинополь, взял с него слово не искать власти при малолетнем Алексее II и назначил ему жить в одном из черноморских городов. Здесь и жил Андроник в 1181 г., когда до него дошла весть о смерти Мануила.

Со смертью Мануила открывалось широкое поприще для честолюбивых притязаний Андроника. Он брался за дело чрезвычайно осмотрительно. Жизненным опытом изощренный в тайной интриге, он не желал рисковать ничем, ведя дело издалека и прикрываясь самыми благо­намеренными целями. Сначала он действовал тайно, че­рез письма и посланцев, приготовляя почву для выпол­нения обдуманного плана. Что Андроник непосредст­венно руководил событиями, о которых предстоит нам говорить, усматривается из многих обстоятельств. Во главе заговора против протосеваста, открытого в февра­ле 1181 г., стояли двое сыновей Андроника — Мануил и Иоанн, о чем прямо свидетельствуют источники, напи­санные вскоре после событий. Из Пафлагонии, где указа­но было ему жить, Андроник внимательно следил за со­бытиями в столице. Никто не мог оспаривать у него пра­ва на ближайшее участие в правительственных делах. ему всего приличнее было стоять во главе регентства. Он начал сеять раздор между руководящими лицами и, при­няв на себя защиту национальных интересов, выступилоткрыто уже тогда, когда недальновидный протосеваст успел показать, что от него нельзя ожидать решительных мер против наплыва иностранцев.

Мануил и Иоанн, сыновья Андроника, были исполни­телями инструкций, получаемых от отца. Они впервые организовали партию против протосеваста и составили заговор на его жизнь. Среда, в которой они преимущест­венно вращались, состояла из царских родственников и высших сановников, недовольных новыми порядками. Между ними отметим: дочь умершего царя цесаревну Марию, бывшую в супружестве с маркграфом Райнером Монферратским, переименованным у греков в Иоанна; протостратора Алексея Комнина, незаконнорожденного сына Мануила; Андроника Лапарду, Иоанна Дуку, Иоанна Каматира и др. Допуская, что в этом первоначальном движении основным мотивом были личные счеты при­дворных, обиженных надменностью протосеваста, мы думаем, что только усердие Феодора Пантехни могло раздуть это дело в заговор на жизнь царя Алексея. Устра­нение царя теперь еще не было желательным для того, кого можно было считать душой заговора; для Андрони­ка было нужно лишь произвести брожение в столице и тем напомнить о себе, относительно же дальнейших действий у него были особые планы. Хитроумный Андроник выступал именно в качестве защитника попи­раемых прав законного наследника престола. С предо­стережениями в этом смысле он обращался из своего из­гнания к патриарху Феодосию и к другим лицам, у кото­рых еще жива была благодарная память к умершему императору.

Словом, Андронику было желательно связать свое имя с освобождением византийской аристократии от прото­севаста.

17 февраля 1181 г. заговорщики предположили за­хватить протосеваста Алексея во время его поездки в Вафи-Риак на Босфоре[44], причем нанятые убийцы должны были умертвить его в церкви в честь Феодора Тирона, во время вечерней службы. Тайна заговора не была, однако, соблюдена, и протосеваст узнал об угрожавшей ему опасности. Он назначил следствие по этому делу, кото­рое согласно с его желаниями произведено было Пантехни, прокурором по секретным делам. Никита Акоминат упрекает судебное следствие в поспешности и пристрастности и самый суд, возглавляемый матерью-регентшей и царем, в несоблюдении установленных форм и в лишении обвиняемых права защиты. Упрек весьма знаменательный, если вспомнить ходячие мне­ния о византийском деспотизме и если принять в сооб­ражение, что имеется в виду политическое преступле­ние. Патриарх Феодосии употреблял все усилия, чтобы восстановить на суде правду, т. е. чтобы признать обви­нение лишь в покушении на жизнь протосеваста и не касаться вопроса об оскорблении величества, на чем, очевидно, было построено обвинение. Но Пантехни с настойчивостью провел обвинение во всей силе. Два сына Андроника, Мануил и Иоанн, также протостратор Алексей и епарх города Каматир были присуждены к тюремному заключению. Менее родовитые лица под­верглись разным родам смертной казни; часть замешан­ных в заговоре выпущена на свободу, а часть спаслась бегством за границу. Во время судопроизводства долж­но было выясниться участие в заговоре и цесаревны Ма­рии и ее мужа, хотя, по всей вероятности, вслух не было произнесено их имя. Пантехни еще готовил для цеса­ревны удар, когда патриарх, стоявший на стороне заго­ворщиков, предупредил ее об опасности и предложил ей убежище в церкви св. Софии. Это происходило в Ве­ликом посту.

На 5 апреля приходилась в 1181 г. Пасха, величайший христианский праздник, привлекавший в Царьград мно­жество богомольцев из Европы и Азии. К обычной церков­ной торжественности присоединялась особенность отно­шений между светскою властью и духовною. Для случай­ных посетителей Царьграда, равно как для городскойчерни и всякого сброда праздного люда, представлялся случай редкого зрелища. По обычаю, от Софийской церк­ви должна была отправиться во дворец депутация с патри­архом во главе, чтобы поздравить царя с праздником. Со­вершенно исключительные условия, вытекавшие из от­крытого заступничества за цесаревну, внушили патриарху естественное опасение явиться во дворец, почему торже­ственная процессия была по его приказанию отложена. Это было отступление от обычая, и оно не могло не быть замечено народом.

Высокий авторитет, которым пользовался патриарх Феодосии, бывший также опекуном малолетнего импера­тора, предостерегал протосеваста против крутых мер. Нельзя было не заметить к тому же, что городское населе­ние и уличная толпа не останутся безучастными к делу, за которое стоял патриарх. Между тем цесаревна Мария и супруг ее не выходили из церковной ограды. К ним при­соединилось немалое число их приверженцев, равно как и таких лиц, которые боялись оговора и ареста. Нашлись желающие оберегать священное убежище с оружием в руках. Правительство, чтоб избежать смуты, оказалось вынужденным вступить с цесаревной в переговоры, обе­щая ей амнистию. Но она ставила свои условия, требуя, чтобы назначено было новое следствие о заговоре и что­бы выпущены были на свободу несправедливо обвинен­ные. А главное — она настаивала, чтобы протосеваст, по­зорящий память ее предков, лишен был власти и удален от двора; Но протосеваст не считал свое дело проигран­ным, влияние же его на царицу-мать было безгранично. Цесаревне отвечали приказанием покинуть церковную ограду, а в противном случае угрожали насилием. Тогда цесаревна оградила св. Софию цепью наемных людей из итальянцев, из армянских купцов и частью из греков. Как можно догадываться, последние меры не входили уже в планы патриарха и не могли заслужить его одобрения. По словам Никиты, он порицал цесаревну за то, что она зашла слишком далеко, хотя до конца оставался верным партии, враждебной протосевасту.

В последних числах апреля взаимное раздражение партий дошло до такого напряжения, что приверженцы цесаревны вступили в открытую борьбу с правительст­вом. Борьба на многолюдных улицах города и на площа­дях продолжалась семь дней. С этим вместе начинается роковая эпоха движения, перешедшего в народ и изме­нившего свой первоначальный характер. Личные счеты цесаревны и регента Алексея-протосеваста должны были отступить на задний план перед народным недовольст­вом иностранцами, на которых издавна опиралось пра­вительство. Столичные беспорядки конца апреля и нача­ла мая, потушенные наемными отрядами, были предвест­ником страшной смуты, роковой по своим последствиям для империи.

Евстафий Солунский, сообщающий мало внеш­них подробностей о восстании против правительствен­ной партии, дает, однако, понять мотив и напряжение смуты.

«Это была священная война, — говорит он, — не пото­му, что церковные люди принимали в ней участие или что она началась в ограде и притворах церкви св. Софии, но по мысли, которая воодушевляла константинополь­скую чернь».

Народные страсти возбуждены были систематичес­ким пренебрежением правительства к интересам насе­ления и частью основательным опасением, что ромэям неминуемо угрожает порабощение со стороны латинян, если не будет дано решительного отпора. Эта сторона дела со всею правдивостью отмечена Вильгельмом Тирским, посетившим Константинополь за год до смерти Мануила:

«Время регентства Алексея-протосеваста казалось удобным для знати и народа к осуществлению враждеб­ных против нас планов. Ибо в царствование Мануила латиняне пользовались таким предпочтением, что импе­ратор, муж великодушный и несравненной энергии, пре­небрегая своими изнеженными и женственными грека­ми, одним латинянам поручал важные дела, полагаясь на их испытанную верность и силы. И поелику латиняне пользовались его отличным расположением и расточи­тельною щедростью, то наперерыв спешили к нему со всего мира и знатные, и незнатные. Нуждаясь в их услу­гах, он питал к ним все увеличивавшееся расположение и всех возводил в лучшее состояние. Оттого греческая знать и в особенности царские родственники и весь на­род возымели непримиримую ненависть к нашим; к на­пряженному недовольству и кипящей ненависти присо­единялась и разность вероучения. Надменные выше ме­ры и по гордости отделившиеся от Римской Церкви греки считают еретиками всех тех, кто не следует их произвольным традициям. Уже издавна питая враждеб­ные чувства, они выжидали удобного случая, чтобы хоть по смерти императора истребить ненавистных латинян, живших в городе и в областях империи».

Задача Андроника клонилась к тому, чтобы овладеть этим народным движением против латинян и воспользо­ваться им для достижения своих целей. Так именно и по­нималась сначала миссия Андроника; ею объясняется весь успех его в борьбе с правительством Алексея II.

Главнейшие лица враждебной протосевасту партии находились в переписке с Андроником и сообщали ему о ходе движения в Константинополе, которое и было на­правляемо согласно с его инструкциями. Семидневная свалка на улицах столицы приготовлена была, как мож­но догадываться, не цесаревной и не сыновьями Андро­ника, а рукой более опытной и поддерживалась во имя более популярное. Что имя Андроника было знакомо на­роду и пользовалось уважением, в этом нельзя сомне­ваться: в народе пелись песни про богатую приключени­ями жизнь Андроника, про его переменную судьбу и ры­царские похождения. Стоило только объявить ему о национальном деле, чтобы поднять народ против суще­ствующего порядка и слабого правительства.

Судьба цесаревны Марии, нашедшей не совсем полную безопасность под защитой церкви, неуступчивость протосеваста, бесцеремонно пользовавшегося случайными правами, заключение под стражу высших сановников — все это служило поводом к сборищам и давало ораторам слу­чай разжигать народные страсти.

«И во всяком другом городе чернь безрассудна и непре­одолима в своем стремлении; цареградская же уличная толпа особенно склонна к волнениям и отличается нео­бузданностью и непрямотою. Иногда пустой слух приво­дит ее в бунт, восстание разливается, как пожар, толпа смело идет на мечи, не останавливается перед утесом и глухим валом».

Как и во всяком большом городе, низший класс царе-градского населения представлял собою постоянный протест против достаточных классов. Предпочтение, оказываемое иностранцам и новым правительством, ос­корбляло народное самолюбие и давало приверженцам Андроника прекрасный случай, указывая на роскошные дома пришельцев и на экономическое положение наро­да, сулить в близком будущем освобождение от ненави­стной тирании. Однажды во время церковной процес­сии, собравшей огромные массы народа на площади Ав-густеон, толпа произвела буйную демонстрацию против протосеваста и регентши. Некоторые клирики, став во главе толпы с крестом и иконами в руках, разошлись по населеннейшим частям города, волнуя народ и подни­мая его на священную войну. Приверженцы правитель­ства подверглись ожесточенной мести толпы, которая несколько дней сряду буйствовала по улицам города, разрушая дома богачей и расхищая имущества. Роскош­ные дворцы эпарха города и прокурора верховного суда Пантехни наряду с другими отмечены были в числе жертв народной мести. При этом погибли или были ис­треблены акты, утверждавшие права привилегирован­ных классов. Протосеваст желал сначала овладеть мес­том, откуда выходили волновавшие народ воззвания. Но храм св. Софии и прилегавшие к нему здания обращены были в укрепленный лагерь, на который нужно было действовать не одною только силой, но также и искусст­вом. Утром 2 мая предводитель царского отряда армя- пин Саввагий занял смежный с Августеоном храм Иоан­на Богослова и с крыш этого здания завязал перестрелку с цесарианцами, владевшими башней Милион и храмом Алексея. Другой царский отряд в то же время отрезал тес­ные улицы и переулки, по которым могли прибывать к цесарианцам новые подкрепления. Здесь на улицах, иду­щих от Августеона, началась борьба, продолжавшаяся весь этот день. К вечеру толпы народа были разогнаны царскими войсками, защитники башни Милион и церк­ви Алексея также покинули свои места, и тогда началось поспешное бегство к притворам св. Софии. Патриарх Феодосии, чтобы предупредить побоище в самом храме, так как царский отряд стоял уже почти при входе, вышел в облачении в притвор и увещал не нарушать святости места. Правительство усмирило, казалось, бунтовщиков; но победа досталась ему дорогой ценой, ибо народ разо­шелся по домам с затаенной злобой, «питая в душе изме­ну». В ночь патриарх послал просить царицу-мать за це­саревну Марию, к его просьбе присоединили свои хода­тайства великий дука Андроник Контостефан и великий этериарх Иоанн Дука. Им удалось в ночь на 3 мая выхло­потать полную амнистию цесарианцам, после чего це­сарь и цесаревна Мария оставили ограду св. Софии.

В это время передавали в Константинополе слухи об Андронике, говорили, что он не потерпит поругания престола и отомстит протосевасту за все его несправед­ливости. Ораторы, восхваляя Андроника, приводили од­но древнее предсказание, по которому ему обещана царская власть; доказывали, что он один в состоянии принять под защиту народное дело как человек умуд­ренный опытом и летами и не зараженный латинским влиянием. В самый разгар борьбы вооруженных партий, когда народ был оттеснен от храма св. Софии и принуж­ден спасаться бегством, не раз по толпе пробегала мол­ва, которой доверяли разгоряченные головы: «Вон идет Комнин, остановился близко, около статуи коровы, про­тив пролива». Другие же и сами верили и уверяли дру­гих, что Андроник уже с ними, что он сражается в их рядах. Действительно, можно удивляться, почему в са­мом деле Андроник не явился в Константинополь к маю 1181 г. Если его имя было так популярно в Азии, как в столице, то его дело могло считаться выигранным уже в это время.

По мере приближения к столице Андроник посылал воззвания к жителям городов, предлагая им сдаться. Ио­анн Дука, правитель Никеи, едва ли не родной брат про-тосеваста, сохранил этот важный город в верности ре­генту. Точно так же отверг предложения его Иоанн Ком­нин, правитель Фракисийской фемы. Но эта неудача мало беспокоила смелого искателя приключений. Более мог повредить ему решительный удар со стороны импе­раторского войска, которое поручено было набрать Ан­дронику Ангелу. Но этот царедворец давал иное употреб­ление денежным средствам, полученным на наем воен­ных людей, и выставил против отряда пафлагонцев, подкрепленного горстью земледельцев, весьма слабые силы. К стыду империи, пафлагонцы разбили Андроника Ангела при местечке Карак, и сам вождь, не желая под­вергаться ответственности и давать отчет в растрате сумм, передался Андронику Комнину с шестью своими сыновьями.

Измена Андроника Ангела поставила Алексея прото-севаста в весьма затруднительное положение, показав ему, чем силен его противник и как мало вокруг него лю­дей, на которых он мог бы положиться. Между тем Анд­роник Комнин направился прямо к столице и располо­жился со своими приверженцами в Халкидоне, на проти­воположном берегу пролива. Так как с ним был все же незначительный отряд, то, чтобы произвести впечатле­ние на жителей столицы и отнять у них охоту поддержи­вать протосеваста, Андроник распорядился раскинуть палатки на возвышенных местах берега и, посадив часть своих людей в рыбачьи лодки, приказал им разъезжать по проливу на виду у жителей столицы. Установились сношения одной стороны с другою. Андроник со всеми был ласков и приветлив и всех уверял в близком вступле- нии в город. Протосеваст потерял голову и позволил Ан­дронику много времени стоять в виду Константинополя, не принимая против него решительных мер. Он мог еще питать надежду выставить против Андроника иностран­ный флот, единственную силу, на которую в описывае­мое время могла опереться правительственная власть в Константинополе: поразительная слабость, постыдное банкротство! Иностранная колония привилегирован­ных купцов и разного рода предпринимателей, будучи опорой правительства, служила в то же время главней­шим мотивом движения против того же самого прави­тельства, которое росло с приближением Андроника. Лучше, чем сами греки, понял это иностранец Вильгельм Тирский.

«Не только те, которые явно переходили к Андронику, ослабляли нашу партию, но и все другие знатные и народ уже не тайно, но явно высказывали свое расположение к Андронику. Вследствие того наши, страшно поражен­ные, боялись неожиданного нападения на них греков, бу­дучи о том предуведомлены некоторыми участниками в заговоре».

Итальянцы, по преимуществу венецианцы, готовы были пожертвовать всеми наличными силами, чтобы предотвратить собиравшуюся на них грозу. Для прави­тельства же оставалось неизбежною и роковою необхо­димостью воспользоваться услугами иностранцев против народного движения. В Константинополе по­спешили собрать годные к употреблению латинские и греческие суда. Протосеваст желал было дать начальст­во над флотом кому-нибудь из близких лиц, но и здесь должен был уступить обычаю, чем и погубил в конце свое дело. Тогдашний великий дука флота Андроник Контостефан настоял на том, чтобы флот поручен был непременно ему. Несколько дней провел он в бесполез­ном движении около берегов, желая, по-видимому, по­ложить конец перебегам из столицы в лагерь Андрони­ка и наоборот; наконец вошел в тайные сношения с хал-кидонским лагерем и предался со всем флотом на сторону Андроника Комнина. Последний выразил свое удовольствие по этому случаю, устранявшему послед­ние препятствия на пути в столицу, в следующих словах, обращенных к Андронику Ангелу: «Вот я посылаю анге­ла Моего пред лицом твоим, который приготовит путь твой пред тобою». Для полноты характеристики поло­жения следует упомянуть еще об одном лице, которому пришлось играть при Андронике важную роль: это буду­щий патриарх Георгий Ксифилин. Протосеваст возло­жил на него поручение переговорить с Андроником об условиях, на которых тот согласился бы оставить свои угрожающие намерения и распустить войско. Говорят, что Ксифилин вполне уверил Андроника в успехе его дела и внушил ему отнюдь не соглашаться на предложе­ние протосеваста. Он принес в Константинополь реши­тельный ответ, что требования Андроника заключаются в строгом суде над регентом и в устранении от дел мате­ри-регентши.

Андроник Комнин обязан был своими успехами глав-нейше доброхотству партии греческих аристократов, которая в свою очередь приготовила политический пе­реворот, разжигая вражду между пришлым привилеги­рованным классом столицы и греками. Целый квартал в Константинополе предоставлен был итальянцам, кото­рые считали себя опорой империи и не скрывали прене­брежения к презренным ромэям. Но Алексей-протосеваст был виновником усиления иноземного влияния. Он желал пользоваться услугами венецианского флота в той же мере и в тех же обстоятельствах, как не раз это случа­лось при царе Мануиле. Но теперь, ввиду подстрека­тельств со стороны приверженцев Андроника, а также ввиду надежд на перемену правительства, народное чув­ство сказывалось в весьма резкой форме. На площадях городских собирались сходки, на которых открыто го­ворилось, что регентша и протосеваст, потеряв любовь ромэев, ищут спасения в латинянах, что протосеваст по­ступился честью и независимостью империи, «обещая отдать латинянам город и обратить греков в рабство».

Эти слухи, распускаемые слишком усердными слугами Андроника и его приверженцами, произвели сильное возбуждение умов и вызвали наружу самые темные эле­менты населения и необузданные инстинкты. Возбуж­денной массе нужна была жертва — точно так же, как она нужна была родовитой греческой знати, явно и тайно поощрявшей Андроника. Еще призрачная власть нахо­дилась в руках протосеваста, когда более сильная неви­димая рука начала уже заправлять делами. Из государст­венной темницы выпущены были сыновья Андроника и много других лиц, обвиненных в заговоре на жизнь про­тосеваста. Вскоре сам протосеваст был арестован во дворце и несколько дней содержался под крепкою стра­жей варягов. Затем, сопровождаемый шутовской процес­сией, он был отправлен в лагерь Андроника и присужден к ослеплению. Ослеплением протосеваста удовлетворе­на была часть сподвижников Андроника, родовая арис­тократия. Нужно было принести другую жертву в удовле­творение массы народа.

По требованию исторической правды мы должны за­метить, что страшное избиение латинян в Константино­поле случилось еще прежде, чем Андроник успел перепра­виться из Халкидона в столицу.

Легкий успех, с которым Андроник достиг популяр­ности в Константинополе и получил в свои руки высшую власть, обусловливался двумя обязательствами, приня­тыми им на себя и имевшими составить программу его царствования. Он обязывался, во-первых, установить на­циональное правительство и освободить Византию от латинян, во-вторых, ослабить служилую аристократию и поместное дворянство, причем предполагался ряд мер, имевших целью обеспечить благосостояние земледель­ческого сословия. Эти обязательства обусловливали дея­тельность Андроника и привели его к роковым коллизи­ям. Его сила и обаяние заключались в ожидаемых от него реформах. Связанный событиями, он едва ли мог преду­предить кровавую расправу с венецианцами. Он был еще на другой стороне пролива, когда отряд пафлагонцев сел на суда и переправился на другой берег. Городская чернь, встретив этот отряд, повела его к Золотому Рогу, где бы­ла колония латинских купцов, живших в довольстве и роскоши, числом до 60 тысяч. Многие из них успели спа­стись поспешным бегством, пользуясь близостью моря, многих постигла, однако, страшная участь и зверское ис­требление. Многочисленная толпа с остервенением на­бросилась на латинские жилища и не давала никому по­щады, без разбора пола и возраста. На море гонялись с греческим огнем за отплывавшими кораблями, на суше встречали мечом бегущих. То не был только грабеж и расхищение богатых домов, то было беспощадное ис­требление целого племени. Кто не выходил из домов из боязни или за слабостью сил, тех запирали и сожигали. Богатый иностранный квартал обращен был в дымящие­ся развалины. «Там, — говорит Евстафий Солунский, — сеяли семя, из которого выросли колосья. Мы и другие вместе с нами пожали их потом на ниве Персефоны». В опьянении толпа шла от частных домов к церквам и бла­готворительным учреждениям, причем были разрушены многие церкви, перебиты духовные лица, а между по­следними и папский посол Иоанн, преданный позорно­му поруганию и обезглавленный. В странноприимном доме иоаннитов перебиты были лежавшие на постелях больные. Говорят, что до 4000 венецианцев, генуэзцев и сицилийцев были проданы в плен туркам и другим вос­точным народам.

«Так неистовствовали безбожные греки против своих гостей, за которых выдавали замуж дочерей, племянниц и сестер и с которыми вследствие долговременного сожи­тельства были в тесном общении».

Греки дорого, однако, поплатились за минугное тор­жество. В то же время, как происходила в Константино­поле описанная расправа с иностранцами, часть их, ус­певшая заблаговременно сесть на суда и спастись, с та­ким же ожесточением, как и греки, напала на селения и города по Босфору и на Принцевых островах. Монасты­ри, многочисленные в окрестностях Константинополя, подверглись грабежу и пламени, монастырская братия была перебита. Латиняне вознаградили свои убытки на­грабленными здесь веками копившимися церковными и частными имуществами. Вышедши в море, итальянцы не переставали опустошать прибрежные области и нанесли империи бесчисленные бедствия. Все эти беглецы, ушед­шие частью на запад, частью на восток в Сирию, гла­шатаи о греческом варварстве, свидетельствовали об огромных потерях, понесенных латинским Западом на Востоке, и старались распространять мысль о неумоли­мом возмездии. Событиями 1181 г. действительно если не посеяно, то полито зерно фанатической вражды Запа­да к Востоку. С этими событиями нужно соединять и си­цилийский поход в 1185 г., и завоевание латинянами Царьграда в 1204 г.

События складывались весьма благоприятно для Анд­роника. Влияние при дворе и в высшей администрации, по устранении протосеваста Алексея, получили сыновья Андроника. Приверженцы его свободно приходили к не­му в лагерь и принимали от него инструкции. Городское население давно уже приготовлено было к встрече Анд­роника. Но он не спешил в столицу и откладывал торже­ственный въезд до апреля 1182 г. В это время появилась комета, которая истолкована была как небесное знаме­ние, указующее судьбы империи. Многие охотно верили, что она прямо связана с судьбой Андроника. Если партия Андроника была уже многочисленна в Константинополе, то нет ничего удивительного, что появление кометы объ­яснено было в благоприятном смысле и послужило но­вым основанием к возвышению популярности Андрони­ка. Провидение, казалось, отличает для греков своего из­бранника, давая им в смутное время давно желанного, лучшего царя.

Период реакции по смерти Мануила, в которой Анд­ронику суждено было играть главную роль, в высшей степени привлекателен для историка во многих отноше­ниях, хотя и достаточно обследован с точки зрения ра­дикальных реформ, которые — искренно или нет — предположены были Андроником в удовлетворение на­циональной партии, способствовавшей его возвыше­нию (2). С одной стороны, обаятельный образ Андроника и его рыцарские романические похождения, составляю­щие благодарный предмет для романа (3), с другой — жес­токие и бесчеловечные поступки с царицей-вдовой, с племянником своим, царем Алексеем, и с византийской аристократией, возбуждающие отвращение в душе чита­теля, и, наконец, громадного значения для тогдашней Византии программа, которая не может не подкупить в пользу этого истинного злодея на царском троне, — та­ковы крайние противоречия, которые и до сих пор воз­буждают недоумение в исследователях истории Андро­ника. Есть прекрасное место, которым характеризуется программа и настроение Андроника. Желая приготовить себе усыпальницу в храме 40 Мучеников, он озаботился возобновлением его и украшением. Между прочим, на одной картине, вероятно мозаичной, приказал предста­вить себя не в царском, однако, облачении и не в золо­том одеянии, но в виде скромного работника в одежде синего цвета, спускающейся до колен, а ноги от колен вниз обернуты в белые портянки. В руке у него большая кривая коса, которою он, склонившись, ловит образ юноши, изображенный только по плечи (4).

Первым делом по вступлении в Константинополь в апреле 1182 г. было торжественное изъявление покор­ности и почтения к царю Алексею, который с матерью находился в Манганском дворце. Спустя некоторое вре­мя была посещена усыпальница Мануила в церкви Пан-тократора. Присутствовавшие были поражены выраже­нием глубокой скорби, которую обнаружил Андроник; но многие иначе поняли эту сцену и слезы Андроника называли актерством. Скоро, однако, истинные чувства и намерения Андроника стали для всех ясны. Прежде всего он постарался принять на себя правительственные зада­чи и для этого постепенно устранил от дел своего пле­мянника, которому предоставил развлечения и игры, и его мать с ее приверженцами. В то же время он с особенной настойчивостью стал преследовать представителей родовитого дворянства, отнимая у них должности и по доносам и подозрениям лишая свободы и подвергая из­гнаниям и казням. Из сопровождавшего его и прибывше­го с ним в столицу отряда пафлагонцев он устроил как бы своего рода опричнину, из членов которой выбира­лись заместители высших должностей и которая состав­ляла верную стражу Андроника. Первой жертвой был Иоанн Кантакузин, который был лишен зрения и заклю­чен в темницу по подозрению в том, что сносится с дво­ром царя Алексея II и поддерживает связи с своим шури­ном Константином Ангелом, в котором Андроник стал подозревать опасного для себя врага. Смелый удар был затем нанесен царской семье: цесаревна Мария, бывшая в замужестве за маркграфом Райнером, была отравлена, а вскоре за ней погиб и ее муж. Никто не сомневался, что отрава была дана по приказанию Андроника. Слишком встревожила высшее дворянство политика Андроника, начались попытки вооруженной борьбы. Первый опыт обнаружился в восстании Иоанна Комнина-Ватаци, ве­ликого доместика, который из Филадельфии начал дви­жение против Андроника. Неожиданная смерть Ватаци на время прекратила смуту, но скоро был обнаружен за­говор, в котором приняли участие высшие чины: Андро­ник Ангел, начальник флота Контостефан, логофет дрома Каматир. Но заговор был открыт, и виновников по­стигли страшные наказания и конфискация имущества. Чувствуя под собой твердую почву, Андроник принял за­тем меры к удалению правительницы Марии. Сначала против нее возбуждено было народное раздражение как против иностранки, под влиянием которого патриарх должен был дать согласие на удаление ее из дворца. Не довольствуясь этим, Андроник, чтобы окончательно по­губить ее, пустил в народ слух, что она состоит в сноше­ниях с угорским королем и подстрекает его на войну с империей. Над царицей было наряжено следствие, и на­пуганные самовластными действиями Андроника судьи присудили ее к смерти по обвинению в государственной измене. Верхом жестокого издевательства, на которое едва ли был способен царь Иоанн Грозный и подобие ко­торого можно указать разве в отношении афинянки Ирины к своему злосчастному сыну, было то, что судеб­ный приговор о казни царицы поднесен был для подпи­си сыну ее.

«Бумага, — говорит историк Никита, — написанная брызгами материнской крови, осуждавшая ее на смерть, вручена была для исполнения самому близкому Андронику человеку, сыну его Мануилу; но у него оказа­лось еще столько чувства справедливости и сознания ужаса совершенных злодейств, что он решительно от­казался пачкать руки в этом грязном деле. Андроник, пораженный этими словами, стал крепко крутить во­лосы своей бороды, глаза его горели, и он, то склоняя го­лову, то поднимая ее, горько оплакивал свою несчаст­ную судьбу...»

Несчастная царица после этого была задушена в мо­настыре св. Диомида приспешниками Андроника, кото­рые отравили и порфирородную Марию, — то были Кон­стантин Трипсих и евнух Птеригионит. Для достижения предположенной цели единственным препятствием был теперь патриарх, но и он скоро удалился от дел, когда Андроник стал убеждать его благословить незаконный брак своей дочери с побочным сыном Мануила, рожден­ным принцессой Феодорой, с которой Мануил имел связь. Когда на место несговорчивого Феодосия был на­значен в патриархи Василий Каматир, главнейшие пре­пятствия к решительному шагу казались устраненными. В сентябре 1183 г. Андроник без всякого протеста про­возгласил себя соимператором, а на другой день льстецы стали ему внушать, напоминая стих Гомера: нехорошо многовластие, лучше быть одному царю. Не прошло и месяца после венчания на царство, при котором он тор­жественно клялся, что принимает эту тяжелую обузу только из желания помочь племяннику, как во дворце произошло многими ожидаемое, но вместе с тем редкое по своей исключительности событие: царь Алексей II был удавлен, и престол оказался свободным для Андро­ника. Когда Стефан Агиохристофорит, Константин Трипсих и Феодор Дадиврин принесли к Андронику тело царя, «он толкнул его ногой и обругал его родителей, на­звав отца клятвопреступником и насильником, а мать публичной женщиной. Потом иглой проколол ему ухо, продел нитку, наложил воск и приложил печать, что бы­ла на перстне Андроника. Затем было приказано отру­бить ему голову»[45]. Так погиб 15 лет от роду Алексей II Комнин. Обрученная за него дочь Людовика VII, которая имела не больше 11 лет, сделалась жертвой старческой похотливости жестокого тирана. Это не было, однако, последним из возмутительных действий Андроника. Сделавшись единодержавным, он не имел уже тех побуж­дений к преступным убийствам и отвратительным дей­ствиям, которые могли служить некоторым объяснени­ем его бесчеловечных поступков с царской семьей и с византийской аристократией. Тем не менее основной характер его отношений к людям остается тот же. Есть одно обстоятельство, которое до некоторой степени мо­жет бросить иной свет на внутреннюю политику этого царя. Характер Андроника не может быть оцениваем ис­ключительно с точки зрения полуофициальной отрица­тельной литературы, которою мы располагаем. Этот по­следний представитель династии Комнинов имеет в ис­тории провиденциальное значение: он был — или по крайней мере казался — царем народным, царем кресть­ян. О нем пелись в народе песни и слагались поэтичес­кие повествования, след которых хранится в летописи и в приписках на неизданных рукописях истории Никиты Акомината (5).

Конечно, для Андроника было весьма важно восполь­зоваться народным настроением и пустить в оборот слух, что он действительно является носителем либе­ральной программы, которая исцелит все злобы, наро­дившиеся в последнее время. Независимо от сказаний о добром царе, который должен явиться в тяжкий период испытаний и спасти империю от бедствий, услужливо истолкованных в пользу Андроника его приверженцами, мы имеем указание на реальный повод для подобных на­родных взглядов на миссию Андроника в современных событиям литературных памятниках. Таковы, между прочим, речи и письма афинского митрополита Михаи­ла Акомината, которые представляют превосходный ма­териал для внутренней истории Византии, и в частности для города Афин в XII в., и из которых бьет живая струя оригинальных наблюдений по занимающей нас эпохе. Михаил жил в Константинополе до смерти царя Мануи-ла, был очевидцем и непосредственным деятелем в со­бытиях, последовавших за смертью его, и посвящен в епископы при Алексее II, а в Афины прибыл ранее того времени, когда в октябре 1183г. Андроник погубил пле­мянника и захватил царскую власть. Можно отсюда по­нять, какую важность следует придавать его сообщени­ям, касающимся политических событий того времени. На период регентства Андроника от мая 1182 г. до сентя­бря 1183 г. падает речь митрополита Афинского к прето­ру Просуху, посланному в Грецию правительством с об­ширными полномочиями. Если рассматривать это как первый акт административной деятельности Андроника, то мы должны поставить его в связь с теми ожиданиями национальной византийской партии, какие соединялись с именем Андроника. Выступая с приветствием к визан­тийскому вельможе, оратор должен был коснуться со­временных событий, касающихся столицы, и вместе с тем затронуть местные нужды. Выразив благодарность регенту Андроннику и царю Алексею за заботы об импе­рии, митрополит говорил следующее:

«Мы пользуемся отменным счастием в выборе и на­значении сюда во всех отношениях прекрасного мужа. Ибо эта мысль не иному кому принадлежит, как обще­му ходатаю и заступнику мудрому Комнину, высокое же и гуманное осуществление ее есть дело божествен­ного нашего императора. Она возвратила прежний блеск преторской власти, недавно искаженной нерадением тех, которые неправильно ею пользовались. Ты послан сюда от Бога и царя, благодетель бедных, пресекателъ неправды, устроитель справедливости, носитель правого суда, мститель за обиды. Таковым желают тебя встретить страждущие города Эллады и Пелопонниса. Мы издавна убедились, что ты кроток с бедными, страшен же любостяжателям, что ты защитник угнетенных и враг насильников, не склоняешь ни направо ни налево весы Фемиды, имеешь чистые от взяток руки. Мы знаем, как ты любишь домы Божий, как почитаешь священных служителей... Те страшные бедствия, в которые впала Эллада и от которых она чуть не умерла, исчезнут при содействии такого искусного врача; он не пощадит зараженных членов, чтобы не распространилась гангрена и не поразила все тело городов; он ослабит вымогательства сборщика податей и не доведет города до конечного разорения. Я надеюсь, что дарованными тобой благами насладится вся Эллада и Аргос, в особенности же моя Аттика и золотой некогда город Афины. Этот город, превосходивший все другие и блиставший, как луна среди окружающих ее звезд, ныне же померкший, одетый в печальное платье и лишенный золотых волос, поручил мне передать тебе следующее: как благовременно ты явился ко мне, мой освободитель. Взгляни на пресловутый город, как сокрушило его время и как его посетили затем разнообразные бедствия: осталась почти необитаемая деревня, которая узнается лишь по имени и почтенным останкам. И вот я, некогда рассадник всякой мудрости и вождь доблестный, в пеших и морских боях часто одерживавший блистательные победы, ныне страдаю от набегов пиратов и грабежей в приморских селениях и борюсь с голодом и жаждой и бедностью» (6).

Не дальше как через год после того митрополиту Афинскому случилось приветствовать нового претора Димитрия Дрими. В этой речи мы снова встречаемся с описанием бедственного положения современных Афин и вместе с тем имеем указания на административные реформы Андроника Комнина, о которых в летописи почти не сохранилось следов (7).

«Почти их, — говорил оратор, — Афины, облобызай землю красноречия, мудрый муж, только удержись от слез и не омрачай настоящего торжества. Ибо я вижу, что у тебя навертываются слезы при взгляде на город Афины, который так утратил не говорю прежний блеск — давно уже нет его, но и самый вид и порядок, соединяемый с мыслью о городе. Взгляни на стены, частью полуразвалившиеся, частью совсем разрушенные, на эти здания, сровненные с землей и покрытые дикой травой, на этот как бы бешеный пир грабителей. Не трудись напрасно искать следов Илиэи, Портика или Ликея: увидишь разве каменистый холм Ареопага, ничего священного, кроме обнаженного куска скалы да разве еще небольшой остаток изящной стой... Музы и Хариты, философия и софистика покинули Аттику, ее унаследовала крестьянская и варварская речь».

Узнав далее, что претор послан царем Андроником с целью восстановить в Элладе правый суд, оратор переходит к характеристике Андроника.

«Трудно было бы даже кратко сказать о делах царя и воздать им приличную хвалу. Но если и невозможно передать всего, что мы слышали и что повествовали нам те, которые возвещали хвалы царю, то не отказываемся бросить беглый взгляд на то, что мы сами знаем и что видели собственными глазами. И прежде всего вспомню, как в смутную и тяжкую годину Ромэйская империя воззвала к своему прежнему любимиу, великому Андронику, дабы он низверг уже напиравшую латинскую тиранию и как полынь, привившуюся к юной отрасли царства. И он не громадную пешую и конную силу вел с собой, но, вооруженный справедливостью, шел налегке в любящий город... Первое, чем он воздал столице за ее чистую любовь, было освобождение от тиранической и латинской наглости и очищение царства от варварской примеси. Потом изгоняет тех, кото­рые с детской навязчивостью домогались империи и волновали монархию, разрывая ее на многовластие. Увы, какой потоп угрожал царственному городу или, лучше сказать, стоящему над ним всему миру, пока не взялся за руль управления этот искусный кормчий. Ка­кая же теперь тишина улыбается и приготовляет по­мазанному царю елей радости».

Хотя и трудно из хвалебного риторического произ­ведения извлекать реальные факты, но все же Михаил Акоминат дал несколько определенных на этот счет ука­заний. Прежде всего говорится о судебных реформах, в особенности о привилегии в пользу Церкви. Правда, что выражение «он удостоил священное сословие соседа-ния и участия в высочайшей чести» нуждается в допол­нительных объяснениях, но весьма вероятно, что дан­ные духовенству преимущества стояли в связи с осво­бождением Андроника от присяги, данной им царю Мануилу, насчет оберегания прав наследника престола. Право патриарха на кресло возле императорского тро­на, будучи внешним выражением данных ему преиму­ществ, едва ли должно быть истолковано в смысле даро­вания духовенству прав на участие в суде рядом со свет­скими судьями. Но главным средством, привлекшим к Андронику народные симпатии, были, конечно, его су­дебные преобразования; от мудрости царя не укрылось, чем болеют ромэйские города: то ненасытные сборщи­ки податей, то горсть богачей, напавшая на сохранив­шееся после них и поглотившая достояние Рима. В пре­дупреждение чего на каждый округ поставлен судья, «да­бы он раскаленным железом справедливости пресекал заразу любостяжания». Между самыми популярными ме­рами нового царя особенно выдвинута оратором мера по обеспечению вдов и сирот реформами законов о на­следовании.

Заявив себя крестьянским царем и приняв на себя за­дачу очистить империю от иностранцев и от родовитых людей, имевших за собой влияние на дела и большую земельную собственность, Андроник не совсем точно рас­считал состав сил, какими он располагал. Высшие круги гражданского и военного сословия сплотились между со­бой ввиду угрожавшей им опасности и начали против Ан­дроника как открытую, так и тайную борьбу, которая ве­лась с таким уменьем и настойчивостью, что в ней побе­да оказалась на стороне первых. Открытое восстание обнаружилось в малоазийских городах: Никее, Бруссе и Лопадии. Душой движения были Кантакузины и Ангелы, но дело этим не ограничивалось и перешло в общее не­довольство, обнаружившееся на окраинах империи. В особенности громадное значение в судьбе Андроника имели два обстоятельства: отпадение Кипра, где провоз­гласил себя независимым Исаак Комнин-Дука, и завоева­ние Солуни норманнами.

Короткое царствование Андроника не могло предста­вить ни для крестьянского сословия, ни для ремесленного константинопольского населения ручательства, что вве­денный им порядок прочен. Напротив, продолжавшиеся казни и заточения и конфискации имущества не могли служить залогом успокоения и мирного устройства дел в потрясенной последними событиями империи. Популяр­ность среди уличной толпы, к чему, по-видимому, так стре­мился Андроник, была весьма ненадежной порукой за бу­дущее.

«И во всяком другом городе народная толпа безрассуд­на и непреодолима, цареградская же уличная толпа осо­бенно склонна к волнениям, отличается необузданностью и кривым нравом, потому что состоит из разноплеменных народов. По справедливости порицаегся она за непосто­янство характера, слабость и изменчивость. Неуважение к властям как будто природное их качество: кого сегодня за­конно выбирают во властители, того скоро затем будут по­рицать как злодея» (8).

Разыгравшаяся в столице трагедия, жертвой которой был последний представитель Комнинов, имела место в сентябре 1185 г., т. е. через два года после венчания Анд­роника на царство. В то время как он продолжал защищать себя против действительных и мнимых врагов же­стокими казнями и заточениями, его приверженцы по­советовали ему попытаться открыть тайных врагов посредством магии, при помощи лиц, искусных в отгадывании будущего. Злой гений царя Стефан Агиохристофорит донес Андронику, что от 11 до 14 сентября са­мым опасным оказывается имя, начинающееся с букв «Ис». Сам Андроник посмеялся над оракулом, так как от­нес его к Исааку, объявившему восстание на Кипре; ни­как невозможно было допустить, чтобы в три дня Исаак мог прибыть из Кипра и низложить его. Но Агиохристофорит имел в виду другого Исаака, из фамилии Ангелов, который жил тогда в столице. Вечером 11 сентября он решился захватить этого Исаака и заключить под стра­жу. Но, по-видимому, жертва была подготовлена к со­противлению, ибо Исаак нанес сильный удар Агиохристофориту и поразил его насмерть, сам же поспешно на­правился к храму св. Софии и искал защиты у алтаря. К счастью для него, в городе не было царя и к св. Софии успели собраться родственники Исаака и большая масса народу, которая более сочувствовала его положению, чем палачам Андроника. К утру следующего дня стали высказываться пожелания, чтобы Исаак возложил на се­бя корону.

Между тем лишь только Андроник утром прибыл в го­род, здесь настроение вполне изменилось. Событиями начала управлять уличная толпа, открыты были темницы и выпущены из них заключенные. С оружием толпа окру­жила св. Софию и требовала провозглашения Исаака ца­рем. Патриарх Василий Каматир был принужден совер­шить акт коронования и сопровождать нового царя по улицам города в торжественной процессии. Андроник сделал попытку вступить в переговоры с толпой, но, ви­дя, что на его стороне мало приверженцев, поспешил спастись из города бегством, переодевшись в простое платье. Спасшись на другую сторону Босфора, он имел намерение взять корабль и отправиться в Россию, но сильная буря помешала ему своевременно пуститься в море. Его задержали посланные Исааком люди, привезли в Константинополь и заперли в башню Анемы. Затем, об­ремененного цепями, привели к Исааку, который имел жестокость отдать его на поругание толпы. Последовала ужасная сцена издевательства над беспомощным стари­ком, закованным в цепи. С вырванными глазами и с от­рубленной рукой он брошен был в темницу, где оставал­ся без пищи и без всякого попечения. Через несколько дней его выводят на ипподром и здесь подвергают но­вым издевательствам и бесчеловечным мучениям, среди которых Андроник испустил дух (9).

 

 

Отдел VII

РАСЧЛЕНЕНИЕ ИМПЕРИИ

 

 

Глава I

 

НОРМАННСКИЙ ПОХОД.

НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ДВИЖЕНИЯ В БОЛГАРИИ

 

С насильственной смертью последнего из царей Комнинов начинается период внешних потерь и внутренних потрясений, период упадка и разрушения империи. В сущ­ности, только 20 лет прошло от вступления на престол Исаака Ангела до латинского завоевания и знаменитого акта распределения частей Византийской империи между завоевателями, и нельзя, конечно, думать, что на царях из династии Ангелов лежит вся ответственность за беспри­мерный в истории провал всей хитрой системы, осуществ­лением которой служила византийская политическая и ад­министративная система. Тем не менее упомянутый крат­ковременный период представляет такое обилие фактов, свидетельствующих, с одной стороны, о распущенности и дегенерации высших классов византийского общества, с другой — об утрате центростремительной силы в идее са­мой империи и о преобладании таких стремлений, кото­рыми окраины были отторгаемы от центра, что историку предстоит здесь особенно важная задача: дать посильное объяснение всемирно-исторических проблем о падении царств и народов. Еще более, чем в предшествующих час­тях, мы находим здесь необходимым пожертвовать био­графическими данными царей и административных чи­нов и остановиться главнейше на фактах, так или иначе подготовлявших почти неизбежную катастрофу.

Выше мы говорили, что более просвещенные умы от­давали себе отчет о современном ходе вещей. Так, в исто­рии Никиты Акомината находим трезвый и не ослеплен­ный пристрастием взгляд на современную правительст­венную систему. Вся история после Мануила есть постепенное и неудержимое падение могущества импе­рии. Начало разложения кроется в том, что византийские вельможи стремились к независимости в провинциях и опирались на союзы с врагами-соседями, возбуждая их против отечества. Падение патриотизма и измельчание характеров объясняется тем, что цари были подозритель­ны ко всем выдающимся душевными и телесными пре­имуществами людям и старались устранить их со своей дороги. Истребляя лучших людей, они создавали себе та­кую среду, в которой могли беспутствовать без помехи. Получив власть, они теряют здравый смысл и забывают, чем они были за несколько времени (1). Любя праздность и роскошь, они тратили государственную казну на частные нужды, а провинции поручали родственникам, которые также заботились лишь о своей наживе. В особенности Исаак и Алексей Ангелы своими поступками окончатель­но испортили дела империи. Алексей обманул ожидания греков, так же как и брат его Исаак. Объявив, что государ­ственные должности не будут более предметом купли и продажи, он не сдержал обещания, так как царские родст­венники, привыкшие к хищениям казенной собственнос­ти, не допускали к царю никого, прежде чем не получат взятки, вследствие чего продажность должностей сдела­лась общим явлением.

«Не только пролетарии, торговцы, меновщики и продавцы платья удостаивались за деньги почетных отличий, но скифы и сирийцы за взятки приобретали ранги».

Вот картинка из частной жизни Исаака. Он любил рос­кошь и богатый стол, одевался в пышные одежды, каждый день принимал ванны и натирался благовонным маслом. Окружал себя шутами, мимами и странниками и охотно слушал их сказки и песни; предавался вину и женщинам.

 Однажды он сказал во время обеда: подайте мне соли. Тогда его любимый шут на основании созвучия слов αλας — соль и αλλα — другие построил грубый каламбур, предложив государю попробовать сначала присутствующих за обедом, а потом требовать других. Он кощунствовал и оскорблял святыню, употреблял за своим столом священные сосуды, снимал оклады с крестов и книг и делал из них цепи и украшения для своей одежды. Когда ему замечали, что этого не годится делать императору, он сердился, называл таких глупцами и утверждал, что у Бога с царем все нераздельно. Наделал фальшивой монеты и выпустил ее как настоящую, увеличил подати и расточительно тратил казну; продавал должности, как овощи на рынке. Несколько примеров беспорядочной правительственной системы рисуют время Алексея Ангела. Некто И. Лагос, получив начальство над государственной темницей, так извлекал доходы по своей должности. Не находя достаточным присваивать себе идущие в пользу заключенных подаяния, он стал освобождать самых ловких воров с той целью, чтобы они награбленное передавали ему, довольствуясь сами небольшой частью, какую заблагорассудит уступить им Лагос. Начались смелые грабежи и воровство. Хотя в городе было известно, кто виновник и где он находится, но было трудно достать до начальника темницы. Жалобы царю не достигали цели. Наконец собралась толпа и подступила к темнице с намерением захватить Лагоса. Сам Лагос убежал, из темницы были выпущены заключенные, и нача¬лось сильное движение против императора. Только тогда был прекращен мятеж вооруженной силой. Цари Ангелы как и в других отношениях были плохие правители, так еще в особенности были жадны и корыстолюбивы. Им всегда не хватало средств, которые они расточали на роскошь и украшение, в особенности же на женщин. Часто нарушая мирные договоры, они наносили вред союзникам-венецианцам. В то время как латинские крестоносцы подходили к Константинополю, здесь распродавался корабельный лес частным лицам, а адмирал флота Стрифна спускал в продажу паруса и канаты, гвозди и якоря и промотал остававшиеся еще во флоте длинные суда. Все примеры, приводимые современным писателем, свидетельствуют о том, что в высшем обществе угас дух патриотизма и выдохлось понятие о чести и достоинстве. Полное безразличие к общественному благу и погоня за личным счастием, понимаемым в узком смысле личного удовольствия, отличает деятелей изучаемого периода.

Мы, конечно, не можем здесь претендовать на разрешение проблемы, которая не перестанет никогда занимать мыслителей и которая раз была поставлена по отношению к Византии историком Гиббоном. Историк должен давать фактам надлежащее историческое освещение и группировать их по их внутреннему смыслу и взаимоотношению. В этом отношении небольшой период, который нас теперь занимает, представляет значительные удобства для освещения поставленной проблемы.

С точки зрения внешних событий, которые в большей или меньшей степени подготовляли катастрофу латинского завоевания, центральное место в хронологическом, а равно и в политическом отношении занимают факты, происшедшие на Балканском полуострове. Сюда относится, во-первых, поход норманнов, сопровождавшийся разграблением и временным занятием Солуни; во-вторых, освободительное движение в Болгарии, изменившее взаимное положение политических сил на Балканском полуострове. По отношению к тому и другому необходимо принять в соображение ряд обстоятельств или некоторых логических посылок, которыми они могут объясняться, как необходимый вывод.

Вследствие чрезмерных и жестоких преследований Андроника против туземной аристократии и в особенности после изгнания итальянских торговых людей из Константинополя в 1182 г., нанесшего громадные потери иностранной колонии, между сицилийскими и южноитальянскими норманнами поднялось большое движение против византийского правительства, которому король Вильгельм II охотно позволил выразиться в военном предприятии против империи. Немалое значение имело и то обстоятельство, что в Сицилию бежал один из важных вельмож, спаса­ясь от преследований Андроника: это был Алексей Комнин, внук Мануила, который мог сообщить сицилийскому коро­лю о направлении дел в империи и о расположении умов против Андроника. Следует вспомнить о вековой вражде норманнов к империи, чтобы понять готовность, с которой Вильгельм поспешил воспользоваться благоприятными обстоятельствами. Нашелся притом же реальный повод к вмешательству в дела империи в лице самозванца псевдо-Алексея, который появился в сицилийском военном лагере и который намеревался сопутствовать норманнам в похо­де. Была составлена большая военная экспедиция из мор­ских и сухопутных сил. Флот под начальством племянника короля, Танкреда, и адмирала Маргаритона отправлен пря­мо в Солунь, а сухопутному отряду поручено было выса­диться в Драче и двинуться обычным путем в Македонию. Июня 24-го 1185 г. город Драч сдался без сопротивления, а в начале августа графы Ричард и Балдуин, командовавшие сухопутным войском, подступили к Солуни, куда 15 августа подошли и морские суда. Припомним, что в Константино­поле в это время происходила ожесточенная борьба между Андроником и представителями служилой аристократии, которые подготовляли решительный и последний удар крестьянскому царю. Этим обстоятельством следует объяс­нять, что ни в Фессалии, ни в Македонии норманнам не бы­ло оказано сопротивления. Как первый город империи, имевший громадное торговое и военное значение, Солунь, конечно, не могла быть легкой добычей неприятеля. Но действительно, момент был весьма благоприятный для на­падения, так как оказалась вполне атрофированной сила сопротивления в империи. Хотя Андроник поручил защиту Македонии своему сыну Иоанну, но он все время оставался в Филиппополе и не доставил в Солунь необходимых под­креплений. Прекрасная история завоевания Солуни, со­ставленная современником и очевидцем Евстафием (2), об­стоятельно знакомит с психологическим настроением и стратига Давида Комнина, и городского населения. Пер­вый, находясь под страхом гнева и недоверия Андроника, относился к нападению норманнов как к желательному со­бытию, которое могло быть ему лично даже полезным. Он ни разу не принял личного участия в защите города, «по­давляя отвагу граждан подобно тому, как негодный охот­ник мешает лучшему порыву собак». Не предприняв сам ни­каких решений, он посылал в Константинополь ложные известия, что все обстоит благополучно, и допустил такие распоряжения, которые подрывали веру в него среди насе­ления города. Так, он позволил заблаговременно выбраться из города наиболее состоятельным жителям, с которыми вышла масса людей, годных к несению военной службы. В упрек ему следует поставить еще и то, что он не озаботился заготовкой воды в большой цистерне акрополя и не сделал запасов продовольствия. Все это имело решительное влия­ние на недостаточную силу сопротивления Солуни осадив­шим ее норманнам. Гарнизон был очень слаб для службы на стенах, большая часть его состояла из иностранцев, между которыми отличался болгарский отряд. Но все благород­ные усилия нескольких патриотов мало принесли пользы вследствие бездеятельности и неспособности Давида Ком­нина. Между тем как неприятель днем и ночью бил стены приставленными машинами и утомлял защитников посто­янными попытками завладеть тою или другой частью ук­реплений, в городе начал чувствоваться недостаток в про­довольствии и в воде. Осада продолжалась девять дней; норманны подкопали стену с восточной стороны и ворва­лись в город 24 августа 1185 г.

Последовало страшное убийство беззащитного населе­ния и грабеж богатого торгового города. Норманны заня­ли городские дома и хозяйничали в них как у себя, остав­шиеся в живых жители обречены были на голод и прово­дили ночи под открытым небом. Среди общественного бедствия на высоте своего положения был знаменитый афинский архипастырь. Он сначала оставался в акрополе (3), но недостаток воды и отсутствие припасов побудили его сойти в город и поселиться в митрополичьем доме. Здесь, однако, он оказался беззащитным против норманнов. Его схватили и как пленника поместили на корабль пирата Си- фанта, который, как, впрочем, и все норманнские суда, на­полнен был пленными и награбленными вещами. После продолжительных переговоров о цене выкупа, который с четырех тысяч перперов постепенно понижен был на пятьдесят, Евстафий получил наконец свободу и возвра­щен к своей кафедре. Очень любопытны сношения митро­полита с норманнскими властями.

«Когда мы совершали священные песнопения в храме ве­ликого Димитрия Мироточивого около его раки, в боковом корабле храма, наши враги пели свои гимны, подавая от­вет на нагии голоса и желая пересилить наше благолепное пение своими гнусливыми и негармоничными голосами, а также выкрикиванием текстов из Евангелия, доводили дело до ссор и таким образом нарушали порядок и священ­ную благопристойность. Я доложил об этом графу Болду­ину и просил не вносить беспорядка и не позволять своим священникам издеваться над нашим богослужением. Но мне не удалось ничего достичь, хотя в других отношениях он казался расположенным поддержать греческое населе­ние. Не знаю, из притворства или по искреннему располо­жению, но он наблюдал справедливость, не оставлял без наказания виновных, доставлял гробу святого великому­ченика в достаточном количестве золото и серебро и снабдил церковь книгами, хотя и не такими, какие были похищены, а более дешевыми. Он же пожертвовал сереб­ряные подсвечники и несколько книг и священных одежд».

Евстафий отдает должное графу Балдуину еще и в том отношении, что он обуздал злобные чувства норманнов против греков, которые в опьянении победы могли допус­тить себе и гораздо большие жестокости.

«Латиняне относились к нам с враждебными чувства­ми, и часто в среде их произносились проклятия тем, ко­торые в день занятия Солуни не истребили всех граждан; зачем, говорили, на этих телах остались головы, гречес­кая кровь не терпит смешения с нашей, попросим у коро­ля разрешения погубить их поголовно, тогда Солунь насе­лена будет одними латинянами, и все пойдет хорошо. Следствием этого были постоянные нам угрозы и подстрекателъства против нас графа Болдуина. И нам прихо­дилось ходатайствовать и защищать и убеждать графа не становиться на сторону наших ненавистников. С большим трудом, употребляя все средства убеждения и ласкательства, мы достигли наконец того, что Болдуин дал слово не допустить ни убийства, ни насилия против жителей завоеванного города» (4).

Норманны недолго оставались господами положения в Солуни. Приходившие вести из Константинополя о жестокостях Андроника и внутренней смуте подавали норман­нам надежду, что им легко удастся дойти до самого Кон­стантинополя, если только воспользоваться благоприят­ными обстоятельствами. Поэтому во второй половине сентября они начали движение от Солуни, оставив в горо­де незначительный гарнизон. К объяснению последовав­шего скоро затем полного поражения норманнов греками следует принять во внимание, что норманнское войско разделилось в Македонии на части и что оно было значи­тельно ослаблено болезнями и излишествами в пище и пи­тье, допущенными по взятии Солуни. Весьма любопытно отметить, что нанесенные норманнам поражения падают на первые месяцы нового царствования и никак не могут быть приписываемы распоряжениям Исаака Ангела. Царь Андроник, несмотря на неблагоприятные внутренние ус­ловия, назначил для действия против норманнов несколь­ких вождей, снабдив их отдельными отрядами: таковы бы­ли Алексей Врана, Феодор Хумн, Палеолог и, наконец, сын Андроника царевич Иоанн. Осенью 1185 г., после катаст­рофы в Константинополе, некоторые из упомянутых вож­дей обнаружили признаки деятельности. Так, в октябре и ноябре в двух делах при Мосинополе и при Амфиподе (Димитрица) норманны испытали значительные неудачи. В особенности поражение при Димитрице (7 ноября), где попали в плен графы Балдуин и Ричард, означало оконча­тельную потерю норманнами занятого ими положения на Балканах. Оставшиеся после поражения части спаслись бегством в Солунь и стали выжидать здесь известий о дей­ствиях флота. Норманнские корабли прошли в Мраморное море и, не встречая сопротивления, сделали высадку в Никомидийском заливе. Но затем в Константинополе ока­зался небольшой флот, который готов был выступить про­тив норманнов, что же касается высадки на азиатском бе­регу, то и она не могла сопровождаться важными последст­виями, так как за высадившимися наблюдал достаточный византийский отряд. Проведя в Мраморном море около 17 дней, норманнский флот должен был возвратиться на­зад. Таким образом, этот поход, весьма дорого обошед­шийся сицилийскому королю, не принес норманнам ни­какой пользы. Военные действия, бывшие следствием нор­маннского вторжения на Балканский полуостров, стоят в связи с теми событиями, которыми предстоит нам теперь заняться и которые обнаружились также в 1185 г. Здесь бы­ло бы излишне возвращаться к критическому разбору из­вестий о первых годах возмущения Петра и Асеня, следст­вием которого было освобождение Болгарии от византий­ского господства и образование второго Болгарского царства (5), — в этом отношении громадная услуга истории сделана светским и церковным красноречием: именно на основании современных событиям ораторских слов ока­залась возможность раскрыть последовательный ход со­бытий болгарского движения. Непосредственные обстоя­тельства, вызвавшие и давшие пищу болгарскому движе­нию, кроются в общем строе империи того времени и в перемене династии. Период чужеземного господства, со времени покорения Болгарии царем Василием II (1018) и до 1185 г., остается мало изученным временем. На основа­нии переписки архиепископа Феофилакта есть возмож­ность до некоторой степени осветить сухие заметки лето­писцев о периодически повторявшихся восстаниях в пора­бощенной стране, которые, впрочем, легко были подавляемы византийскими войсками, пока наконец реак­ция, наступившая после Мануила Комнина, не придала бол­гарскому восстанию общий народный и последователь­ный характер. Политический организм империи удержи­вал еще вид цельности только потому, что на окраинах образовались свои малые центры, дававшие свою жизнь разным частям. Потеряв связь со столицей и утратив дове­рие к центральной власти, эти малые центры таили в себе зародыш политической самобытности. Самая администра­тивная система с широким развитием поместных прав слу­жилого и дворянского сословия помогала развитию вред­ных для единства империи местных интересов. Знатные дворянские роды подготовляли из самодержавной монар­хии феодальное государство в провинциях, где они владе­ли обширными поместьями и где были органами соеди­ненной иногда гражданской и военной власти.

Нашествие норманнов не могло не сопровождаться разнообразными потрясениями установленного порядка не только в тех областях, которые подверглись временно­му занятию, но и в сопредельных с ними. Население сел и деревень разбежалось в леса и горы, куда не могли проник­нуть неприятели. Бежавшие из Южной Македонии славяне были первыми глашатаями молвы, которая облетела Бол­гарию и которою воспользовались предводители болгар­ского движения, что великомученик Димитрий покинул Солунь и переселился к болгарам, дабы быть им помощни­ком в борьбе с греками, покинутыми Божеством. Еще боль­шее значение для болгарских дел имело восстание Алексея Враны, последовавшее за очищением полуострова от нор­маннов и отвлекшее в другую сторону заботы и попечения правительства. Враны не принадлежали к значительным дворянским фамилиям; родовое гнездо их находилось в Адрианополе, а поместья были расположены во Фракии, не исключена возможность видеть в них славянскую се­мью. Устойчивость фамилии Вран во Фракии со второй половины XII и по XIV в. может свидетельствовать о важ­ном значении поместного дворянства в истории Визан­тии. Алексей Врана, стоявший во главе войск, действовав­ших против норманнов, получил приказание вслед за очи­щением от врагов Македонии направить находившиеся в его распоряжении силы против болгар, начавших восста­ние осенью того же 1185 г.

Между тревожными симптомами разложения империи следует указать и отпадение острова Кипра. Это было делом Исаака, по матери происходившего от Комнинов, а по отцу от Дук. При Мануиле он был дукой Киликии, обвинен в измене, в войне с иконийским султаном имел несчастье попасть к сарацинам в плен и представлял собой тип кня­зя-изгоя, подобно Андронику и его сыновьям. Хотя царь Андроник простил ему прежние проступки, но Исаак в 1184 г. с набранной им дружиной охотников отправился в Кипр и там, ссылаясь на поддельные царские грамоты, объявил себя императором. Он заявил себя такими же же­стокими мерами на Кипре, как Андроник в Константино­поле, и, несмотря на это, в течение нескольких лет оставал­ся бесконтрольным распорядителем судьбами острова.

Итак, Алексей Врана, стоявший во главе военных сил, действовавших против норманнов, еще прежде, чем войска бьши распущены, задумал отложиться и объявить себя им­ператором. Мы знаем, что очищение полуострова от ино­земного нашествия могло считаться оконченным в ноябре 1185 г.; но в это время уже заметны бьши признаки волне­ний между болгарами, почему тому же Вране поручено бы­ло направить оружие против беспокойных подданных. Ис­кусно прикрывая свои замыслы, Врана не предпринимал наступательных действий против болгар и ограничивался донесениями, что без новых и значительных подкреплений он не может надеяться на успех. Так он успел соединить под своею властью почти все военные силы, которыми распола­гала империя на западе, и дал время распространить враж­дебное к Византии настроение среди болгар. В таком свете представляет ход дела панегирик М. Акомината, сказанный летом 1186 г. Вообще обстоятельства, относящиеся к началу болгарского движения, изложены в летописи весьма слабо и вызывают в читателе различные недоумения. По всему вид­но, что заговор Враны, рассчитанный на перемену динас­тии, опирался на симпатии к этому роду в Македонии и во Фракии, на поддержку в столице и на обширные военные средства, так что органы центральной администрации должны представляться совершенно бессильными во Фра­кии и Македонии за все время, пока Врана не потерял жизнь под стенами Константинополя. В числе войск, приведенных им в начале зимы 1186 г. под столицу, бьши норманны и дру­гие иноземцы, но что для нас важнее — бьши славяне и со­юзники их против Византии, куманы. Хотя от этого далеко еще до тожества или прямой связи между делом Враны и болгарским движением, но одновременность того и друго­го факта и участие однородных элементов в войске Алексея Враны и болгарских вождей не может быть более оставляе­мо без внимания. Заговор Враны был благоприятным для Асеней обстоятельством, которое дало им возможность луч­ше организовать восстание и подкрепить свои силы частию приверженцев падшего генерала. Прежде чем Исаак Ангел предпринял против них весенний поход (1186), болгары имели удачное дело с отрядом, предводимым И. Кантакузином. Они напали на ромэйский лагерь, расположенный в долине, перебили людей и овладели обозом. Весьма вероят­но, что дорогие украшения и одежды, присвоенные сану це­сарей византийских, которые оказались в числе добычи, унесенной при этом болгарами, бьши первыми внешними отличиями, возложенными на себя Асенями.

Наряду с рассмотренными фактами мы не можем дать места брачному союзу Исаака Ангела с угорским королев­ским домом. Этот союз следовал за обнаружением волне­ний в Болгарии, а не предшествовал и, следовательно, не стоит в причинной связи с ним. Византийско-угорский со­юз вызван был не болгарскими делами, а состоявшимся в это время союзом между германским императором и нор­маннами. Исаак Ангел, счастливо устранив опасности, угро­жавшую Византии со стороны сицилийцев, должен был по­нимать, однако, что своими успехами он обязан больше случайным обстоятельствам, чем действительному превос­ходству военных сил империи и целесообразности приня­тых против иноземного нашествия мер. В руках сицилий­ских норманнов бьши Солунь и Драч, важнейшие примор­ские города империи, выше и значительнее которых был один разве Константинополь. Не удавшаяся на этот раз по­пытка сицилийцев могла повториться снова, при менее счастливом сочетании благоприятных условий для Визан­тии. Между тем император Фридрих I достиг в то время осуществления своих давних замыслов: сосватав за своего сы­на наследницу сицилийской и неаполитанской короны, он не только соединял на будущее время Южную Италию и Германию, но и возлагал на императора германского новые политические задачи по отношению к Византии. Исаак Ан­гел начал тогда же переговоры с угорским королем Белою о родственном и политическом союзе против общих вра­гов, ибо германо-норманнский союз одинаково угрожал и притязаниям угорских королей на Далмацию, вследствие чего заключен был брак между дочерью короля Белы III и императором Византии. Правда, угорская принцесса не до­стигла брачного возраста, но политические соображения были так важны, что император согласился дожидаться со­вершеннолетия невесты; договор, основанный на этом со­юзе, должен был обеспечить империю против опасного для нее германо-норманнского союза. Брачный союз состоял­ся едва ли не в конце 1185 г., но уже никак не позже первых месяцев следующего года. Придворный оратор, возлагая на союз Византии с Угрией радостные упования, позволяет се­бе в речи, посвященной этому событию, насмешливые на­меки на западный союз.

С точки зрения византийских государственных людей, Исаак Ангел сделал большую ошибку, не обратив надлежаще­го внимания на болгарские дела в первое же время и не вос­пользовавшись плодами своей победы над ними. Весной 1186 г. Исаак сам стал во главе войска и пошел против болгар, которые начали делать нападения на византийские города и поселки. Но в виду византийского войска Асени предпочли отступление случайностям неравной битвы и расположи­лись станом за Балканскими горами, преградив всякий до­ступ неприятелю через проходы искусственными сооруже­ниями. Исаак, пользуясь темным и сумрачным временем, сделал переход через горы в другом месте и неожиданно явился перед станом болгар. Отряд Асеней был разогнан, са­ми вожди убежали за Дунай, к половцам, чтобы просить у них помощи. Собственно, здесь начинаются ошибки византий­ских военных людей, которые, не усмотрев в предприятии Асеней народного движения и положившись на притворное раскаяние части болгар, не позаботились занять города и ук­репленные места гарнизонами и поспешили возвратиться в Византию, чтобы праздновать счастливое военное дело.

Осенью того же года предпринят был новый поход против болгар. Петр и Асень вошли в сношение с задунай­скими половцами, которым уже не была незнакома дорога к Константинополю, и убедили их принять военное брат­ство против Византии.

«Соглашение состоялось на том, чтобы половцы заня­ли одну крепость около Балканских гор, за что была им обещана условленная плата и дано позволение переправиться через горный проход, или Железные Ворота, сде­лать набег на византийские города и селения, забирать и уводить в полон все, что могут; болгареже обещали бес­платно снабдить их проводниками».

Куманы охотно приняли предложение и, подобно ве­сенним пчелам, рассеялись по долинам, спускающимся от Балкан. Известно, что ужасная сила этих хищников заклю­чалась в быстроте. Они вели с собой по нескольку лошадей и могли делать неимоверно быстрые переезды. Не встре­чая сопротивления, половцы показывались уже вблизи Ад­рианополя и угрожали самой столице. Император, высту­пив в поход, надеялся через четыре дня встретиться с вра­гами. Сборным местом назначен был Адрианополь, куда потянулся тяжелый обоз, между тем сам император с при­ближенными шел усиленными переходами. Отделив часть войска Андронику Кантакузину и Мануилу Камизе с тем, чтобы они следили за другими партиями, сам Исаак дви­нулся по дороге к Веррии, где, как доносили ему, медленно направлялся к горам обремененный добычей отряд.

«Прошедши около 50 стадий, я встретил варварское войско, расположившееся на одном месте и окруженное добычей. Одних пленников было до 12 тысяч, животных же было такое множество, какзвезд на небе. Когдамы со­шлись лицом к лицу, часть куман погнала вперед добычу, другая вступила с нами в сражение Они на бегу делают нападение, таков их обычай сражаться. Но скоро, обра­щенные в бегство, они были преследуемы и избиваемы в пространстве 60 стадиев. Когда наши рассеялись в пре­следовании, варварам неожиданно явились помощь чело­век в 1000 или более. Войско царства моего, испуганное криком врагов, обратилось в бегство: варвары понеслись за нами и убивали отстававших. Дело могло бы. кончить­ся величайшим несчастием, если бы я не приказал крик­нуть немногим, следовавшим за мной, и не напугал варва­ров звоном щитов. Заметив царское знамя и узнав омоем присутствии, они не выдержали нашего нападения, об­ратились в беспорядочное бегство, рассеялись в разные стороны и сделались легкою добычей наших наездников».

Общий результат осеннего похода, в котором дело при Л ардеи, очевидно, было самое счастливое, должен быть на­зван по меньшей мере неудачным. В весенний поход ви­зантийцы нашли еще некоторые проходы или совсем не занятыми болгарами, или слабо защищенными. Теперь же император не отваживался идти в Болгарию, ограничив­шись обороною больших городов, как Филиппополь, Ад­рианополь, Веррия и Агафополь. Поздней уже осенью или зимой, когда куманы, вообще не зимовавшие в чужих обла­стях, ушли на север, в военном совете решено было начать наступление, т. е. двинуться за Балканские горы и разорить гнездо Асеней. Что болгарское движение распространя­лось от северо-востока к юго-западу и что в это время Асеням принадлежал только восточный угол Забалканской Болгарии, об этом свидетельствует, между прочим, и отно­сящееся сюда место Никиты:

«Итак, царь решил снова отправиться в Загорье и во что бы то ни стало смирить болгар. Поэтому из Филиппополя он двинулся к Софии, ибо получил известие, что там проход через горы не очень затруднителен, а по мес­там и совершенно открыт, есть и источники с доста­точным количеством воды, и подножный корм для скота, если только вовремя воспользоваться всем этим (т. е. предполагается, что ближайшие восточные проходы бы­ли заняты болгарами). Но так как солнце сделало уже по­ворот на зиму, и реки покрылись льдом по суровости та­мошнего холодного климата, и снег, выпав в огромном количестве, наложил покрывало налицо земли и завалил не только долины, но и двери домов, то царь отложил пред­приятие до следующей весны, расположив войско на зиму в этой области, сам же поспешил в столицу».

Весной 1187 г. Исаак действительно продолжал поход. По всей вероятности, византийцы и на этот раз шли через Балканские горы на Софию (Этрополь). Так как ближай­шая цель их должна была заключаться в завладении Тырновом и Преславой, то дорога на Софию и Ловеч во всяком случае не может быть названа прямой для этой цели. Безу­спешной осадой, с одной стороны, и защитой, с другой, го­рода Ловча ограничились, по-видимому, результаты этого похода. С этого времени, однако, византийское правитель­ство должно было покинуть надежды на замирение Болга­рии; в его отношениях к Асеням уже замечаются следы до­говора. Младший брат Асеней, Иоанн, был выдан импера­тору в качестве заложника, причем между враждующими сторонами установлен был некоторый modus vivendi. Ско­ро затем дела на Балканском полуострове усложнились вмешательством Сербии и Угрии.

В системе полузависимых и только частию обнаружи­вавших зачатки политической жизни славянских народ­ностей Балканского полуострова угры во многих отноше­ниях издавна занимали первостепенное положение. Угор­ский король как владетель страны, лежавшей на пути в Св. Землю, во время крестовых походов был весьма значи­тельным членом в ряду европейских государей, голосом которого они не могли пренебрегать. Не меньшее значе­ние имел угорский король и на Балканском полуострове. Сербы, болгаре и хорваты представлялись весьма незначи­тельными и слабыми подле угорского короля, который был весьма беспокойным соседом и для византийского императора. Императору Мануилу Комнину удалось, после продолжительных, однако, усилий, обеспечить себя со стороны угров тем, что он помог Беле III удержать за со­бою власть, оспариваемую родичами. Заключив потом брачный союз с угорским королевским домом, Мануил ни разу не имел случая жаловаться на неблагодарность Белы.

Когда Андроник Комнин, признанный соправителем Алек­сея II, выказал явное намерение устранить от власти вдову Мануила, императрицу Марию, она искала заступничества у угорского короля. Было даже дознано на следствии, наря­женном Андроником, что Мария вызвала Белу на военные меры против Византии. По крайней мере, она судима была по статье за государственную измену. Бела III действитель­но отвоевал у Византии в 1182 г. важные крепости на Ду­нае: Белград и Браничево, равно как в союзе с сербами го­род Ниш на границе Сербии и Болгарии. Известнейшие ге­нералы того времени, Андроник Лапарда и Алексей Врана, посланные против Белы, не имели да и не желали, вероят­но, иметь военных успехов, так как их больше занимали константинопольские события и крутые внутренние ре­формы Андроника Комнина. Эти завоевания Угрии на счет Византии были возвращены последней при восшествии на престол Исаака Ангела, вследствие родственного и поли­тического союза, который заключен был между византий­ским правительством и королем Белой. Когда Асени завое­вали независимость Болгарии и права Византии на озна­ченные города тем самым были уже устранены, начались счеты между утрами и болгарами из-за тех же городов и областей. Претензии той и другой стороны ясно высказа­ны в дипломатических сношениях того времени, к кото­рым мы будем иметь случай возвратиться ниже.

Угры XII в., так же как и нынешние, всеми мерами пре­пятствовали образованию независимого славянского госу­дарства на юге от Дуная. С другой стороны, нужно принять во внимание притязания Сербии, которая в это время обна­руживает стремление распространить свои границы час-тию на счет Византии, частию же Болгарии. Современни­ком Асеней болгарских в Сербии был основатель династии Неманичей, Стефан Неманя. Он соединил Сербию, раз­дробленную на мелкие уделы, под одну власть и с 1159г. сделался великим жупаном. При царе Мануиле Сербия на­ходилась в некоторой зависимости от Византии. Со смер­тью Мануила великий жупан сербский вступает сначала в союз с утрами, с которыми и участвует в войне против Андроника Комнина. Город Ниш, по всей вероятности, был на­градой сербов за этот союз. Когда же сделался императо­ром Исаак Ангел, великий жупан Сербии, натурально, дол­жен был искать себе друзей между врагами императора и короля. Союз сербов с болгарами должен был состояться еще в первые годы борьбы Болгарии за независимость, хо­тя распространение сербской власти на пограничные с Ви­зантией города, несомненно, последовало уже после 1187 г. Известный нам поход Исаака в этом году направлен был именно через Софию (и Этрополь), чего нельзя было бы сделать, если бы сербы состояли тогда в открытой войне с империей. Стефан Неманя довольствовался пока завоеван­ным у Византии городом Нишем; наступательное движение его в восточном и южном от Сербии направлении начина­ется позже 1187 г. До этого же времени он занят был не ме­нее важными делами на западной границе Сербии, в Далма­ции, где преобладание византийского или норманнского влияния одинаково подвергало Сербию опасности. Сохра­нившийся до настоящего времени договор с Дубровником от 1186 г. хорошо поясняет планы Стефана Немани. В 1189 г., в переговорах с императором Фридрихом I, сербский жупан домогался соединения Далмации с Сербией, для чего пред­лагал сосватать за его сына наследницу далматинской коро­ны. На эти последние переговоры мы должны смотреть как на неудавшуюся попытку Немани вступить в германо-нор­маннский союз в качестве равноправного члена.

Таким образом, дело освобождения Болгарии Петром и Асенем в 1189 г. перешло в общее движение славян Балкан­ского полуострова. С одной стороны были сербы и болгаре, с другой — византийский император и угорский ко­роль. Последний должен был озаботиться положить конец движению славян не только потому, что он был союзни­ком и другом империи, но и в интересе целости и спокой­ствия своего королевства. Фридриху I предстояло разре­шить весьма важную задачу: стать ли на стороне славян или угодить утрам. Отношения угорского короля к возрож­дению болгарской народности составляют любопытней­ший эпизод в истории событий, которыми мы занимаемся.

 

Глава II

 

ТРЕТИЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД. ФРИДРИХ I И СЛАВЯНЕ

 

Каждая новая волна, выбрасывавшая на сирийские и па­лестинские берега массы западных христиан, производи­ла не то действие, какого от нее следовало ожидать. Крес­тоносцев постигали всевозможные неудачи, мусульмане постепенно усиливались и закрепляли за собой занятые позиции: горькое чувство тяжелой обиды распространя­лось на Западе против Восточной империи, коварной и антихристианской политике которой приписывались все потери. После второго крестового похода обе королевы-правительницы, Мелизинда в Иерусалиме и Констанца в Антиохии, окруженные временщиками и ничтожными ис­кателями приключений, не были в состоянии ни понять, ни тем менее предотвратить угрожавшую со стороны ма­гометан опасность. Все события здесь группируются око­ло величественных фигур Нур ад-дина и Саладина. Саладин обладал всеми качествами, которые нужны были для того, чтобы осуществить идеальные задачи мусульманско­го мира и восстановить преобладание ислама. Характер его выясняется из истории третьего крестового похода, из его отношений к английскому королю Ричарду Львиное Сердце. Саладин напоминает черты рыцарского характе­ра, а по своей политической сообразительности он стоял далеко выше своих врагов-европейцев. Не в первый раз во время третьего крестового похода Саладин является вра­гом христиан.

Он начал свою деятельность еще во время второго кре­стового похода; он участвовал в войнах Зенги и Нур ад-ди­на против христиан. После окончания второго крестового похода он отправился в Египет, где приобрел большое зна­чение и влияние на дела и скоро захватил в свои руки выс­шее управление в калифате, поддерживая в то же время связи и сношения с калифатом Багдадским. После смерти Нур ад-дина его сыновья затеяли междоусобную борьбу. Саладин воспользовался этими раздорами, явился в Си­рию с войсками и предъявил свои притязания на Алеппо и Мосул. Враг христиан, прославивший себя как завоеватель, Саладин соединил вместе с обширными владениями и грозными военными силами энергию, ум и глубокое пони­мание политических задач своего времени. Взоры всего мусульманского мира обратились на него; на нем покои­лись надежды мусульман, как на человеке, который мог восстановить политическое преобладание мусульманско­го мира над христианами. Земли, завоеванные христиана­ми, были одинаково священны как для египетских, так и для азиатских мусульман. Религиозная идея была столько же глубока и реальна на Востоке, сколько и на Западе. С другой стороны, и Саладин понимал, что возвращение этих земель мусульманам и восстановление сил мусуль­манства Малой Азии возвысит его авторитет в глазах всего мусульманского мира и даст прочное основание его дина­стии в Египте. Таким образом, когда Саладин захватил в свои руки Алеппо и Мосул в 1183 г., для христиан настал весьма важный момент, в который им приходилось разре­шить весьма серьезные задачи. Но христианские князья были далеко ниже своей роли и выпадавших им задач. В то время, когда со всех сторон они были окружены враждеб­ным элементом, они находились в самых неблагоприят­ных условиях для того, чтобы оказать сопротивление сво­им врагам: между отдельными княжествами не только не было солидарности, но они находились в крайней демора­лизации; нигде не было такого простора для интриг, често­любия, убийств, как в восточных княжествах. Примером безнравственности может служить Иерусалимский патри­арх Ираклий, который не только напоминает собою са­мых дурных Римских пап, но во многом превосходил их: он открыто жил со своими любовницами и расточал на них все свои средства и доходы; но он был не хуже других; не лучше были князья, бароны, рыцари и духовные лица. Припомним знатного тамплиера Роберта С. Албанского, который, приняв мусульманство, перешел на службу к Саладину и занял высокое положение в его войске. Полная распущенность нравов господствовала среди тех людей, на которых лежали весьма серьезные обязанности ввиду наступавшего грозного неприятеля.

Если среди рыцарей и баронов можно было ожидать измены и коварства, то и главные вожди — князья и коро­ли — были не лучше их. В Иерусалиме стал королем Балдуин IV, человек, лишенный всякого политического смысла и энергии, который хотел отказаться от своего княжения и вместо себя намерен был короновать своего малолетнего сына Балдуина V; при этом возник спор из-за опеки: спо­рили Гвидо Лузиньян, зять Балдуина IV, и Раймонд, граф Триполи. Представителем полного произвола является Рейнальд Шатильонский, который совершает разбойни­чьи набеги на торговые мусульманские караваны, шедшие из Египта; мало того что своими набегами Рейнальд воз­буждал против христиан мусульманский элемент, но он наносил существенный вред самим христианским княже­ствам, которые жили этими караванами, и подрывал в са­мом корне торговлю Тира, Сидона, Аскалона, Антиохии и других приморских христианских городов. Во время од­ной из подобных экскурсий, которые Рейнальд совершал из своего замка, он ограбил караван, в котором находилась и мать Саладина. Это обстоятельство и можно считать бли­жайшим мотивом, вызвавшим столкновение между му­сульманским повелителем и христианскими князьями. Саладин и раньше указывал иерусалимскому королю на не­достойные поступки Рейнальда, но у короля не было средств обуздать барона. Теперь, когда Саладину было на­несено оскорбление чести и родственного чувства, он, не­взирая на перемирие, которое было заключено между ним и христианскими князьями, объявил христианам войну не на живот, а на смерть. События, которыми сопровождалась эта война, относятся к 1187 г. Саладин решился наказать иерусалимского короля как за поступки Рейнальда Шати-льонского, так и вообще за то, что он поддерживает еще тень независимого владетеля. Войска его подвигались из Алеппо и Мосула и были сравнительно с силами христиан весьма значительны. В Иерусалиме можно было набрать всего до 2 тысяч рыцарей и до 15 тысяч пехоты, но и эти незначительные силы не были местными, а составлялись из элемента, пришлого из Европы.

В деле 5 июля 1187 г., когда решилась участь всего хри­стианства, не обошлось в христианском войске без отвра­тительной измены. Близ города Тивериады, когда два враждебные войска стояли одно против другого, готовые вступить в битву, многие из князей, увидя, что мусульман­ское войско превосходит их численностью, и считая со­мнительным и даже невозможным для себя успех битвы, перебежали на сторону Саладина, в том числе и Раймонд. Само собой разумеется, что при таком положении дела христиане не могли выиграть битвы; все войско христиан­ское было уничтожено; король иерусалимский и князь антиохийский попали в плен. Все пленные были обречены Саладином на смертную казнь; одному королю иерусалим­скому была дарована жизнь. Ничтожная горсть христиан, которая спаслась от жалкой участи бегством, часть горо­жан и простых рыцарей, не могла принять на себя защиту христианских земель. Саладину в короткое время удалось овладеть всеми береговыми замками и крепостями, кото­рыми владели христиане по берегу Средиземного моря. Отнимая приморские города, Саладин уничтожал везде христианские гарнизоны и заменял их мусульманскими. В руках христиан оставались еще кроме Иерусалима Анти-охия, Триполи и Тир.

В сентябре 1187 г. Саладин подступил к Иерусалиму. Го­рожане думали сопротивляться, поэтому отвечали уклон­чиво на предложение его сдать город под условием даро­вания осажденным свободы. Но когда началась тесная оса­да города, христиане, лишенные организующих сил, увидели всю невозможность сопротивления и обратились к Саладину с мирными переговорами. Саладин соглашался за выкуп даровать им свободу и жизнь, причем мужчины платили по 10 золотых монет, женщины по 5, дети по 2. Иерусалим был взят Саладином 2 октября. После взятия Иерусалима он не мог больше встретить препятствий к за­воеванию остальных христианских земель. Тир удержался благодаря лишь тому, что его защищал прибывший из Кон­стантинополя граф Конрад из дома монферратских гер­цогов, отличавшийся умом и энергией.

Весть о том, что совершилось на Востоке, получена бы­ла в Европе не сразу, и движение началось на Западе не раньше 1188 г. Первые известия о событиях в Св. Земле пришли в Италию. Для Римского Папы в то время не оста­валось возможности колебаться. Вся церковная политика в XII ст. оказалась ложною, все средства, употребленные христианами для удержания Св. Земли, были напрасны. Необходимо было поддержать и честь Церкви, и дух всего западного христианства. Невзирая ни на какие затрудне­ния и препятствия, папа принял под свое покровительство идею поднятия третьего крестового похода.

Известно, что третий поход осуществился при обстоя­тельствах более благоприятных, чем первые два. В нем принимают участие: император германский Фридрих I Барбарусса, французский король Филипп II Август и анг­лийский — Ричард Львиное Сердце. Не было в походе только общей руководящей идеи. Движение крестоносцев в Св. Землю направлялось разными путями, да и самые це­ли вождей, участвовавших в походе, были далеко не одина­ковы. Вследствие этого история третьего похода распада­ется на отдельные эпизоды: движение англо-французское, движение германское и осада Акры. Существенный во­прос, долго препятствовавший французскому и англий­скому королям прийти к соглашению насчет похода, зави­сел от взаимных отношений Франции и Англии в XII ст. Дело в том, что на английском престоле сидели Плантаге-неты, графы Анжу и Мена, получившие английский пре­стол вследствие женитьбы одного из них на наследнице Вильгельма Завоевателя. Всякий английский король, оста­ваясь в то же время графом Анжу и Мена, герцогом Аквита­нии и присоединенной сюда еще Гиени, должен был да­вать французскому королю ленную присягу на эти земли. Ко времени третьего похода английским королем был Генрих II Плантагенет, а французским — Филипп II Август. Оба короля находили возможность вредить один другому бла­годаря тому обстоятельству, что земли их во Франции бы­ли смежны. У английского короля правителями его фран­цузских областей были два его сына, Иоанн и Ричард. Фи­липп II заключает союз с ними, вооружает их против отца и не раз ставит Генриха английского в весьма затрудни­тельное положение. За Ричарда была сосватана сестра французского короля Алиса, которая жила тогда в Англии. Разнесся слух, что Генрих II вступил в связь с невестой сво­его сына; понятно, что подобного рода слух должен был оказывать влияние на расположение Ричарда к Генриху И. Французский король воспользовался этим обстоятельст­вом и начал раздувать вражду между сыном и отцом. Он подстрекал Ричарда, и последний изменил своему отцу, дав ленную присягу французскому королю; этот факт спо­собствовал только большему развитию вражды между французским и английским королем. Было еще одно об­стоятельство, препятствовавшее обоим королям подать возможно скорую помощь восточным христианам. Фран­цузский король, желая запастись значительными денеж­ными средствами для предстоящего похода, объявил в сво­ем государстве особый налог под именем «Саладиновой десятины». Этот налог распространялся на владения само­го короля, светских князей и даже на духовенство; никто ввиду важности предприятия не освобождался от платы «Саладиновой десятины». Наложение десятины на Цер­ковь, которая никогда не платила никаких налогов, а сама еще пользовалась сбором десятины, возбудило недоволь­ство среди духовенства, которое и начало ставить прегра­ду этой мере и затруднять королевских чиновников в сбо­ре «Саладиновой десятины». Но тем не менее эта мера бы­ла довольно успешно проведена как во Франции, так и в Англии и дала много средств для третьего похода. Между тем среди сборов в поход умер английский король Ген­рих II (1189), и наследство английской короны перешло в руки Ричарда, друга французского короля. Теперь оба ко­роля могли смело и дружно приступить к осуществлению идей третьего крестового похода. На успех третьего крес­тового похода оказало большое влияние участие англий­ского короля. Ричард, человек в высшей степени энергич­ный, живой, раздражительный, действовавший под влия­нием страсти, был далек от идеи общего плана, искал прежде всего рыцарских подвигов и славы. В самых сборах его к походу слишком рельефно отразились черты его ха­рактера. Ричард окружил себя блестящей свитой и рыца­рями, на свое войско, по свидетельству современников, он издерживал в один день столько, сколько другие короли издерживали в месяц. Собираясь в поход, он все переводил на деньги; свои владения он или отдавал в аренду, или за­кладывал и продавал и таким образом действительно со­брал громадные средства; его войско отличалось хорошим вооружением. Часть английского войска отправилась из Англии на кораблях, сам же Ричард переправился через Ламанш, чтобы соединиться с французским королем и на­править свой путь через Италию. Движение это началось летом 1190 г. Оба короля предполагали идти вместе, но многочисленность войска и возникшие при доставке про­питания и фуража затруднения заставили их разделиться. Французский король шел впереди и в сентябре 1190 г. при­был в Сицилию и остановился в Мессине, поджидая своего союзника. Когда прибыл сюда и английский король, дви­жение союзного войска было задержано теми соображе­ниями, что начинать поход осенью по морю неудобно; та­ким образом, оба войска провели осень и зиму в Сицилии до весны 1191 г.

В Мессине Ричард начал ряд торжеств и праздников и своими поступками поставил себя в ложное положение по отношению к норманнам. Он хотел распоряжаться как полновластный повелитель страны, причем английские рыцари позволяли себе насилия и произвол. В городе не замедлило вспыхнуть движение, которое угрожало обоим королям; Филипп едва успел потушить восстание, явив­шись примиряющим элементом между двух враждебных сторон. Было еще одно обстоятельство, которое постави­ло Ричарда в ложное положение как по отношению к французскому, так и германскому королю, — это притяза­ния его на норманнскую корону. Фактически он обосно­вывал свое право тем, что за умершим Вильгельмом II была замужем Иоанна, дочь английского короля Генриха II и се­стра самого Ричарда. Временный узурпатор норманнской короны, Танкред, держал в почетном заключении вдову Вильгельма. Ричард потребовал выдать ему сестру и заста­вил Танкреда дать ему выкуп за то, что английский король оставит за ним фактическое обладание норманнской ко­роной. Этот факт, возбудивший вражду между английским королем и германским императором, тоже имевшим пра­во на Сицилию по браку Генриха VI на Констанции, доче­ри Рожера II, имел большое значение для всей последую­щей судьбы Ричарда.

Все это ясно показало французскому королю, что ему не удастся действовать по одному плану с королем англий­ским, и потому в марте 1191 г. он сел на корабли и пере­правился в Сирию. Главная цель, к которой он стремился, был город Птолемаида (французская и немецкая форма — Ассоn, русская — Акра). Этот город в течение времени от 1187 до 1191 г. был главным пунктом, на котором сосредо­точивались виды и надежды всех христиан. С одной сторо­ны к этому городу направлялись все силы христиан, с дру­гой — сюда стягивались мусульманские силы. Весь третий поход сосредоточивается на осаде этого города; когда вес­ной 1191 г. прибыл сюда французский король, казалось, что главное направление делам дадут французы.

Флот Ричарда, отплывшего из Сицилии в апреле 1191 г., был захвачен бурею, и корабль, на котором ехала невеста Ричарда, принцесса Беренгария Наваррская, был выбро­шен на остров Кипр. Кипр находился во власти вельможи Исаака Комнина, который отложился от византийского императора и объявил себя независимым. Он не различал друзей и врагов императора, а преследуя свои личные, эго­истические интересы, объявляет пленницею невесту анг­лийского короля. Таким образом, Ричард вместо движения в Палестину должен был начать войну с Кипром, которая потребовала от него много времени и сил. Овладев островом, Ричард заковал в серебряные цепи Исаака Комнина и торжественно отпраздновал первое территориальное приобретение англичан на Средиземном море. Между тем в Кипр прибыл титулярный король Иерусалима Гвидо Лу-зиньян, которому и был уступлен остров Кипр.

Ричард оставил наконец Кипр и прибыл к Акре, где два года вместе с другими христианскими князьями принимал участие в бесполезной осаде города. Самая идея осады Ак­ры была в высшей степени непрактична и прямо бесполез­на. В руках христиан были еще приморские города — Антиохия, Триполи и Тир, которые и могли обеспечивать им сообщение с Западом. Эта идея бесполезного предприятия была внушена эгоистическим чувством таких интриганов, как Гвидо Лузиньян. В нем возбуждало зависть, что в Анти-охии был свой князь, в Триполи владел другой, в Тире си­дел Конрад из дома герцогов монферратских, а у него, ие­русалимского короля, не было ничего, кроме одного име­ни. Этой чисто эгоистической целью и объясняется его приезд к английскому королю на остров Кипр, где он щед­ро расточал перед Ричардом заявления чувства преданно­сти и старался расположить в свою пользу английского ко­роля. Осада Акры составляет роковую ошибку со стороны деятелей третьего крестового похода; они бились, тратили время и силы из-за небольшого клочка земли, в сущности никому не нужного, вполне бесполезного, которым хоте­ли наградить Гвидо Лузиньяна.

Большим несчастьем для всего крестового похода было то, что в нем вместе с английским и французским королем не мог принять участия старый тактик и умный политик император Фридрих Барбарусса. Он готовился к крестово­му походу и участвовал в нем совсем иначе, чем французы и англичане. Он отправил посольства к византийскому им­ператору, к иконийскому султану и к самому Саладину. Отовсюду были получены благоприятные ответы, ручав­шиеся за успех предприятия. Если бы под Акрой участво­вал Фридрих Барбарусса, ошибка со стороны христиан была бы устранена им. Дело в том, что Саладин обладал от­личным флотом, который доставлял ему из Египта все припасы, а войска шли к нему из средины Азии — из Месо­потамии; само собою разумеется, что при таких условиях Саладин мог успешно выдержать самую продолжительную осаду приморского города. Вот почему все сооружения за­падных инженеров, башни и тараны, все напряжение сил, тактики и ума западных королей — все пошло прахом, ока­залось несостоятельным при осаде Акры. Фридрих Барба­русса внес бы в дело крестового похода идею практики и, по всему вероятию, направил бы свои силы туда, куда сле­довало: войну нужно было вести в Сирию и Месопотамию, ослаблять силы Саладина внутри страны, где находился са­мый источник пополнения его войск.

Крестовый поход Фридриха Барбаруссы предпринят был с соблюдением всех мер предосторожности, обеспе­чивавших возможно меньшую потерю сил на пути через византийские владения. Фридрих заключил предваритель­но с византийским императором договор (в Нюренберге), вследствие которого ему предоставлялся свободный про­ход через имперские земли и обеспечивалась доставка съестных припасов по установленным заранее ценам. Но­вое движение латинского Запада на Восток немало трево­жило византийское правительство; ввиду неспокойного состояния Балканского полуострова Исаак Ангел заинте­ресован был в точном соблюдении договора. Еще кресто­носцы не двинулись в поход, как в Византии получено бы­ло секретное донесение из Генуи о приготовлениях. «Я уже известился об этом, — писал в ответ Исаак, — и принял свои меры». Поблагодарив Балдуина Гверцо за эти извес-тия, император продолжает: «И на будущее время имей ра­дение доводить до нашего сведения, что узнаешь и что нам важно знать». Само собой разумеется, несмотря на внеш­ние дружественные отношения, Исаак не доверял искрен­ности германцев, и в этом нельзя винить его.

24 мая 1189 г. император Фридрих I Барбарусса вступил в пределы Венгрии. Хотя король Бела III лично не решился участвовать в крестовом походе, но оказывал Фридриху знаки искреннего расположения. Не говоря уже о ценных подарках, предложенных императору, он снарядил отряд в 2000 человек, который принес немалую пользу крестонос­цам знанием местных условий и выбором путей. Через пять недель крестоносцы были уже на границе владений византийского императора. Прибыв в Браничево 2 июля, они в первый раз вступили с чиновниками императора в прямые сношения, которые сначала казались, впрочем, удовлетворительными. Из Браничева лучшая дорога к Кон­стантинополю шла по долине Моравы к Нишу, потом на Софию и Филиппополь. Греки будто бы не хотели вести латинян этим путем и умышленно испортили его; но люди из угорского отряда, хорошо знавшие пути сообщения, убедили крестоносцев настоять на выборе именно этой дороги, которую они взялись исправить и сделать проез­жей, вопреки желанию греков. Заметим здесь прежде все­го, что крестоносцы держали путь по землям, едва ли тогда вполне принадлежавшим Византии. Течение Моравы, все­го вероятней, было уже спорным между греками и серба­ми, иначе говоря, здесь не было тогда ни византийской, ни другой администрации. Шайки разбойников на собствен­ный страх нападали на мелкие отряды крестоносцев и без подстрекательства византийского правительства. Нужно, с другой стороны, иметь в виду, что крестоносцы и сами не церемонились с теми, кто попадал в их руки: на страх дру­гим захваченных с оружием в руках они подвергали страшным истязаниям.

Около 25-го числа июля к Фридриху явились послы Сте­фана Немани, а по прибытии в Ниш, 27-го числа, импера­тор принимал и самого великого жупана Сербии. Здесь же, в Нише, велись переговоры с болгарами. Ясно, что в Нише не оставалось уже византийских властей, иначе они не до­пустили бы Стефана Неманю до личных объяснений с гер­манским императором, которые, во всяком случае, не кло­нились в пользу Византии. И если крестоносцы на пути от Браничева до Ниша и потом до Софии подверглись неожи­данным нападениям и терпели урон в людях и обозе, то, по справедливости говоря, византийское правительство едва ли должно нести за это ответственность. Нужно только удивляться, почему оно ни разу не сделало соответствующего заявления Фридриху I и не обратило его внимания на положение дел на полуострове (1). Сербы и болгаре предлага­ли крестоносцам, в сущности, одно и то же — союз против византийского императора, но в награду за то требовали признания нового порядка вещей на Балканском полуост­рове. Мало того, славяне готовы были признать над собою протекторат западного императора, если он согласится обеспечить за сербами сделанные ими на счет Византии за­воевания и присоединить Далмацию и если Асеням предо­ставлена будет Болгария в бесспорное владение. В частнос­ти, великий жупан Сербии просил согласия императора на брак своего сына с дочерью герцога Бертольда, владетеля Далмации. Хотя не было тайной, что с этим брачным про­ектом соединялись виды на перенесение владетельных прав над Далмацией на дом Немани, тем не менее согласие Фридриха было получено. Это обстоятельство в соедине­нии с новыми переговорами, имевшими место между гер­манским императором и славянскими вождями, позволяет выставить некоторые сомнения против показания Ансберта, будто ответ Фридриха в Нише был определенно отрица­тельного свойства. Имея действительной целью крестовый поход, Фридрих, может быть, из осторожности и по неже­ланию впутываться в новые сложные отношения уклонялся от прямого и решительного ответа на предложения славян. Но мы увидим далее, что славянский вопрос не раз еще за­ставлял его задумываться и колебаться. Будь на месте Фрид­риха Роберт Гвискар, Боемунд или Рожер, события приня­ли бы совершенно иной оборот и предложения славянских князей, вероятно, были бы оценены.

Нет причины не доверять словам Никиты Акомината, который обвиняет в недальновидности и обычной небреж­ности тогдашнего логофета дрома (Иоанн Дука) и Андро­ника Кантакузина, на ответственности которых лежало провести крестоносное ополчение. Взаимное недоверие и подозрения питались не только тем, что крестоносцы не получали иногда подвоза припасов, но и слухами, что опас­нейшая клисура (Sancii Bacil, или Траяновы Ворота), веду­щая через Балканские горы на Софию к Филиппополю, за- нята вооруженным отрядом. Конечно, нельзя не видеть на­рушения Нюренбергского договора в тех мерах, какие при­нимало византийское правительство, чтобы задержать дви­жение крестоносцев, порча дорог, запор клисур и снаряже­ние наблюдательного отряда; но оно старалось объяснить свои предосторожности и выражало открытое неудоволь­ствие сношениями Фридриха с возмутившимися сербами и болгарами. Так, когда еще крестоносцы были около Ниша, к ним явился Алексей Гид, который высказал строгое пори­цание губернатору Браничева и обещал все устроить по же­ланию Фридриха, если только сам он запретит войскам грабить окрестные селения, прибавляя, что германцы не должны иметь никаких подозрений относительно воору­женного отряда, стерегущего клисуры, ибо это — мера пре­досторожности против жупана Сербии. Когда крестоносцы подвигались к главнейшей клисуре, ведущей в филиппо-польскую равнину, трудности путешествия увеличивались для них более и более. Мелкие отряды беспокоили их нео­жиданными нападениями в опаснейших местах, вследст­вие чего крестоносное ополчение шло медленно и в бое­вом порядке. Германское посольство, отправленное в Кон­стантинополь, по слухам, принято было недостойнейшим образом. Чем ближе крестоносцы подходили к Македонии, тем сильнее росло неудовольствие их против греков. Пол­тора месяца шли они от Браничева до Софии (Средец); как натянуты были отношения между греками и германцами, можно судить из того, что когда последние 13 августа до­стигли Софии, то нашли город оставленным жителями; са­мо собой разумеется, здесь не было ни византийских чи­новников, ни обещанных припасов.

20 августа крестоносцы держали путь через последнюю клисуру, которая была занята греческим отрядом; послед­ний, однако, отступил, когда крестоносцы обнаружили по­кушение проложить дорогу с оружием в руках. К Филиппо-полю подошли крестоносцы уже в качестве врагов импе­рии, и с тех пор до конца октября отдельные вожди делали нападения на города и села и вели себя в греческой земле совершенно как неприятели. Если нельзя оправдывать правительство Исаака Ангела за недоверие к крестонос­цам, то и поступки последних не могут быть названы бла­говидными. Не доверяя грекам, Фридрих пользовался услу­гами угорских проводников и сербского отряда. Как бы крестоносцы ни желали доказать свою правоту, нельзя упу­скать из виду и показаний лиц, для которых не было пово­да скрывать настоящее положение дел. Фридрих не пре­рывал сношений со славянами, которые служили ему во все время перехода через Болгарию, хотя он не мог не знать, что это питало подозрительность Исаака Ангела.

Осенью 1189 г., со времени занятия крестоносцами Фи-липпополя, еще более должно было усилиться взаимное раздражение, так как византийский наблюдательный от­ряд имел неоднократно столкновения с крестоносцами, а последние занимали вооруженною рукой города и селе­ния. Тем не менее и к концу осени положение не разъясни­лось, между тем Фридриху опасно было пускаться в даль­нейший путь через Малую Азию, не заручившись точными и верными обещаниями со стороны греческого императо­ра. Для разъяснения отношений отправлено было в Кон­стантинополь новое посольство, которому поручено было сказать приблизительно следующее:

«Напрасно греческий император не позволяет нам ид­ти вперед; никогда, ни теперь, ни прежде, мы не замыш­ляли зла против империи. Сербскому князю, врагу гречес­кого императора, который являлся к нам в Ниш, мы ни­когда не давали в бенефицию ни Болгарию, ни другой земли, подвластной грекам, и ни с одним королем или кня­зем не замышляли ничего против греческой империи».

Этому второму посольству удалось выручить, не без больших, однако, хлопот, первое, ранее того отправленное в Константинополь. Все послы возвратились в Филиппо-поль 28 октября. На следующий день в торжественном со­брании вождей послы делали донесение о том, что они ис­пытали в Константинополе, и рассказывали обо всем, что они видели и слышали.

«Император не только весьма дурно обращался с на­ми, но без всякого стеснения принимал посла от Саладина и заключил с ним союз. А патриарх в своих проповедях, говоренных по праздничным дням, называл псами Хрис­товых воинов и внушал своим слушателям, что самый злой преступник, обвиненный даже в десяти убийствах, получит разрешение от всех грехов, если убьет сотню крестоносцев».

Собрание выслушало такое донесение перед тем, как введены были послы византийского императора. Нет ни­чего удивительного, что переговоры не могли быть друже­любны, на высокомерные требования крестоносцев гре­ческие послы отказались отвечать. До чего могли доходить греки и крестоносцы в чувстве взаимного раздражения и подозрительности, показывает, между прочим, следующий случай. Значительный отряд крестоносцев, сделав нападе­ние на Градец, поражен был странными изображениями, найденными в церквах и в частных домах: на картинах бы­ли изображены латиняне с сидящими у них на спинах гре­ками. Это так ожесточило крестоносцев, что они предали огню и церкви и дома, перебили население и без сожале­ния опустошили всю эту область. По всему вероятию, лати­няне рассвирепели при взгляде на картины Страшного су­да, в которых местные живописцы, для известных целей, могли пользоваться и западными типами. Обычай, во вся­ком случае, извинительный, если бы ненависть и нетерпи­мость латинян к грекам и без того не достигла крайних пределов. Византийское правительство имело полное ос­нование предполагать, что сербский князь действует в со­юзе с Фридрихом, и было бы весьма трудно доказать, что Фридрих не обнадеживал Стефана Неманю в его честолю­бивых замыслах. В то время, когда крестоносцы угрожали уже самой столице греческой империи (Адрианополь и Димотика были в руках крестоносцев), тыл их, защищен­ный сербскими войсками, был в полной безопасности, так что они нашли возможным перевести филиппопольский гарнизон в Адрианополь.

Летописцы много раз упоминают о послах сербского великого жупана и о сношениях крестоносцев со славяна­ми. Известно, что труднее всего было удовлетворить притязания Стефана Немани на Далмацию — обстоятельство, ко­торое могло вовлечь Фридриха в неприятные столкнове­ния с норманнами и утрами. Не лишено значения, что каж­дый раз выдвигается в переговорах с сербами герцог Бертольд, тот самый, которого дочь была обещана за сына Стефана Немани. В трудные минуты, когда терялась всякая надежда на соглашение с византийским императором, по­мощь славян была для крестоносцев истинным благом, ко­торым они не могли пренебрегать на случай окончатель­ного разрыва с греками. Но так как все же оставались неко­торые признаки, что греческий император также опасается разрыва, то славянские посольства выслушивались, по обы­чаю, милостиво, принимаемы были на службу небольшие отряды из сербов, к решительным же мерам Фридрих опа­сался прибегнуть во все время своего пребывания на Бал­канском полуострове. На тогдашнее положение дел проли­вает свет донесение клирика Эбергарда, посла императора Фридриха к венгерскому королю, возвратившегося, между прочим, с письмом от последнего для Исаака. Письмо, правда, не заключало в себе ничего важного: в нем Бела вы­ставлял на вид Исааку, какие опасности может навлечь на империю его строптивость с крестоносцами. Но посол мог личными наблюдениями иллюстрировать содержание письма и дать ему совершенно новое объяснение.

«Король, — говорил он, — весьма смущен и поражен по­бедоносными успехами крестоносцев и внесенным ими в греческую землю опустошением. Когда получена была весть об опустошении крестоносцами округа Димотики, король совсем переменился в обращении с послом. С тех пор он уже не был так добр и милостив, как прежде, по­сол не получал более ни кормовых, ни карманных из коро­левской камеры».

Между другими новостями тот же клирик Эбергард со­общил, что, проходя Болгарией, он нашел разрытыми все могилы крестоносцев, умерших на пути, и что трупы выта­щены из гробов и валяются по земле.

К началу 1190 г. крестоносцы продолжали еще пересы­латься посольствами с греческим императором, но никакого соглашения не могли достигнуть. Фридрих, кажется, серьезно думал воспользоваться услугами Петра, вождя болгар, который предлагал выставить к весне 40 тысяч болгар и куман, с каковым подкреплением можно было бы сделать попытку проложить путь в Малую Азию и помимо согласия греков. Но германский император должен был за это не только признать свободу Болгарии, но и обеспечить за Петром императорский титул.

Есть возможность объяснить до некоторой степени мо­тивы, по которым Фридрих и в январе 1190 г. колебался еще принять на себя задачу разрешения славянского во­проса, на которую наталкивали его обстоятельства. Для не­го оставалась еще надежда, устранив помощь славян, кото­рая сопряжена была с неприятными и тяжелыми обстоя­тельствами, получить к весне вспоможение из Европы. В этих соображениях он писал к своему сыну Генриху:

«Поелику я не надеюсь совершить переправу через Бос­фор, разве только получу от императора Исаака избраннейших и родовитых заложников или подчиню своей вла­сти всю Романию, то я прошу твое королевское величе­ство послать нарочитых послов в Геную, Венецию, Антиохию и Пизу и в другие места и отправить на кораб­лях вспомогательные отряды, чтобы они, подоспев к Царъграду в марте месяце, начали осаду города с моря, когда мы окружим его с суши».

К половине февраля отношения, однако, уладились: 14 февраля в Адрианополе подписаны были Фридрихом условия, на которых византийский император соглашался дозволить крестоносцам переправу в Малую Азию,

Пребывание Фридриха I в Болгарии, во всяком случае, было не бесполезно для болгар и сербов. Первые, поощря­емые германским императором, нарушили мир, заключен­ный прежде с греками, и, хотя обманулись в надежде тес­нить греков заодно с немцами, тем не менее не без выгоды для себя воспользовались замешательствами в Константи­нополе и в последующей борьбе с Византией приняли ре­шительно наступательные действия. Сербы, значительно распространив в то же время свои владения к северо-востоку до Моравы и к юго-западу до Софии, пришли к сознанию важности одновременных действий с болгарами: они за­ключили союз с Петром и Асенем и вели с тех пор одно и то же с ними дело. Как бы уклончивы ни были обещания Фри­дриха I, все же он не прерывал переговоров со славянами и питал в них враждебное к Византии настроение. Пусть он не заключал ни с болгарами, ни с сербами договора, кото­рый бы обязывал тех и других выставить к весне 60 тысяч войска (со стороны болгар 40 и от сербов 20 тысяч); но войска были собраны и без участия крестоносцев начали отвоевывать у Византии города и области. Прошествие крестоносцев сопровождалось всеми последствиями не­приятельского вторжения, вызвав в Болгарии новые эле­менты недовольства византийским правительством: бег­лые, голодные, лишенные домов и достатков поселяне должны были пристать к болгарским или сербским вождям.

Переправа крестоносцев через Босфор происходила в конце марта 1190 г.

Путь Фридриха шел по западным областям Малой Азии, частию разоренным вследствие войн с сельджуками, час-тию занятым этими последними. Туркменские отряды бес­покоили крестоносцев и заставляли их постоянно быть настороже. В особенности христиане страдали от недо­статка продовольствия и корма для вьючных животных. В мае они подошли к Иконии, одержали значительную побе­ду над сельджуками и вынудили их дать провиант и залож­ников. Но в Киликии немецкое войско постигло несчас­тие, погубившее все их предприятие. 9 июня при переходе через горную реку Салеф Фридрих увлечен был потоком и вытащен из воды бездыханным. Часть немецкого отряда отказалась от продолжения похода и возвратилась мор­ским путем в Европу, часть под предводительством герцо­га Фридриха Швабского вступила в Антиохийское княже­ство, и затем осенью 1190 г. жалкие остатки немцев соеди­нились с христианским войском под Акрой, где им не пришлось играть важной роли.

С 1188 по 1191 г. христианские князья приходили под стены Акры один по одному; не было ни одного момента, когда бы все наличные силы христиан, приходившие с За­пада, сосредоточились здесь в одно время. Часть христиан, прибывших под Акру, погибала под ударами мусульман, от болезней и голода; ее заменял другой отряд и в свою оче­редь подвергался той же участи. Кроме этого для христиан представлялась масса других затруднений, которые тяже­ло отзывались на ходе всего дела. Христиане осаждали го­род с моря — единственная часть города, на которую они могли направить свои осадные орудия. Внутренняя земля была занята войсками Саладина, который удобно и легко сносился с Месопотамией, служившей для него источни­ком подновления его военных сил. Таким образом, хрис­тиане никогда не соединяют своих сил, между тем как Са-ладин постоянно обновлял свои войска свежими прилива­ми мусульман из Месопотамии. Кроме того, для осады города нужен был строительный лес; вблизи христиане нигде не могли достать его, а должны были доставлять строительный материал из Италии.

В войне попеременно принимали участие то итальян­цы, в особенности приморские города — Венеция, Генуя и Пиза, то французы, то немцы, то англичане, смотря по тому, какой народ в данный момент был в более значи­тельном количестве. К этому неудобному положению присоединилось еще соперничество восточных вождей. Гвидо Лузиньян был во вражде с Конрадом Монферрат-ским. Их соперничество разделило и крестоносный ла­герь на две враждебные партии: итальянские народы со­средоточились около тирского князя; англичане приня­ли сторону Гвидо.

Летом 1191 г. под Акру пришли французский и англий­ский короли, на которых много возлагали надежд восточ­ные христиане. Кроме этих двух королей пришло еще од­но коронованное лицо — герцог австрийский Леопольд. Теперь можно было ожидать, что дело пойдет надлежащим путем, по определенному плану. Но к сожалению, такого плана не было выработано представителями христиан­ских наций. Личные отношения французского и англий­ского королей, наиболее важных лиц по своим военным силам, выяснились еще в Мессине: они расстались если не врагами, то и не друзьями. Когда же Ричард овладел Ки­пром, французский король предъявил претензии на часть завоеванного острова в силу договора, заключенного меж­ду ними еще во время сборов в поход, — договора, по кото­рому оба короля обязались разделять между собою поров­ну все земли, которые они завоюют на Востоке. Ричард не признавал за французским королем прав на Кипр. «Дого­вор, — говорил он, — касался только земель, которые будут завоеваны у мусульман». Под Акрой недоразумения двух королей получили более острый характер. Мы видели, что Ричард, находясь в Кипре, высказался в пользу Гвидо Лузи-ньяна; Филипп Август стал на стороне Конрада Монфер-ратского. Личные характеры королей также разъединяли их. Рыцарский характер Ричарда подходил к характеру Саладина; тотчас обнаружились симпатии между мусуль­манским повелителем и английским королем, они начали пересылаться посольствами, оказывать друг другу знаки внимания. Такое поведение Ричарда отозвалось неблаго­приятным образом на его авторитете среди христиан; в войске утвердилась мысль, что Ричард готов изменить. Та­ким образом, в Ричарде была парализована вся его сила, вся мощь и энергия; в то же время французский король не обладал личной энергией настолько, чтобы перенести на себя главное направление осады. Таким образом, все пре­имущества, все благоприятные условия были на стороне Саладина.

В июле Акра доведена была до истощения, и гарнизон начал договариваться о сдаче. Саладин не прочь был за­ключить мир, но со стороны христиан были предложе­ны слишком суровые условия: христиане потребовали сдачи Акры, мусульманский гарнизон города получит свободу только тогда, когда христианам будут возвраще­ны Иерусалим и другие завоеванные Саладином области, кроме того, Саладин должен был дать 2 тысячи заложни­ков из знатных мусульман. Саладин, по-видимому, согла­шался на все эти условия. Христианские князья ввиду скорой сдачи города стали зорко следить за тем, чтобы в город не были доставляемы съестные припасы. 12 июля 1191 г. Акра была сдана христианам. Исполнение пред­варительных условий мира скоро встретило препятст­вие. Между тем при занятии Акры среди христиан имели место весьма тяжелые недоразумения. Герцог австрий­ский, войдя в город, поспешил выставить немецкое зна­мя. Ричард велел сорвать его и заменить своим; это бы­ло сильным оскорблением для всего немецкого войска; с этого времени Ричард приобрел себе в лице Леополь­да непримиримого врага. Кроме того, западные князья поставили себя в ложное отношение к туземному насе­лению города.

При самом завладении Акрой оказалось, что значи­тельная часть городского населения состояла из христи­ан, которые под владычеством мусульман пользовались различного рода привилегиями. По освобождении Акры от мусульман как французы, так и англичане хотели за­хватить побольше власти в городе и начали притеснять население; короли не заботились о том, чтобы были ис­полнены со стороны мусульман другие пункты договора. Французский король дошел до крайнего раздражения; неприязнь Филиппа к Ричарду раздувала слухи о том, что английский король замышляет продать все христиан­ское войско мусульманам и даже готовится посягнуть на жизнь Филиппа. Раздраженный Филипп оставил Акру и отправился домой. Само собою разумеется, что прежде­временное возвращение французского короля наносило чувствительный ущерб делу крестового похода. Заправ­ляющая роль оставалась за Ричардом, который со своим пылким рыцарским характером, лишенный политичес­кого чутья, являлся слабым соперником Саладина, умно­го и хитрого политика.

Во время осады Акры бременские и любекские купцы по примеру других военно-религиозных орденов, возник­ших во время первого крестового похода, устроили на свои средства братство, которое имело целью оказывать помощь бедным и больным немцам. Герцог Фридрих Швабский принял это братство под свое покровительство и исходатайствовал в пользу его папскую грамоту. Это уч­реждение впоследствии получило военный характер и из­вестно под именем Тевтонского ордена.

Ричард, оставаясь в Акре, ожидал исполнения со сторо­ны Саладина остальных пунктов мирного договора. Саладин отказался возвратить Иерусалим, не освобождал плен­ников и не платил военных издержек. Тогда Ричард сделал один шаг, который напугал всех мусульман и который дол­жен считаться самым характерным для той печальной сла­вы, которую приобрел он на Востоке. Он велел заколоть до 2 тысяч знатных мусульман, которые находились в его ру­ках в качестве заложников. Такого рода факты были нео­бычным явлением на Востоке и вызвали со стороны Сала­дина только озлобление.

Ричард не предпринимает никаких решительных и правильных действий против Саладина, а ограничивается мелкими нападениями. Эти наезды с целью грабежа харак­теризуют, правда, рыцарское время, но в приложении к главе крестоносного ополчения, который представлял ин­тересы всей христианской Европы, обличали только не­уменье взяться за дело. Раз Саладин пожертвовал Акрой, христиане не должны были допустить его укрепиться в другом месте, а должны были тотчас идти на Иерусалим. Но Гвидо Лузиньян, этот номинальный король без коро­левства, вражду которого к Конраду Монферратскому можно объяснить только завистью, уговаривал Ричарда очистить от мусульман прежде всего береговую полосу; Гвидо Лузиньяна поддерживали также и венецианцы, пре­следовавшие торговые цели: для них было удобнее, чтобы приморскими городами владели христиане, а не мусуль­мане. Ричард, поддавшись этому влиянию, двинулся из Ак­ры на Аскалон — предприятие совершенно бесполезное, которое было внушено торговыми интересами итальян­ских городов и честолюбием Гвидо.

Сам Саладин не ожидал подобного бессмысленного шага со стороны Ричарда; он решился на экстренное сред­ство: велел срыть крепкие стены Аскалона и превратить в груду камней самый город. Всю осень 1191 г. и весну 1192 г. Ричард стоял во главе крестоносного ополчения. Все это время он потерял в преследовании ложных планов и не­нужных задач и дал понять своему талантливому против­нику, что он имеет дело с человеком весьма недальновид­ным. Не раз для Ричарда представлялась совершенно ясно задача — идти прямо на Иерусалим; само войско его созна­вало, что оно не исполнило еще своей задачи, и побуждало короля к тому же. Три раза он был уже на пути к Иерусали­му, три раза сумасбродные идеи заставляли его останавли­вать марш и двигаться назад.

К началу 1192 г. в Азию пришли известия из Франции, которые сильно встревожили Ричарда. В то же самое вре­мя Конрад Монферратский, понимая, что при бестактнос­ти Ричарда едва ли христианам удастся победить Салади-на, перешел на сторону последнего, выговорив у него для себя Тир и Акру и обещая за это соединиться с ним и од­ним разом уничтожить Ричарда. Тогда Ричард, поставлен­ный в затруднительное в высшей степени положение дела­ми на Востоке и беспокоясь за свои английские владения, которым угрожал французский король, употребил все средства для того, чтобы войти в сношение с Саладином. В мечтательном самообмане он составил совсем неосущест­вимый план. Он предложил Саладину соединиться с ним узами родства: он предлагал выдать свою сестру Иоанну за брата Саладина Малек-Аделя. Наконец Ричард заключил 1 сентября 1192 г. договор с Саладином, по которому за хри­стианами оставалась небольшая береговая полоса от Яф­фы до Тира, а Иерусалим, Св. Крест и Гроб Господень снова были предоставлены мусульманам. Этот бесславный мир поставлен в вину Ричарду. Современники упрекали его в измене и предательстве. В октябре 1192 г. он оставил Си­рию, но в Европе сторожили его во всех пристанях, где он мог высадиться. Около Вены его схватили и подвергли за­ключению по приказанию герцога Леопольда и только че­рез два года дали свободу под влиянием угроз папы и силь­ного раздражения англичан.

 

Глава III

 

ОСВОБОДИТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ НА БАЛКАНСКОМ ПОЛУОСТРОВЕ. СЕРБЫ И БОЛГАРЕ

В конце XII в. вместе с процессом расчленения импе­рии и в зависимости от него происходило весьма любо­пытное движение среди населения Балканского полуост­рова. В первый раз сербы и болгаре, делящие господство на полуострове, выступили с определенными и хорошо обдуманными целями, клонившимися не только к осво­бождению от политического господства Византии, но вме­сте с тем к государственной и церковной организации на национальных началах. Нужно признать, что момент был весьма благоприятный для сведения старых счетов, но вместе с тем нельзя не принять в соображение и того об­стоятельства, что было много упущено дорогого времени, чтобы освободительное движение славян прошло незаме­ченным со стороны германцев и латинян и не встретило с их стороны сопротивления.

Не лишено также значения, что уже в этот ранний пе­риод, когда оба народа выступили, и притом почти одно­временно, с определенными и хорошо сознанными ис­торическими задачами, историк не встречает более или менее ясных указаний на то, как желали размежеваться между собой сербы и болгаре, если бы ход событий вполне благоприятствовал осуществлению их планов. Ввиду указанных соображений находим уместным вой­ти здесь в некоторые подробности с целью выяснения сербо-болгарских отношений перед латинским завоева­нием империи.

Выше мы говорили о деятельности Стефана Немани и старались выяснить первостепенное значение в истории Сербии того обстоятельства, что одна часть сербского пле­мени рано вошла и с течением времени все более подчинялась западной культуре и латинскому церковному влиянию, а другая находилась и осталась в сфере влияния Византий­ской империи и Константинопольского патриархата. С од­ной стороны Босния, с другой — Рашка и Зета; и в собствен­ной Сербии, или Рашке, следует отличать приморскую часть от той, которая находится за горами. Босния и при­морская Сербия тянут к латинству, Рашка находится под действием византинизма. Как это можно наблюдать ныне, так было и прежде: латинское церковное влияние сопро­вождалось образованием других настроений, чем греко-византийское. Смерть царя Мануила может считаться эпо­хой и в истории Стефана Немани. С тех пор он смелей ста­вит свои требования по отношению к соседним с Сербией областям, населенным славянами. В союзе с уграми сербы начали (1183) военные действия в двух направлениях: на север до Софии, на юго-восток до Ниша. Но в дальнейшем движении для сербов встретилось препятствие в освободи­тельном движении, начатом Петром и Асенем в Болгарии. Великий жупан Сербии в этом отношении стал на правиль­ную точку зрения и в восстании болгар видел благоприят­ное для себя обстоятельство, которому содействовал и ко­торое облегчал всевозможными средствами.

Нельзя не отметить, что немецкое крестоносное движе­ние, направлявшееся через Угрию и через владения Стефа­на, должно было подействовать весьма благоприятно для начавшегося здесь политического акта. Все ведет к предпо­ложению, что Фридрих Барбарусса обнадеживал славян в успешном ходе их борьбы и в свою очередь обеспечивал себе тыл дружественными сношениями с сербским и бол­гарскими вождями. Ясно также и то, что Стефан Неманя весьма практично использовал положение дел, когда на­чал наступательные действия против Перника, Скопья и Призрена.

Хотя балканские события имели громадное значение в судьбах империи, но официальный летописец относится к ним весьма поверхностно. Лишь только Исаак Ангел про­водил германское ополчение в Малую Азию, он поспешил на Балканский полуостров. «Еще не успел ты отдохнуть от забот, какие доставили тебе козни германцев, как повторя­ющиеся набеги из-за Дуная заставили снова избрать лагер­ную жизнь», — говорил Исааку придворный оратор[46]. В 1191 г. митрополит Евстафий произнес в Филиппополе речь, посвященную военным делам. Поход Исаака, имев­ший целью «обуздание сербской надменности», на этот раз ограничился Филиппополем и был повторен в весьма непродолжительном времени, как о том можем судить на основании похвального слова Никиты Акомината. Визан­тийские и сербские войска сошлись на Мораве, а Стефан тогда простирал свою власть уже до Скопья. Сербам нане­сено было на этот раз значительное поражение, и, кроме того, завязаны переговоры с Белой III. В похвальном слове все преувеличено до такой степени, что почти утрачено понимание реальности.

«Как жених, исходящий из чертога своего... ты свет­лыми лучами оживил наши северные дела, как бы оцепе­невшие от варваров. Бросив свой луч на балканских от­ступников, ты ослепил их. Затем ты прошел на запад и, как огонь всепожирающий, явился пред жалким далма­тинцем. Неманя растаял, как воск, и просил на конце пальца утолить его жажду. Сложив с себя символы, влас­ти и обнаженный от господства над далматами, он при­шел коснуться прекрасных ног твоих и пытался осла­бить удары неумолимой секиры твоей» (1).

Следует обратить внимание, что движение развивается параллельно в Сербии и Болгарии и что византийское пра­вительство столько же озабочено бьшо восстанием в Бол­гарии, как военными предприятиями великого жупана Сербии. Последний одновременно ведет дело на два фрон­та. В то время как на юго-востоке успех сербов был обеспе­чен восстанием Петра и Асеня (2), по направлению Адриати­ческого моря притязаниям их стояли на дороге Венгрия и Венецианская республика. С этой точки зрения представлялось бы весьма важным осветить намек на предприятия сербского великого жупана в Далмации, относящиеся к царствованию Исаака, хотя в самом слове под далматами разумеются сербы. Здесь по смерти Мануила Стефан Неманя в союзе с венгерским королем занял некоторые города в Северной Далмации вместе с Зарой.

На Адриатическом море сербские владения в Захлумье и Зеге представлены были в княжении Мирослава и находи­лись в зависимости от Сплетской архиепископии. Столько же влияние Римского престола, как и отдаленность от цен­тра этих владений постоянно ставили великого жупана в необходимость защищать эти области против покушений со стороны соседей. После переговоров и соглашения с германским императором Неманя продолжал более актив­ную деятельность на далматинской окраине. Так, он овла­дел Скутари вместе с окрестными епископскими городами[47] и приморскими укрепленными местами Дульциньо, Антивари и Котор. В 1189 г. жена князя Михаила Дуклянского Демслава бежала в Рагузу вследствие притеснения со сторо­ны Немани, и весьма вероятно, что с тех пор и Дукля присо­единена к Сербии. По отношению к Котору имеется акт го­родского совета от 1186 г., помеченный временем Стефана Немани. Поражение на Мораве, которое так сильно преуве­личил в своем похвальном слове Никита Акоминат, сопро­вождалось следующими результатами.

«Неманя убежал из боязни, чтобы не попасться в плен и не потерпеть наказание за проступок против своего господина. Ты же напустил на его дом всепожирающий огонь, который уничтожил не только то, что подверга­ется горению, но и самые камни, и взял большой полон, а многих перебил[48]. Земля обратилась в пустыню, и не ос­талось в ней жителей. Далмация стала доступна только ветрам. Ты сам лично участвовал в битве, не подражая в этом своим предшественникам. Вследствие того еще недавно гордившиеся перед нами иноязычные племена испы­тали скорбь, и напал на них страх и трепет при слухе о том, какие бедствия постигли далматинцев».

Границы Сербии при Исааке простирались на востоке до области между горою Рудник и долиной Моравы и до Губочицы на юг от Ниша. На юге к Сербии отошла местность по течению Ситницы и Лабы и дальше Печ и Дечаны, нако­нец, небольшие области между Призреном и Скутари, не говоря о приморской области с городами Скутари, Анти-вари и Котор. Границы между Сербией и Византией могут быть обозначены: Белград, Равно, Ниш, Скопле, Призрен, Кроя и Алессио. До какой степени империя приписывала важность установлению мирных отношений со Стефаном Неманей, доказывается и тем, что сербский принц, сын Не­мани, был обручен с Евдокией, племянницей Исаака.

Что касается церковных отношений, то Стефан постав­лен был в связь с папским престолом, так, в Далмации в его владениях господствовало католическое исповедание. Но­выми данными освещен этот вопрос в исследовании проф. Станоевича (3). Ко времени усиления политической власти Немани приморская Сербия принадлежала к архиеписко­пии Рагузы. При папе Клименте III решен был церковный вопрос таким образом, что Босна подчинена Сплету, а про­чие сербские земли — Рагузе-Дубровнику. Именно к 1189 г. относится письмо к архиепископу Бернарду и другое пись­мо к Немане и его братьям Страшимиру и Мирославу, кото­рым рекомендуется вновь посвященный архиепископ и определяется подчинение Дубровнику приморской Сер­бии. Несомненно, это открывало для Бернарда виды на рас­ширение католической Церкви и на восточные сербские области, но политический такт Немани умело оберегал гра­ницу между влиянием папы и влиянием Константинополь­ского патриарха. Условия благоприятствовали тому, чтобы светская власть удержала свой авторитет, несмотря на раз­двоение церковного правительства. После дела на Мораве византийское влияние должно было вновь подняться в приморской Далмации. Это видно, между прочим, из того, что сенат Дубровника просил Исаака Ангела принять республику под свое покровительство и что Византия в 1192 г. снова восстановила в Дубровнике свое влияние.

Переворот, произведенный в пользу Алексея, брата Исаака Ангела (1195), имел важные последствия в полити­ке Византии на Балканах. Трудно сказать, была ли непо­средственная связь между этим переворотом и тем, кото­рый в начале следующего года произошел в Сербии. Изве­стно, что один из сыновей Стефана, по имени Волкан, был владетелем Зеты, которая до времени Стефана занимала главенствующее положение в Сербии и владетельные кня­зья которой носили титул королей. По праву рожденья Волкан был старший из сыновей и ему принадлежало на­следство в Сербском княжестве, но на самом деле, когда 25 марта 1196 г. Неманя отказался от престола с целью принять монашеский постриг, наследником его объявлен не Волкан, а младший сын Стефан, женатый на дочери только что вступившего на престол Алексея. Это распоря­жение Немани, обусловленное, по всей вероятности, важ­ными государственными соображениями, предоставляло зетскому владетелю титул великого князя с некоторыми привилегиями в его пользу за отказ от наследства на вели­кое жупанство и вместе с тем узаконило на все последую­щее время отдельность Зеты от Рашки в политическом и церковном отношении. Принимая во внимание, что исто­рия Зеты развивалась в ином направлении, чем история континентальной Сербии, т. е. что в первой преобладали западные культурные влияния и латинский церковный об­ряд, эта область и в конце XII в. рядом новых и не предви­денных Стефаном мотивов приведена была к укреплению на пути своего предыдущего раздельного существования. Для оценки последующей деятельности Волкана имеют значение два обстоятельства: завоевательное движение Венгрии, окончившееся падением Хлума, удела Миросла­ва, и церковная политика папы Иннокентия III, имевшая столь крупное значение в истории папства. Оказывается, что Волкан был женат на родственнице папы Иннокентия и, следовательно, имел особенные причины вступить в ближайшие сношения с Римом и получить от папы некоторые церковные привилегии для своей страны. Таким пу­тем Волкан приобрел для себя титул короля и для своей Церкви — самостоятельную архиепископию с кафедрой в Бари. В дальнейшем события сербской истории стоят в тесной связи с латинским завоеванием Константинополя.

Переходим к изложению событий в северо-восточной части Балканского полуострова.

Уже в первые годы после начала болгарского восстания Исаак Ангел должен был признать за Петром и Асенем не­которые права воюющей стороны. Так, в 1187 г. имел место договор или по крайней мере соглашение, по которому в Константинополь был передан в заложники брат повстан­цев Асеней по имени Иоанн. Можно думать, что вместе с этим Византия молчаливо допустила самостоятельность части Болгарии от Ловча до Черного моря. Во время тревог и волнений, вызванных немецкими крестоносцами в 1189—1190 гг., хотя болгаре не стояли в открытой войне с Византией, но не были и сторонниками ее, ибо находились в союзе с Неманей и вместе с тем поддерживали опасные для империи переговоры с Фридрихом Барбаруссой, кото­рые внушали грекам много тревог. Не иначе как во враж­дебном смысле следовало понимать и бегство из Констан­тинополя болгарского заложника Иоанна Асеня. Таким об­разом, уже весной 1190 г. Исаак должен был предпринять поход в Болгарию, которой угрожало двойное движение — извне со стороны половцев, внутри от повстанцев, предво­димых братьями Асенями. На поход возлагались великие надежды, как это выразил придворный оратор: «Пропонти­да покроется военными судами, и река Дунай, рассекаемая ромэйскими веслами, понесет стоны и крики врагов»; меж­ду тем все предприятие имело весьма печальный исход. Не­приятели оказались лучше приготовленными, чем это ду­мали в Константинополе, осада городов вовсе не входила в расчеты Исаака, и в довершение всего стали доходить слу­хи, что куманы угрожают вторжением из-за Дуная. Поспеш­ное отступление от Тырнова через один из Балканских проходов к Веррии, ныне Эски-Загра, было гибельным для византийского войска. Оно было перебито, по выражению историка Никиты Акомината, как скот, запертый в хлев. Краткие и сухие известия летописи о византийско-болгарской войне разъясняются, как мы видели выше, похвальны­ми и церковными речами. Главнейше имеем в виду речь Евстафия Солунского, в которой находим одну из лучших ха­рактеристик половцев, или куман (4), и которая трактует о походе 1191г. Нужно полагать, что результаты далеко не со­ответствовали ожиданиям, так как военное положение в Болгарии и Македонии не прекращалось и так как болгаре с половцами производили опустошения, доходя до Софии и Адрианополя. В 1194 г. снова был предпринят поход про­тив болгар, которые на этот раз угрожали движением к Константинополю. Стратиг Василий Ватаци погиб в битве с ними при Аркадиополе, т. е. столь известном в последнюю войну Люле-Бургасе. Помощник Ватаци, Алексей Гид, едва спасся бегством, а лучшая часть его войска, приведенного с востока, погибла на месте сражения. Постоянные неудачи Исаака в болгарской войне вызвали против него недоволь­ство и служили одной из причин падения его в следующем году. Против царя составился заговор, который был приве­ден в исполнение во время нового похода, состоявшегося весной 1195 г. На этот раз Исаак шел с твердым намерени­ем положить конец болгарскому движению, для чего со­браны были экстренные средства, и, между прочим, король Бела III послал Исааку отряд угров. Во главе заговора стоял брат царя Алексей. И хотя Исааку доносили о зреющем против него замысле, но то обстоятельство, что примеши­вали к этому Алексея, служило для него ручательством в ложности доноса. «Если самая вода губительна, то что же нам и пить», — замечает по этому случаю летописец. В Кипселах на реке Марице Алексей был провозглашен импера­тором, а брат его Исаак пытался спастись бегством, но был схвачен, заключен в монастырь Богородицы-Мироспаси-тельницы и там ослеплен. Любопытно здесь отметить, что ослепление происходило в монастыре, построенном севастократором Исааком, отцом Андроника.

Алексей Ангел, принявший прозвание Комнина, желал покончить с болгарами путем переговоров, но предводители Петр и Асень предложили такие условия, которые не соответствовали достоинству империи. Действительно, освободительное движение в Болгарии развивалось и за­хватывало новые области. При Исааке зерно движения бы­ло в Тырнове и Преславе, на запад оно пока еще не перехо­дило. Болгаре и союзники их половцы ведут борьбу с им­перией из Северо-Восточной Болгарии. Известия о враждебных нападениях «влахов и скифов» на Сер и Амфиполь и вообще об опасном движении по большой доро­ге от Драча к Царыраду должны быть объясняемы в том смысле, что был кроме северного и другой очаг движения, в котором руководство принадлежало не Асеням. Центром этого вторичного движения были Струмица и Просек. Ко времени царя Алексея болгарский вопрос представляет новый вид: в Юго-Западной Болгарии образуется незави­симое славянское княжение, которое Византия принимает под свою защиту и противопоставляет Асеням, и, кроме то­го, в самой Северо-Восточной Болгарии нашлись враждеб­ные Асеням элементы, которыми умело пользуется прави­тельство Алексея. В 1196 г. пали от руки убийц оба вождя болгар. Боярин Иоанн Асень, который был некогда залож­ником при константинопольском дворе, выводит Болга­рию на новый путь, придав ей посредством сношений с Римской Церковью характер самостоятельного и незави­симого от империи государства.

Первые годы правления Иоанна не были благоприятны для болгарского освободительного движения. Прежде все­го обнаружившийся в Болгарии протест боярской партии против Асеней необходимо вызвал ряд строгих мер против недовольных, что повело к переходу на службу империи некоторой части боярства. Таков был боярин Иван, которо­го в Константинополе приняли с отменным радушием и наградили большими почестями и земельными владения­ми. Алексей Ангел простер к нему свое расположение до та­кой степени, что женил его на одной из принцесс и позво­лил ему носить царское имя Алексея. Ивану-Алексею пору­чено было главное начальство в филиппопольском, пограничном с Болгарией, округе и предоставлено ведение войны с болгарами. И современный историк Византии вы­ражается о нем, что некоторое время он был желанной за­щитой греков против болгар и куман. Прошло довольно времени, прежде чем в Константинополе дали себе отчет в истинных намерениях Ивана. Так, он стал возводить укреп­ления по эту сторону Балкан, приглашал к себе на службу болгар и раздавал им лучшее вооружение. Когда он доста­точно упрочил свое положение, то всем влиянием восполь­зовался лишь для того, чтобы нанести империи решитель­ный удар. Таков же был боярин Хриз, принадлежавший к числу болгарских вельмож, которые находились в антаго­низме с Асенями. Он думал основать независимое княже­ние в Македонии, в области Струмы. Историческая роль его начинается с тех пор, как он укрепился в Струмице и Про­секе. Никита Акоминат дает весьма картинное описание этого недоступного для врагов гнезда Хриза (5), которое со­хранило свое военное значение и до настоящего времени:

«Высокие утесы, почти соприкасаясь один с другим, представляют единственный доступ к местечку, при­том узкий, трудный и скалистый. Кругом же сплошная и недоступная скалистая масса, окруженная глубокой рекой Аксием (Вардар). Искусство же впоследствии придало этим природным преимуществам значение почти недо­ступной крепости. Хриз, овладев им, создал в нем безопас­ное от ромэев убежище. Он собрал здесь наемников, рас­ставил кругом метательные снаряды, сделал значитель­ные запасы продовольствия, стада быков и овец паслись у него по вершинам гор. Крепость занимала немалое про­странство в окружности и обиловала тенистыми роща­ми и лесистыми местами. Не было, однако, здесь ни клю­ча, ни колодца; за водой нужно было ходить на реку и чер­пать ее ведрами».

Из этого недоступного укрепления Хриз смело делал вылазки с целью опустошительных набегов на окрестные места, подчиненные империи. Для выяснения состояния, в каком находилось брожение на Балканском полуострове к началу XIII в., некоторый новый свет дают современные ораторские произведения.

Боярин Иван-Алексей не позднее 1199 г. обратил имев­шиеся под его начальством силы против империи и заста­вил царя Алексея предпринять против него поход. Но Иван-Алексей спасся за Балканские горы и высылал оттуда легкие отряды против царского войска, во главе которого стоял протостратор Мануил Камиза. Опасность положения уси­ливалась вследствие того, что бунтовщик имел помощь от Иоанна Асеня и действовал согласно его указаниям.

Византийский император обнаружил в это время край­ний упадок духа и бессилие. Странная мучительная болезнь не давала ему покоя. Избегая советов с докторами, он при­кладывал раскаленное железо к ранам, чтобы утолить невы­носимую боль, причем запирался один в спальне и никого не принимал к себе на глаза. Болезнь продолжалась всю зи­му; к весне он не мог еще стоять на ногах, но решился отпра­виться в Кипселы, сборное место войска, имеющего отпра­виться против славян. Опасность грозила не от одного Ива­на-Алексея, против которого действовали зятья царские. Царь болгарский Иоанн двинул к весне летучие отряды ку­ман и болгар во Фракию. Никогда еще эта стая не отважива­лась на более смелый и опустошительный набеп почти в ок­рестностях столицы появились куманы, 23 января они опу­стошили Чорлу и напали на беззащитных поселян, собравшихся в этот день на ярмарку в местечко Куперий.

Не против Ивана и не для отражения дерзкого набега куман собраны были войска в Кипселах. Владетель Струмицы и Просека, болгарин Хриз, заняв неприступное по­ложение, угрожал набегами в Македонии и овладел уже многими местами. Экспедиция против Хриза представля­ла большие затруднения в природе местности. Бывшие с императором старые и опытные военные люди советова­ли не предпринимать пока осады Просека, а подступить к нему тогда, когда будут заняты менее важные места, нахо­дящиеся под властью Хриза. Этим бы можно было поднять дух в византийском войске и, с другой стороны — приго­товить Хриза к уступчивости и миролюбивым предложе­ниям. Неблагоразумно, говорили, начинать дело с атаки недоступного пункта и вести войско на скалистые утесы, что во всяком случае сопряжено с кровавым потом, потре­бует многих усилий и будет стоить громадной траты воен­ных сил. На военном совете одержал, однако, верх голос людей, не имевших военного опыта, но пользовавшихся личным расположением государя. Эти последние были то­го мнения, что нужно идти прямо на Просек, что от сдачи этого места зависит исход экспедиции. Если будет взят Просек, говорили они, мы не встретим сопротивления в стране. Решено было идти на Просек и разорить самое гнездо Хриза.

Попытка осадить Просек и принудить Хриза к сдаче действительно не соответствовала тем средствам, которы­ми располагал император.

«Ромэи совершали чудные и достойные удивления дела. Одни со щитами и с мечами наголо, другие с луками и стрелами взбирались на утесистые вершины укрепления и бешено бросались на гарнизон, защищавший стену и крепость. После многих усилий и резни они прогнали вар­варов с укрепления, недавно возведенного для защиты вхо­да. Были и такие, которые, как дикие козы, пробирались по утесистым склонам, чтобы попасть за стены и сде­лать нападение на самую крепость. Когда же они почти уже совершили блистательный подвиг, обратив в бегст­во защитников стен и принудив их запереться в цита­дель, тогда только обнаружилась тщетность их неверо­ятных усилий. Ибо не нашлось никого, кто бы мог им до­ставить орудие, чтобы сделать пролом в стене. Тем не менее, не теряя присутствия духа и горя негодованием против начальника царской артиллерии, они действова­ли вместо кирок руками и щитами, разбивая связь между камнями. Дело шло весьма медленно, и они много страда­ли от врагов, занимавших высоты. Наконец прибыл заве­дующий осадными снарядами и принес несколько кирок в одной связке. Нужны были еще лестницы, чтобы взо­браться на самую стену, но и их не скоро могли доста­вить. Вследствие этого, не упорствуя далее в невозмож­ном предприятии, с неохотой они сошли оттуда. В са­мом деле, валахи говорили потом, что ромэи могли бы взять крепость и захватить в ней Хриза, если бы они при­готовили стенобитные машины и своевременно доста­вили их на место».

На следующий день болгаре отлично пользовались сво­ими метательными машинами и убили многих греков спу­скаемыми с высот камнями. Они имели прекрасного меха­ника, который заведовал метательными снарядами: снача­ла он служил в византийском войске, но потом ушел к Хризу, когда греки перестали исправно платить ему жало­ванье. Ночью болгаре сделали вылазку, испортили снаря­ды, расставленные византийцами на высотах, и напали на ночную стражу. Напуганные греки побежали к палатке протовестиария Иоанна, который тоже обратился в бегст­во. Болгаре поделили между собою добычу, найденную у протовестиария; цветные сапоги, отличие сана, доставили гарнизону Просека много поводов смеяться над византий­цами. Этим, собственно, и кончаются подвиги императора под Просеком. Он вступил в переговоры с Хризом и заклю­чил с ним мир, весьма постыдный для империи. Именно император признал Хриза независимым князем Струмицы и Просека и других окрестных городов.

Из рассмотрения отдельных фактов движения на Бал­канском полуострове вытекает несомненное заключение, что Иван-Алексей, Хриз и Камиза стояли в более или менее прямых сношениях с царем болгарским и в глазах самих греков были не более как исполнителями приказаний это­го последнего. В рассматриваемый период византийское движение сосредоточилось в Южной Болгарии, причем Северная оставалась совершенно свободною от греков: от­сюда продолжали выходить только вспомогательные от­ряды болгар и куман на помощь тому или другому из юж­ноболгарских вождей. Весной 1201 г. Иоанн в первый раз переходит к открытому предприятию против Византии. Но здесь мы уже видим не набег «крылатой стаи» и не по­ход с целью грабежа, а обширное предприятие, исполнен­ное по всем правилам военной науки. Успешный поход 1201 г. мы представляем себе результатом внутренней дея­тельности болгарского царя в первую половину его царствования. Первый удар нанес он грекам в Южной Болгарии, взяв укрепленный город Констанцию, на большой дороге между Филиппополем и Адрианополем. Весьма может быть, что движение его к Родопским горам прикрывало другое — к Варне. Только в этом приморском городе про­должали еще держаться греки к северу от Балкан, укрепив его сооружениями и снабдив сильным гарнизоном из ино­странцев. Осада Варны и взятие ее приступом — это уже бесспорное дело правильно организованного войска, ибо для исполнения предприятия требовалось знание военно­го искусства и запасы осадных снарядов.

В первые годы борьбы болгаре имели на своей стороне сербов, но союз прекратился после отречения Стефана Немани. Споры за великожупанский титул между сыновья­ми Немани подали повод к вмешательству Венгрии в серб­ские дела. Вместе с тем здесь началась борьба между като­лическим и православным влиянием. Первое находило се­бе сильную поддержку в лице великого жупана Волкана, второе — в лице брата его Стефана, впоследствии Перво-венчанного. Мы возвратимся ниже к этому наиболее важ­ному в истории Сербии вопросу, стоящему в тесной связи с внутренними событиями, теперь же продолжим исто­рию освободительного движения Болгарии. В 1201 г., по­сле взятия Варны, сопровождавшегося жестоким распоря­жением закопать живыми в ров всех пленных греков, за­ключен был мир между Иоанном и Алексеем Ангелом, причем обе стороны как равные в политическом отноше­нии обязывались иметь одних и тех же врагов и друзей (6). В ближайшие затем годы заметны враждебные столкнове­ния сербов с болгарами, из чего можно заключать, что Сербия явно склонялась тогда к угорско-католическому союзу. Об этом имеется несколько указаний в письме Сте­фана к Саве и в переписке с папой Иннокентием III. Во вре­мя переворота в Сербии, сопровождавшегося низвержени­ем Стефана и усилением Волкана, болгарский владетель Иоанн находился уже во вражде с Сербией, хотя папа пы­тался внушить ему миролюбие и рекомендовал возобно­вить добрые отношения с Волканом. Можно думать, что предметом споров были города по Дунаю и Мораве, как Белград, Браничево и Ниш, где сталкивались интересы двух соседних племен, куда также стремились со времени последних Комнинов угорские короли.

Гораздо трудней решить политическое положение в Ма­кедонии. Здесь, как мы видели выше, утвердился полузави­симый владетель Хриз-Добромир, имевший пребывание в Струмице и Просеке (Демир-Капу) и вступивший в связи с византийским дворянством вследствие брака с дочерью Мануила Камизы. Когда этот последний поднял восстание в Западной Македонии и Фессалии, Хриз был на его стороне и вел с ним общее дело. Но затем, когда восстание было по­тушено Алексеем Палеологом и Иоанном Инополитом, Хриз потерял свое княжение, и власть над Просеком пере­шла к воеводе, посаженику болгарского царя Иоанна (7).

В дальнейшей истории Хриза, с которым может быть сопоставлен Стрезь, упоминаемый в Синодике царя Бори­са и в сербских сказаниях, остается несколько темных фактов, которых не удалось еще выяснить (8).

Распадение империи, начавшееся при последних Ком-нинах, продолжало свое поступательное движение при ца­рях из дома Ангелов. Отделялись не только подчиненные инородцы, но целые области с греческим или наполовину греческим населением. Навстречу этому расчленению Ви­зантийской империи подготовлялось военное движение в Западной Европе; крестоносцы должны были воспользо­ваться наступившим критическим положением и присту­пить к осаде Константинополя. Прежде чем излагат^ эту авантюру, как называли четвертый крестовый поход со­временники, попытаемся выяснить роль Римского Папы в событиях, которыми здесь занимаемся. Тогдашняя евро­пейская политика, как церковная, так и светская, находи­лась в. руках папы Иннокентия III, одного из величайших пап, когда-либо занимавших Римский престол. С первых же дней вступления на престол св. Петра (январь 1198 г.) Иннокентий стал уделять особенное внимание событиям на Балканском полуострове. Может быть, не без значения в этом случае было и то обстоятельство, что папа по матери был в родстве с Волканом (9). Сношения между зетским вели­ким князем и папой начались в том же 1198 г., как видно из буллы папы от января 1199 г., в которой, посылая в Зету ле­гатов с большими церковными полномочиями, он обра­щается к Волкану как к «славному королю Далмации и Ди-оклеи». Между прочим в этой булле читается:

«Узнав из твоего письма к нашему апостольскому пре­столу о твоей горячей преданности, что ты Римскую Церковь, мать твою, после Бога любишь всего больше и внимательно соблюдаешь все наши повеления, согласно твоему желанию, мы отправили наших возлюбленных капеллана Иоанна и иподиакона Симеона» (10).

Весьма любопытно отметить, что тогда же папа вступил в сношение с великим жупаном Сербии Стефаном и, как следует заключать из ответного письма этого последнего, к нему были отправлены те же самые легаты, что и к Волка­ну. Трудно выяснить ближайшие мотивы последовавших затем фактов, но к ним нужно подходить, без сомнения, с точки зрения завязавшихся с Римом сношений. Так, без всяких причин Стефан, женатый на византийской царевне Евдокии, дочери Алексея, отсылает ее назад. Но если в этом можно усматривать влияние папских советников, то в бли­жайшее затем время великому жупану предстояло подверг­нуться новым испытаниям. В 1202 г. началась междоусоб­ная война между великим жупаном и Волканом, в которую вмешался угорский король Эмерих. Следствием этого бы­ло то, что Стефан Первовенчанный был лишен власти и единственным обладателем сербских земель стал Волкан. Указанный политический переворот совершен был в ин­тересах католической Церкви и должен был иметь своим последствием подчинение сербских земель Риму. Хотя ес­тественным решением вопроса было бы подчинение Стефановой державы Барской архиепископии, в которую в то время входила в церковном отношении Зета, но с целью удовлетворения притязаний Угрии папа включил Рашку в епархию венгерской Коложской архиепископии (11). Оцени­вая этот переворот, мы должны признать, что от него вы­играла больше всего Угрия, получив в Сербии политическое влияние и — через Коложского архиепископа — цер­ковную власть. Можно понять, как новый порядок вещей должен был взволновать православную партию в Сербии и как приверженцы Стефана могли постепенно подготовить почву для реакции. Угорский король, став верховным вла­дыкой великожупанских земель, выразил в первый раз притязание взять в свои руки исправление политики бал­канских государств. Две главные задачи проведены были тогда Угрией при содействии Рима, и эти задачи в течение всех средних веков были руководящими по отношению к славянам: усиление католицизма и противопоставление сербских притязаний болгарским, и наоборот. Не допус­тить образования большой славянской державы — такова была цель тогдашней западной политики. Эта сторона во­проса хорошо выясняется из нижеследующих обстоя­тельств.

С таким же вниманием папа Иннокентий относился к Болгарии. Переписка с Калоиоанном или Иоанном Асенем представляет в высшей степени любопытные черты. Пер­вое, что бросается здесь в глаза, — это указание на римское происхождение Асеней. Для Римского престола оно слу­жит основанием напомнить болгарскому царю, как стал называть себя Иоанн, об его римском происхождении и вызвать в нем чувства преданности католической Церкви. Асени охотно приняли это указание, хотя для них был бы гораздо выгодней доказать свое родство с прежними царя­ми Болгарии, так как Иоанн желал приобрести от Римско­го престола корону и титул.

«Призрел Господь, — писал Иннокентий в 1199 г., — на твое смирение и преданность к Римской Церкви. ...мы же, узнав, что твои предки произошли от благородного рим­ского племени и что ты заимствовал от них искреннюю и как бы наследственную преданность к Римскому пре­столу, еще прежде намеревались навестить тебя наши­ми письмами и легатами».

Далее, уже в 1202 г., переписка между папой и Иоанном Болгарским принимает в высшей степени определенный характер — больших запросов, с одной стороны, и посте-пенных уступок, с другой. Калоиоанн, обозначив свой ти­тул «император болгар и валахов», выражает в почтитель­ном тоне предмет своих домогательств:

«Получив ваше священное письмо, которое нам дороже всех сокровищ в мире, воссылаем благодарение Богу, кото­рый привел пас к памятованию крови и нашего отечест­ва. И ныне, как добрый пастырь и глава всех верных хрис­тиан, желая собрать воедино чад католической и апос­тольской Церкви, присоединил и нас к своему стаду. Блаженного памяти братья мои пытались отправить послов к вашему святейшеству, но они не могли достиг­нуть вас по причине многих наших врагов. И мы уже трижды делали подобную попытку, но все безуспешно. Те­перь же, так как ваша святость благоволила послать к нам своего легата, отправляем к вам нашего доверенного пресвитера Власия и выражаем вам как духовному отцу и первосвященнику благодарность, дружбу и подчинение. Святейший отец, вы дали понять в вашей грамоте, что­бы мы обозначили наши желания по отношению к Рим­ской Церкви. Империя наша просит, чтобы утвердили нас в правах дочери относительно матери нашей Рим­ской Церкви. Прежде всего просим наделения нас короной и честью, как это было при прежних наших императо­рах: Петре, Самуиле и других их предшественниках, со­гласно тому, что записано в нашей летописи».

Но в Риме хорошо понимали политические и церков­ные замыслы болгарского царя и желали заручиться напе­ред более определенными обязательствами с его стороны. Едва вышеприведенное письмо стало известно в Риме[49], как в ноябре того же 1202 г. папа Иннокентий подписал новую буллу на имя «благородного мужа Калоиоанна, обладателя болгар и влахов». В этом документе, где в первый раз дела­ется попытка ограничения церковной самостоятельности Болгарии, папа говорит следующее:

«Мы приказали тщательно пересмотреть наши регесты и убедились, что в подчиненной тебе земле действителъно носили королевскую корону многие властители. Из них же ясно, что при папе Николае болгарский король крестился со всем народом и получил архиепископа от Римского престола. Но при папе Адриане болгары отста­ли от латинской Церкви и перешли в греческую, будучи подкуплены и обмануты греческими дарами и обещания­ми. Хотя воспоминание об этом непостоянстве побуж­дает нас к осторожности, тем не менее мы. решили от­править любезного сына нашего, капеллана Иоанна, которому доверили нашу собственную власть относи­тельно посвящения в епископы и в другие церковные чины. Мы приказали ему также, чтобы он тщательно рассле­довал о венце, который был даваем твоим предкам Рим­ской Церковью, как по древним летописям, так и по дру­гим документам... дабы мы по получении от него и от твоих послов обстоятельных сведений могли прийти к зрелому и обдуманному решению. Ради твоей земной сла­вы и вечного спасения полезно, чтобы ты, будучи римля­нином по происхождению, был таковым и по образу жиз­ни и чтобы твой народ следовал институтам Римской Церкви и в самом культе давал бы обонять отеческие обычаи».

Сношения Рима с Тырновом, где была столица Болгар­ского царства, затруднялись тем, что за ними зорко следи­ли греки и угры, а, с другой стороны, болгаре желали воз­можно больше получить и меньше дать. Весьма вероятно, что грекам удалось бы предупредить унию Болгарии с Ри­мом, если бы весь политический и церковный строй импе­рии не был неожиданно изменен вследствие латинского завоевания Константинополя и разделения империи в 1204 г. Наконец, в ноябре 1204 г. легат папы пресвитер Лев прибыл в Тырнов с неограниченными полномочиями ор­ганизовать присоединение Болгарии к латинской Церкви и венчать Калоиоанна королевской короной.

«Посылаем тебе, — писал папа, — скипетр и королев­ский венец, ты же со своей стороны дашь клятвенную за­пись, что останешься преданным и послупиным святой Римской Церкви и сохранишь в подчинении апостольскому престолу все земли и народы, подчиненные твоей импе­рии. Разрешаем чеканить монету с твоим изображением, достопочтенному брату нашему, архиепискому Тырновскому, жалуем привилегию примапгии над всеми землями твоей державы. Он и его преемники нашей апостольскою властию будут короновать твоих преемников».

Болгарскому примасу разрешено было варить и освя­щать мυро и дано право являться везде с преднесением креста. Обряд венчания происходил 8 ноября 1204 г. Та­ким образом, Иннокентию III удалось наконец достигнуть весьма важных результатов на Балканском полуострове, т. е. почти свести на нет все дело славянских просветите­лей и нанести громадное поражение Константинополь­скому патриархату.

Нужно принять в соображение, что изложенные выше обстоятельства составляли весьма смелый и энергичный шаг со стороны папы. Иннокентий III, принимая Болгарию в лоно Римской Церкви и наделяя Калоиоанна честью и титулом, несколько отступал от усвоенной по отношению к Балканам тогдашней политики, нарушал притязание угорского короля и усиливал значение Болгарии против Сербии. Известно, что после соединения приморской и континентальной Сербии (1202) в руках великого жупана Волкана угорский король присоединил к своему титулу и звание короля Сербии. К сожалению, политический рост Сербии был приостановлен усобицей между сыновьями Стефана Немани. На весьма короткое время Волкану уда­лось соединить Зету и Рашку, но затем Стефан снова овла­дел великожупанскими землями, заставив своего брата до­вольствоваться небольшим уделом. Политические отно­шения вообще складывались благоприятней для Болгарии, чем для Сербии. В первой уже и в то время преобладает идея государственного единства, дисциплина и взгляд на религию как на орудие для достижения политических це­лей. Несомненно, Болгария вступала в XIII столетие, имея перед собой гораздо более открытые перспективы, чем Сербия. Для первой и самый четвертый крестовый поход оказался более полезным, чем для второй. На Балканском полуострове тогда преобладали политические влияния, исходившие от Римского престола и от угорского короля, которые не совсем совпадали между собой. Из переписки короля Эмериха с папой Иннокентием выясняется эта сто­рона дела. С точки зрения угорского короля, в которой нельзя не усматривать возобновления взглядов немецких дипломатов IX в. на славянские дела, готовность папы Ин­нокентия идти навстречу притязаниям Калоиоанна явля­ется частию унизительной для Римского престола, частию оскорбительной для короля. Соглашаясь помазать на ко­ролевство и венчать короной Калоиоанна, папа без нужды-де изменяет традиционную политику Римской Церкви и наносит вред католической Угорской державе. Самого письма Эмериха не сохранилось, но есть ответ на него в виде буллы на имя пресвитера-кардинала Льва, где по пунктам разбираются претензии Эмериха (12).

«На твой второй пункт отвечаем, что касается того, что ты разрешаешь свободный путь нашим нунциям в зем­лю Иоанна, а равно и его послам в Рим, то за это выражаем тебе большую благодарность. По отношению к тому, что означенный Иоанн неправильно занял землю, которая была подарена сестре твоей, греческой императрице, и что он с помощью наемного отряда язычников жестоко опустошил сербские области, подчиненные твоей короне, так что многие христиане отведены в рабство к язычникам, — будь уверен, что это нас очень печалит и что мы употребим все старания к тому, чтобы вознаградить тебя за причинен­ный вред. На третье возражение отвечаем. Ты пишешь, что означенный Иоанн не имеет, собственно, права ни на какую землю, так как он есть узурпатор, захвативишй часть твоих владений, часть принадлежащего другому царству; что поэтому тебя удивляет, как мы, не посовето­вавшись с тобой, так поспешно решились короновать столь открытого твоего врага. Ты не знаешь надлежащего положения дел, а потому выслушай нас. В Болгарии издрев­ле многие короли последовательно венчаемы были апосто­лическою властию, таковы Петр, Самуили некоторые дру­гие. Вследствие миссионерской деятельности блаженной памяти папы, Николая болгарский король со всем народом принял крещение. Но впоследствии под греческим засилием балгаре потеряли королевское достоинство и принуждены были жить под тяжким константинопольским игом, пока в самое последнее время два брата, Петр и Иоанн, происхо­дящие из прежнего королевского рода, не столько захвати­ли, как возвратили себе отеческое достояние. Не отрица­ем, что, может быть, какую-либо область они захватили силой, но утвердительно говорим, что большую часть зем­ли они возвратили по наследственному праву, почему мы вознамерились венчать его в короли, по примеру наших предшественников, не чужой, а его собственной земли, да­бы как он получил в свое владение несправедливо отнятое, так чтобы и неправо у него отнятое было ему возвращено, и об этом он просил нас, чтобы мы приняли на себя посред­ничество в рассуждении спорныхмежду вами владений. Мы никак не могли думать, посылая своих послов в его землю че­рез ваши владения и принимая его послов, приходивших тем же путем, что в нем ты имеешь такого жестокого врага, тем более что мы все старания употребляли к вашему при­мирению инее другой целью региились исполнить его жела­ние, как с той, дабы дочь возвратитъматери и тело присо­единить к голове. Не можешь не обратить внимания и на то, что, когда великий жупан Сербии Стефан просил нас отправить в его страну легата, чтобы возвратить его к послушанию Римской Церкви и короновать его королевским венцом, мы, признав его просьбу допустимой, возложили миссию в Сербии на брата нашего И[оанна], епископа Ал­банского; узнав, однако, что это слишком неприятно тебе, отменили это решение, чтобы сделать тебе удовольствие. Ты же, завоевав Сербию и поставивВолкана наместо Сте­фана, уведомлял нас, что желаешь эту землю привести в послушание Риму, и в то же время, удерживая за собой свет­скую власть, просил дать Волкану королевский венец. И мы возложили исполнение твоего желания на архиепископа Коложского; но прошло уже два года, а дело не подвинулось ни на шаг. На твое четвертое возражение отвечаем следу­ющее. Хотя ты, нашего легата внимательно принял и с честию проводил до границы своего королевства, но нас край­не удивляет то, что затем произошло[50]. Сделанные тобою не разъясняют дела. Но есть в нем одна сторона, которая может подвергаться обсуждению. Ты просишь, чтобы мы или совсем покинули намерение короновать его, или, по крайнеймере, повременили с этим, пока улажен будет ваш спор решением кардинала. Чтобы не слишком взволновать тебя, отвечу кратко. Означенный кардинал, долго остава­ясь в твоих владениях и пользуясь вниманием и лаской от тебя и от твоих, разве может быть беспристрастным по­средником и судьей в разрешении спора, прежде чем не бу­дет одинаково внимательно принят в его земле и прежде чем не исчезнет повод к подозрению. И кроме того, его нель­зя принудить к заключению мира или к восстановлению правды, прежде чем он не подчинится игу апостольской дисциплины и не примет нашего устава. Считаем нужным присоединить, что если тырешшиъся воспрепятствовать нашему легату в его миссии к распространению христиан­ской веры и увеличению чести апостольского престола, то тебя постигнет божественный гнев и наше нерасположе­ние, вКалоиоанне будешь иметь ожесточенного врага и ни­чего не достигнешь, потому что мы найдем другой способ к осуществлению нашего желания. Подумай внимательно, что бы ты почувствовал, если бымы поставили препятст­вие к коронованию твоего телесного сына, а равно войди в наше положение, если бы ты встал нам на пути к короно­ванию нашего духовного сына». В последнем пункте папа ос­лабляет указание короля на дело под Зарой, которое про­шло якобы безнаказанным для крестоносцев, и что в тече­ние двух лет он не достиг от папы удовлетворения по этому делу; поэтому если бы Иоанну было разрешено при­нять корону прежде, чем уладятся споры между Венгрией и Болгарией, то король потерял бы всякую надежду достиг­нуть своего права при участии Римского престола. На это папа замечает, что крестоносный флотуже подвергся отлучению от Церкви за разрушение Зары-Рагузы и что если бы после принятия королевского венца Калоиоанн не захотел подчиниться определению папского легата относи­тельно ваших недоразумений и споров, то его постигло бы тягчайшее наказание.

В этом любопытном эпизоде обнаруживается самая ин­тимная сторона истории Балканского полуострова. В на­чале XIII в. успеху славянских государств стоит на дороге Венгрия, впоследствии в том же положении становится Ав­стро-Венгрия. И раньше и позже главный рычаг против славян один и тот же, и та же самая перспектива открыва­ется им в усвоении католического обряда и западной куль­туры. Венгрия тщательно наблюдает, чтобы политическое объединение славян не шло быстро и чтобы ни Болгария, ни Сербия не выходили из пределов небольших княжеств, па которые бы вечно простиралась верховная власть Вен­грии. В изучаемую эпоху спорный вопрос решался, одна­ко, в пользу Болгарии, и возлюбленный сын — венгерский король — должен был помириться с тем, что кардинал дал Калоиоанну королевский венец и присудил в его пользу спорные области. Болгария выиграла больше, чем Сербия, в унии с латинством, но католичество и Римская Церковь выиграли на Балканском полуострове не такой важный приз, как это могло бы показаться на первый взгляд.

 

Глава IV

 

ЧЕТВЕРТЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

 

К концу XII в. ни у кого уже из политических людей не оставалось сомнения, что крестовые походы в Палестину есть праздное дело, не могущее закрепить за христианами Иерусалима. После громадных жертв, принесенных в удовлетворение религиозного чувства, после трех больших походов, в которых принимали участие императоры германские, французский и английский короли, — Иеру­салим все же оставался в руках неверных. Сирия и Палес­тина и горные ущелья Малой Азии поглотили уже до мил­лиона крестоносцев. Мусульмане издевались над христиа­нами, и последним уже приходила мысль, что Бог не благословляет дело европейского христианства. Но боль­шинство военных и политических деятелей того времени было того мнения, что неудача крестовых походов лежит в систематическом противодействии европейцам со сторо­ны византийского императора: он, говорили, подстрекает мусульман и устраивает засады крестоносцам, он заключа­ет союзы с неверными и всеми мерами вредит успеху и развитию христианских княжеств на Востоке.

Душой и возбудителем четвертого похода был папа Иннокентий III, один из величайших умов, какие только руководили церковной политикой. С первых же дней вступления на престол (9 янв.1198 г.) Иннокентий начал ряд мер, чтобы расшевелить католический мир идеей крестового похода, который, по его мысли, следовало на­править не в Палестину, а в Египет, ибо оттуда мусульман­ство черпало силы для борьбы с христианами. Не доволь­ствуясь обыкновенными и испытанными уже средства­ми — буллами и письмами к королям и духовным и свет­ским князьям, назначением специальных проповедников по селам и деревням и т. п., — Иннокентий сам подал при­мер воодушевления крестоносной идеей: он снарядил на собственный счет корабль, снабдил его экипажем и при­пасами, пожертвовал десятую часть доходов Римского престола на крестовый поход и потребовал отчисления на тот же предмет 1/40 части всех доходов католической Церкви. Но положение тогдашних европейских госу­дарств не было благоприятно для организации дела на широких основаниях. Самая отзывчивая страна и всего больше заинтересованная в судьбе палестинских христи­ан — Франция — не могла на этот раз выставить много охотников, так как борьба Филиппа II Августа с англий­ским королем Ричардом была в полном разгаре и привлекала к себе внимание военных людей. В Германии также голос папы не мог встретить большого сочувствия, так как и здесь шла внутренняя борьба между двумя короля­ми — гвельфским и гибеллинским — и их партиями. Вот почему идея крестового похода находила себе весьма ма­ло приверженцев. В конце 1199 г. первых поборников она нашла все же во Франции. Это были Тибо, граф Шам­пани, Людовик Блуа и Балдуин, граф Фландрии и Геннегау. Первые два графа как родственники королевского до­ма своим согласием участвовать в походе в значительной степени обеспечивали успех дальнейшего движения, и действительно к ним скоро присоединились их вассалы и подвассалы. Что касается фландрскою графа, его учас­тие объясняется еще фамильными преданиями, ибо фландрские графы со времени первого крестового похо­да были самыми живыми выразителями крестоносной идеи. Весной и осенью 1200 г. означенные князья неод­нократно собирались для обсуждения предварительных мероприятий и для выработки плана похода. Так как прежде всего необходимо было обеспечить себе средства переправы в мусульманские земли, то князья пришли к решению законтрактовать у Венеции как первой тогдаш­ней морской державы достаточное число судов для пере­возки крестоносцев в Александрию. С этой целью выбра­но было по два уполномоченных от каждого князя для переговоров с Венецианской республикой. Между упол­номоченными шампанского графа был маршал Вилль-гардуэн, которому мы обязаны главнейше и известиями об этом походе. Французские уполномоченные явились в Венецию в феврале 1201 г. и предложили на усмотрение дожа и его тайного совета желание князей о предоставле­нии им определенного числа военных и транспортных судов для крестового похода. В марте и апреле велись пе­реговоры, в конце апреля состоялся проект соглашения, который послан был на утверждение папе. Венеция обя­зывалась в годичный срок доставить такое число кораб­лей, которое бы в состоянии было поднять и перевезти в Египет 4500 рыцарей, 9000 оруженосцев и 20 000 пехоты по цене 2 марки серебра с пассажира и 4 марки за ло­шадь[51]. Платеж суммы в 85 тыс. марок раскладывался на три срока, последний срок истекал в июне 1202 г.

Лицо, до сих пор стоявшее во главе движения, — глав­нокомандующий крестовым походом граф Тибо умер в мае 1201г. Здесь мы имеем первую роковую случайность, кото­рых увидим слишком много в изложении последующих событий. Смерть его коренным образом изменяет дело. До сих пор все сосредоточивалось во Франции, но уже летом того же года выступает довольно неожиданная кандидату­ра на предводительство в походе не французского, но ита­льянского князя, Бонифация, маркграфа монферратского, которому и принадлежит с тех пор руководящая роль в по­ходе. Как только в августе согласился он принять крест и предводительство, некоторые немецкие духовные и свет­ские князья, до сих пор безучастные к движению, начали готовиться в поход. Согласно заключенному с Венецией договору, из Германии и Франции стали постепенно под­ходить к Венеции различные отряды с конца мая 1202 г., причем подписавшие договор князья французские прибы­ли позже других, в июне. Но в Венеции ожидал их целый ряд сюрпризов и тяжких испытаний. Прежде всего встре­тились затруднения по вопросу о размещении крестонос­цев в Венеции. Дабы избежать беспорядков и столкнове­ний, правительство нашло нужным препровождать все прибывающие отряды на остров Лидо, в получасовом рас­стоянии от Венеции; это было незаселенное место и пред­ставляло много удобств для лагерной стоянки, за исключе­нием одного — обилия съестных припасов и удобства до­ставать их. Но так как венецианское правительство приняло на себя заботу о продовольствии и сначала ис­полняло ее добросовестно, то крестоносцы на первых по­рах чувствовали себя хорошо. Скоро, однако, в лагере ока­зался недостаток в необходимых предметах, и не случай­ный недостаток, а хронический, продолжавшийся изо дня в день и угрожавший весьма дурными последствиями; на­чались натянутые отношения между вождями и правитель­ством Венеции. Внешним поводом к неудовольствиям по­служил финансовый вопрос. Предстоял срок взноса услов­ленной суммы. Крестоносцы до сих пор сделали только первую часть взноса (25 тыс. марок), оставалось за ними еще 60 тыс. (1 млн 200 тыс.). Когда им предложено было исполнить эту часть договора, они оказались не в состоя­нии реализовать требуемую сумму, а внесли только поло­вину. Венецианское правительство с своей стороны при­остановило подвоз припасов на Лидо и отказало в достав­лении судов для перевоза в Египет. Можно понять, в какое уныние пришли крестоносцы, находясь без продовольст­вия под жарким солнцем летних месяцев. В лагере начался голод, появились болезни, дисциплина была расстроена, многие бежали, другие предались грабежу и разбоям. Дож Венеции не внимал просьбам и увещаниям, грозил вымо­рить голодом весь лагерь, если не будет поддерживаться порядок и не будет произведена окончательная расплата. При таких обстоятельствах в половине августа прибыл в Венецию глава крестоносного ополчения Бонифаций Монферратский. Он прежде всего заставил крестоносцев присягнуть ему на верность и затем принял фактическое направление дальнейших дел. С этих пор французские князья теряют значение в событиях, заправляющая роль всецело принадлежит маркграфу Бонифацию и дожу Ген­риху Дандоло. Как сейчас увидим, Бонифаций вносит в крестовый поход новый план, чуждый задачам и целям других крестоносных вождей, и заставляет их бессозна­тельно совершить единственную в своем роде авантюру.

Чтобы разъяснить тонкую политическую интригу, в ко­торой крестоносцы должны были играть роль молота, а Византия — наковальни, у нас есть одно средство, стоит только проследить деятельность Бонифация после избра­ния его в вожди. Целый год он был в больших хлопотах и исполнял важные миссии. Осень и часть зимы он провел в Германии, при дворе короля гибеллинской партии Филип­па Швабского, в начале 1202 г. отправился в Рим к папе Иннокентию III. Он был, таким образом, посредником между папой и королем, но не по делам церковным. Не говоря о прочем, в высшей степени любопытно, что вождь кресто­носного ополчения компрометирует себя в глазах истин­ных сынов католической Церкви, каковы были принявшие крест, сношениями с королем, отлученным от Церкви и не признанным папой. Нужно думать, что был особенный мо­тив в этих сношениях, который не был противен и папе. Во всяком случае, тот энергичный папа, который сначала был душой крестового похода, с этого времени совершенно выпускает из рук управление делом и сквозь пальцы смот­рит на жалкое положение крестоносцев на Лидо, хотя его уполномоченный находился в Венеции и хотя одного его слова было достаточно, чтобы неуплаченная часть взноса была переведена на счет казначейства Римского престола. Да и недоимка была не так велика, чтобы князья не нашли средств уплатить ее. Нередко такую сумму вносили в каче­стве выкупа из плена и не очень богатые князья.

Четвертый крестовый поход потому и приобретает ши­рокий исторический интерес, что является результатом политических отношений того времени: с одной стороны, между империями, Восточной и Западной, с другой — между Венецией и Византией.

Политика Гогенштауфенов, начиная с Конрада III и продолжая Фридрихом I и Генрихом VI, должна быть оце­ниваема с двух точек зрения. В качестве германских импе­раторов и представителей гибеллинской партии они — беспощадные и неумолимые враги римского папства и с этой точки зрения естественные союзники византийского императора. В качестве наследников норманнского коро­левства в Южной Италии и Сицилии Гогенштауфены, буду­чи врагами папской власти, вместе с тем были соперника­ми Византии, искони считавшей Южную Италию своей провинцией. Весьма часто обсуждались между империями способы дружелюбного раздела Италии, но всякий раз, как соглашение близко было к осуществлению, папы пускали в ход крайние средства и примирялись то с западным, то с восточным императором. Византийские императоры из дома Комнинов тесно сдружились с Гогенштауфенами, на­деясь при их помощи стеснить папу и прочно утвердиться в Италии. Дух критики и отрицания устоев, на котором по­коилось папство, Гогенштауфены заимствовали из Визан­тии, где, как известно, Церковь не имела притязаний воз­выситься над светской властью. Фридрих I и II прямо ста­вили папе в пример Восточную Церковь и находили в византийских теориях враждебное папству сильное ору­жие для борьбы с ним.

Эти добрые отношения двух империй нарушались с то­го времени, когда в Византии династию Комнинов смени­ли Ангелы в 1185 г. Сын Фридриха Генрих VI в качестве ко­роля сицилийского не мог уже поддерживать видов Визан­тии на Южную Италию и Далмацию, но фамильные предания Гогенштауфенов были, однако, так сильны, что современный четвертому походу король Филипп был же­нат на дочери царя Исаака Ангела. С одной стороны, ис­полняя исторические задачи сицилийских королей, Гоген­штауфены стремятся захватить приморские владения Ви­зантии, нападают на Драч и Фессалонику; с другой, боясь союза Византии с папством, они все усилия направляют к тому, чтобы помешать сближению между своими соперни­ками. Принятое Генрихом VI угрожающее положение от­носительно Византии произвело между Восточной и За­падной империей довольно сильное охлаждение, так что дошедшее до Востока известие о смерти Генриха встрече­но было с радостью и надеждами на восстановление доб­рых отношений. Кандидатура на императорский титул Филиппа, брата Генриха, казалось, ручалась за то, что обе империи признают взаимные интересы, ибо восточный император и король Филипп связаны были родственными узами посредством брака.

Но в 1195 г. в Византии произошел переворот: царь Исаак Ангел был свергнут с престола своим братом Алексе­ем, который под именем Алексея III и занимал трон во вре­мя четвертого крестового похода; беспощадно ослепив Исаака, новый царь держал его в заключении вместе с сы­ном его царевичем Алексеем. Константинопольские события не могли остаться безразличными для Филиппа, в осо­бенности для супруги его, дочери Исаака Ангела.

Мы можем проследить с некоторыми деталями сноше­ния между Византией и Германией за это время. Слепой Исаак возлагал теперь все упования на дочь свою и имел средства вступить с ней в переписку. Жившие в Константи­нополе западные купцы и банкиры были посредниками в этих сношениях. Исаак, лишенный власти и содержавший­ся в заключении, мог все ставить на карту, он просил дочь об одном, чтоб она отомстила дяде за обиду, причиненную отцу, и явно намекал, что царская власть по праву принад­лежит ей и мужу. Новое направление эти переговоры полу­чили вследствие бегства из Константинополя царевича Алексея, сына Исаака. Пользуясь доброхотством итальян­ских купцов, а может быть, и средствами, предоставленны­ми из Германии, царевич Алексей имел случай ускользнуть от бдительности византийской полиции и явился в Европу в 1201 г., когда уже там организовалось движение в пользу крестового похода. Поздней осенью 1201 г., представив­шись папе, царевич Алексей был в Германии, в это же вре­мя мы находим там и Бонифация, занятого переговорами с Филиппом Швабским. Итак, в связь изучаемых событий приходит новый элемент. Но ни король Филипп, ни царе­вич Алексей целый год не заявляют открыто и публично своих планов. Они имеют ловкого и умного агента в лице Бонифация Монферратского. Посмотрим теперь, почему выбор их остановился на этом лице в таком важном и де­ликатном деле. Маркграфы монферратские выросли во время борьбы гвельфов и гибеллинов. Их вывел в люди и обогатил поместьями Фридрих I, найдя в отце Бонифация Вильгельме преданного себе слугу в Северной Италии. Но еще важней роль этого дома на Востоке. Два брата Бони­фация, Конрад и Райнер, были на службе Византийской империи, второй из них дослужился там до титула кесаря, оба женаты были на принцессах царского дома. Итак, вы­бор Бонифация в поверенные по такому важному и дели­катному фамильному делу как нельзя более удачен. Мог он быть несимпатичен лишь людям церковной партии — гвельфам, так как Бонифаций был завзятый гибеллин, но если папа согласился принять его посредничество, то кому же было протестовать?

Когда в августе 1202 г. Бонифаций прибыл в Венецию, направление похода в Египет уже было оставлено руково­дящими движением лицами, но настоящий план держался в строгом секрете, о нем едва ли кто знал, кроме Бонифация и дожа Дапдоло. Венецианский дож, которому нельзя было не сообщить о плане, отнесся к нему с коммерческой точки зрения, именно со стороны интересов Венеции. Для Г. Дандоло решающими моментами в деле были следующие соображения,- 1) крестоносцы не внесли 34 тыс. марок, — нужно было обеспечить себя насчет этой суммы какой-ни­будь равносильной гарантией; 2) входя в интересы Бони­фация насчет направления крестоносцев против Констан­тинополя, нужно было взвесить выгоды этого проекта для торговых интересов республики. После зрелого обсужде­ния дела Г. Дандоло нашел, что можно соединить интересы немецкого короля с видами республики, если Бонифаций предоставит ему на некоторое время свободу действий. 15 августа Дандоло вносит в Совет десяти предложение: не стеснять более крестоносцев вымогательством недопла­ченной ими суммы, благо-де они могут расплатиться с Ве­нецией натурой. Мы, продолжал дож, лучше направим их против Зары, города, нам враждебного, предавшегося под власть венгерскому королю и нуждающегося в хорошем уроке. Через десять дней в церкви св. Марка проект похода на Зару объявлен был венецианскому сенату и Большому совету. Дож сам изъявил намерение принять на себя коман­дование флотом в этой экспедиции. На некоторое время крестоносцы становятся наемниками республики, Бони­фаций стушевывается, и вся инициатива переходит в руки Г. Дандоло, который навязал крестоносцам экспедицию против Зары исключительно в интересах республики.

Но нужно было сохранить приличие, по крайней мере по внешности. Если главные князья, участвовавшие в похо­де, могли дать свое согласие на венецианский проект, то масса крестоносцев, вассалы князей и простой народ, и до сих пор верила, что поход готовится в Египет. Чтобы дер­жать народ в заблуждении, дож употребил следующее средство. Посадив крестоносцев на суда к октябрю 1202 г., он не прямо пошел на Зару, а целый месяц приказал крей­сировать в водах Адриатики и в конце октября объявить по флоту, что за поздним временем года и за наступившими бурями опасно пускаться в дальнее морское путешествие. Ввиду этого флот направился к далматинским берегам и 10 ноября подступил к Заре. На адмиральском корабле не было ни Дандоло, ни Бонифация, ни даже папского легата, так что в крайнем случае за последовавшее ответствен­ность можно было возложить на подчиненных лиц. Зара была хорошо защищена венгерским гарнизоном и оказала крестоносцам значительное сопротивление. Но 24 ноября была взята приступом и подверглась страшному опусто­шению, причем с жителями христианского города обра­щались крестоносцы как с неверными: брали в плен, про­давали в рабство, убивали; церкви разрушены и сокровища расхищены. Поступок с Зарой был в высшей степени ком­прометирующим крестовый поход эпизодом: не говоря уже о другом, крестоносцы совершили насилие над хрис­тианским городом, подчиненным королю, который сам принял крест для похода и владения которого по сущест­вующим тогда законам находились под покровительством Церкви. Заняв Зару, оказавшую, однако, сильное сопротив­ление, и исполнив таким образом обязательство пред Ве­нецией, крестоносцы остановились здесь до весны 1203 г. Во время стоянки в Заре выяснились все тайные мотивы, руководившие событиями, и выразились главные основа­ния дальнейших мероприятий в формальных актах. Преж­де всего следует отметить, что духовенство, участвовавшее в деле под Зарой, скоро почувствовало угрызение совести и искало способов, как бы оправдать недостойный посту­пок. Мы видели уже, что легат папы не участвовал в этом деле, а отправился в Рим. Следовательно, папа Иннокентий III своевременно получил донесение о движении на Зару. Вот в каких выражениях он высказался по поводу совер­шившегося факта в письме к крестоносцам: «Увещеваем вас и просим не разорять больше Зары. В противном слу­чае вы подлежите отлучению от Церкви и не воспользуе­тесь правом индульгенции». Но и этот, в сущности, очень мягкий и уклончивый выговор папа смягчает следующим скоро за ним присланным разъяснением: «Слышал я, что вы поражены угрозой отлучения от Церкви, но я дал при­каз находящимся в лагере епископам освободить вас от анафемы, если искренно покаетесь». Нечего и говорить, что папа имел авторитет и мог бы наложить интердикт на все предприятие, если бы он уже не связал себя ранее со­гласием смотреть сквозь пальцы на подготовившуюся авантюру.

В январе 1203 г. в Зару явились официально послы от короля германского и от византийского царевича Алексея. Здесь получили формальное утверждение два акта: 1) союз между германским королем и царевичем Алексеем; 2) до­говор между Венецией и крестоносцами о завоевании Константинополя. Все то, что в течение 1201 и 1202 гг. со­ставляло секрет для рыцарей и простых воинов и что обду­мано было Филиппом, Иннокентием III, Бонифацием и Ге­нрихом, — все это всплыло теперь наружу. Филипп делал следующее предложение крестоносцам:

«Синьоры! я посылаю к вам брата моей жены и вручаю его в руки Божий и ваши. Вы идете защищать права и вос-становлятъ справедливость, вам предстоит возвра­тить константинопольский трон тому, у кого он от­нят с нарушением правды. В награду за это дело царевич заключит с вами такую конвенцию, какой никогда и ни с кем империя не заключала, и, кроме того, окажет самое могущественное содействие к завоеванию Св. Земли. Если Бог поможет вам посадить его на престол, он подчинит католической Церкви Греческую империю. Он вознагра­дит вас за убытки и поправит ваши оскудевшие средст­ва, выдав вам единовременно 200 тыс. марок серебра, и обеспечит продовольствие для всей армии. Наконец, вме­сте с вами он пойдет на Восток или предоставит в ваше распоряжение корпус в 10 тыс. человек, который будет содержать на счет империи в течение одного года. Сверх того даст обязательство всю жизнь содержать на Вос­токе отряд в 500 воинов».

Это предложение подкреплено было актом согласия царевича Алексея на означенные условия.

Совершенно справедливо, что такой конвенции не за­ключала еще империя: предлагаемые условия были лестны для папы, ибо подчиняли Греческую Церковь католичес­кой, весьма выгодны для вождей, ибо обеспечивали им хо­рошую сумму, наконец, соответствовали целям крестового похода, ибо обязывали византийского императора к похо­ду в Св. Землю с 10-т[ысячным] корпусом. В предложениях есть один невыясненный элемент — это интересы Вене­ции, она как будто совершенно забыта. В официальном ак­те, прочитанном в собрании всех крестоносцев, особое вознаграждение Венеции, пожалуй, было неуместно; об нем было сказано в секретном письме, врученном дожу. Венеции обещалась единовременная выплата в 10-тыс. ма­рок и, кроме того, вознаграждение всех убытков, понесен­ных венецианскими купцами за последние 30 лет. К чести рыцарей и баронов нужно сказать, что многим из них ка­залось бесчестным подписаться под этой конвенцией. Но тогда Бонифаций подводит к столу, на котором была раз­ложена конвенция, нескольких князей, согласием которых заручился ранее, и они дают свою подпись. Говорят, что всего получилось 12 подписей. Но так как простой народ и второстепенные рыцари волновались и протестовали, то их успокоили объявлением по лагерю, что Египет состав­ляет ближайшую цель дальнейших предприятий.

Приведенным секретным соглашением между герман­ским королем и Венецией последней гарантировалось воз­мещение убытков за последние 30 лет. По этому поводу нужно сделать несколько объяснений. В XII в. Венеция иг­рала роль первой морской державы в Средиземном море, торговые интересы связывали ее тесными узами с Византи­ей, где она имела рынки для сбыта своих товаров. Все уси­лия венецианских государственных деятелей направля­лись к тому, чтобы извлечь больше выгод из империи и уст­ранить всякого рода конкуренцию в портах Средиземного и Черного морей. Но должно сказать, что и империя со сво­ей стороны находила интерес поддерживать Венецию, ибо последняя владела таким флотом, какого у империи не бы­ло, и имела много случаев как оказывать Византии услуги, так и наносить большой вред. Сознавая свою морскую силу, Венеция выхлопотала себе от византийского правительст­ва такие привилегии, при которых ей легко было завладеть экономическими средствами страны и стянуть в свои руки производительность и торговлю. Пользуясь правом селить­ся в Константинополе, заводить фактории и конторы в портах и беспошлинно торговать в империи, Венеция мог­ла хозяйничать в Византии по своему усмотрению, свобод­ная от полицейского и таможенного надзора и от всякой конкуренции. Если венецианцы зазнавались и становились очень строптивы, Византия грозила им отменой привиле­гий и открытием своих рынков исконным соперникам Ве­неции — генуэзцам и пизанцам. Так, за 30 лет до занимаю­щих нас событий (в 1172 г.), желая дать урок венецианцам, царь Мануил наложил арест на имущество венецианской колонии, проживавшей в Константинополе, причем до 20 тысяч венецианцев потеряли свои товары и недвижи­мую собственность. Хотя правительство скоро затем и обя­залось вознаградить республику за убытки, но фактически оно не в состоянии было исполнить это обязательство. Че­рез десять лет (1182) снова повторилось разграбление ве­нецианской колонии, причем константинопольская чернь дошла до чрезвычайного варварства: грабила и расхищала имущество пришельцев, многие из венецианцев были уби­ты или проданы в рабство. С того времени Венеция имела непримиримую вражду к грекам и выжидала лишь удобно­го случая свести с ними счеты. В 1187 г., заключая с Визан­тией оборонительный и наступательный союз, Венеция вставила в договор и статью о возмещении убытков, кото­рые возросли теперь до громадных цифр. Уплата по этому старому счету с Византией и гарантирована была упомяну­тым секретным соглашением между королем и дожем.

В первой половине апреля крестоносцы посажены бы­ли снова на суда и направились к острову Корфу, где состоялось формальное представление вождям греческого ца­ревича Алексея. Он легкомысленно уверял вождей, что предпринятое ими дело не встретит никаких препятствий, что в портах константинопольских его ждет флот в 600 ко­раблей и что население империи ожидает его с распрос­тертыми объятиями. Царевич старался пустить пыль в гла­за роскошью и щедрыми подачками. Но так как казны с со­бой было у него мало, то он давал расписки и подписывал денежные обязательства. Мы знаем, что к нему предъявле­но было потом разных обязательств на сумму в 450 тыс. марок (до 9 млн. руб.), и можно смело сказать, что эти обя­зательства были сделаны в Корфу на подкуп отдельных ры­царей. К 25 мая улажены были частные затруднения, крес­тоносцы пошли на Константинополь.

В конце июня крестоносный флот с царевичем Алексе­ем был у Константинополя. Главные вожди могли уже те­перь убедиться, что задача их возвратить царский трон ца­ревичу Алексею не так легка, что царевич сильно преувели­чивал и расположение к нему греков и готовность константинопольской армии и флота стать на его сторону по первому же приглашению крестоносцев. Напротив, ока­залось, что греки враждебно относились к царевичу, остро­витяне не хотели давать ему присяги, а в Константинополе принимали в шутку его притязания. Крестоносцам пред­стояло начать с враждебной демонстрации, а этого им хо­телось избежать ввиду сравнительной слабости их сил.

Что касается оборонительных мер, принятых царем Алексеем III, то в этом отношении вся надежда возлагалась на крепкие стены и недоступность столицы с моря. Само собой разумеется, никому в голову не приходило, чтобы ка­кая-нибудь горсть латинян в 30 с небольшим тысяч могла серьезно угрожать защищенному крепкими стенами горо­ду, считавшему до миллиона населения. Самая слабая сто­рона защиты была в отсутствии флота. Со времени оборо­нительного и наступательного союза с Венецией в 1187 г., возложив обязанность морской службы на венецианцев, Византия довела свой военный флот до минимума. Хотя деньги на устройство флота собирались, но они шли по карманам чинов адмиралтейства, тогдашний адмирал фло­та Стрифна крайне злоупотреблял своим положением, и в доках византийских оказалось всего 20 кораблей, да и то не годных к делу. Гарнизон константинопольский не был до­веден до такой численности, чтобы быть в состоянии защи­щать все городские укрепления. Ввиду такого положения дел царь Алексей III ограничился выжидательными мерами. Крестоносцы пристали к азиатскому берегу, запаслись там продовольствием, пограбив окрестности, и решились 8 июля понудить византийцев к принятию на царство ца­ревича Алексея. Главные усилия крестоносцев направлены были на Галатскую башню и на цепь, запирающую вход в Золотой Рог. Этот знаменитый залив, врезывающийся в го­род и разделяющий его на две части, представлял собой са­мое слабое место защиты по случаю непригодности фло­та. Призвав на службу охотников и собрав свою гвардию и часть войск из ближайших окрестностей, Алексей распо­лагал 70 тысячами войска. Но, как видно, этому войску не­доставало организации, потому что оно не могло отстоять натиска крестоносцев, высадившихся с кораблей и дейст­вовавших уже на конях. Башня Галата была взята и в то же время прорвана цепь, заграждавшая вход в Золотой Рог. Этим, в сущности, обеспечивалось командование городом, потому что крестоносцы могли теперь сделать высадку где угодно. И они действительно расположились лагерем у Влахернского дворца. Население Константинополя было крайне встревожено нерешительностью царя. Духовенст­во в своих проповедях и уличные ораторы прямо обвиня­ли правительство в измене и возбуждали народ постоять за веру, которой угрожали латиняне. Под влиянием общего недовольства Алексей III решился сделать вылазку на 17 июля; сначала осаждающие были отбиты со стороны Галаты и Влахернского дворца, но греки не воспользовались победой и по приказанию царя возвратились под защиту стен, не нанеся существенного вреда неприятелю. Когда вылазка окончилась неудачно, тогда Алексей III решился на постыдное бегство из Константинополя, где он оставил жену и детей.

Бегство Алексея развязывало крестоносцам руки, ибо они, по-видимому, только того и добивались, чтобы поса­дить на престол своего царевича Алексея. Но утром 19 ию­ля в городе начались волнения. На место бежавшего Алек­сея III толпа провозглашает царем слепого Исаака и при­водит его из тюрьмы во дворец. Это уже было совершенно вопреки ожиданиям крестоносцев и усложняло для них дело, ибо вследствие возведения на престол Исаака стано­вилась излишней осада города и дальнейшие вымогатель­ства. Греки сейчас же оповестили латинян о происшедшем и приглашали царевича Алексея разделить власть с отцом. Но выступал на очередь вопрос о денежных обязательст­вах: кто же будет платить? Крестоносцы задержали у себя царевича и отправили четырех депутатов к Исааку спро­сить его, намерен ли он вознаградить их за услугу, оказан­ную в пользу его сына. Исаак спросил о сумме и ответил: «Конечно, вы оказали такую большую услугу, что за нее можно бы отдать и всю империю, но я не знаю, из чего вам уплатить». С июля по конец автуста шли переговоры по разъяснению трудного вопроса о денежных обязательст­вах. Крестоносцы принуждены были выпустить Алексея Исааковича в Константинополь, надеясь при его помощи побудить царя ратифицировать договор. Старик Исаак долго колебался, наконец дал свою подпись. 1 августа ца­ревич Алексей объявлен был императором, и с этого вре­мени начинаются для него ужасные затруднения по вы­полнению договора.

Правительство оказалось в крайнем затруднении ввиду недовольства греков своеволием и дерзостью латинян и ввиду бесцеремонных вымогательств новых и новых взно­сов. С большим трудом, посредством конфискации иму-ществ приверженцев прежнего правительства, посредст­вом присвоения церковных ценностей и переплавки па­мятников искусства, удалось Исааку реализовать 100 000 марок. Эту сумму следовало разделить поровну между ве­нецианцами и французами, последним осталось из нее очень мало, ибо они должны были выплатить Венеции 34 000 марок за провоз. Первый взнос сделан в сентябре, но он не удовлетворил крестоносцев, которые требовали следующих взносов, а Исаак положительно не знал, откуда их взять. Прямым последствием этого было соглашение между Исааком и Г. Дандоло, по которому крестоносцы обязались продлить на год пребывание свое в Константи­нополе, дабы, как говорилось официально, утвердить на престоле Исаака, на самом же деле, чтобы получить всю сумму по обязательствам царевича.

Положение, однако, ухудшалось со дня в день. Хотя те­перь крестоносцы не были осаждающей армией, а скорее наемниками на службе империи, но квартал, где они распо­ложились, был местом, мимо которого ни один грек не мог проходить хладнокровно. Между греками и латинянами происходили частые свалки, все иностранцы, проживаю­щие в Константинополе, были заподозрены в вероломстве и подвергались дневным нападениям и грабежу. Сам царе­вич Алексей сделался предметом ненависти и отвращения; и в самом деле, появляясь в латинском платье и окружен­ный иностранцами, он слишком оскорблял национальные чувства и возбудил против себя общее неудовольствие.

Когда выяснилось, что Исаак не может исполнить обя­зательств, крестоносцы поняли, что им придется снова прибегнуть к оружию. Г. Дандоло старался всеми мерами ускорить развязку, указывая в лагере крестоносцев, что Исаак не внушает доверия и что положение его совсем не прочно. К концу 1203 г. правительство даже прекратило доставку съестных припасов латинянам, последние отпра­вили к царям б уполномоченных с известием, что если не желают удовлетворять их требования, то они будут добы­вать свои права по своему усмотрению. В нашей земле, го­ворили послы, есть обычай не прежде вступать с врагом в войну, как объявив ему об этом. Вы слышали наши слова, а теперь делайте, как заблагорассудится.

В январе 1204 г. в Константинополе подготовлена была революция. Во главе движения находился царедворец Алексей Дука по прозванию Мурзуфл, принадлежавший к партии тех государственных людей, которые желали по­рвать всякие сношения с крестоносцами. Организуя оборону города, он в то же время возбуждал народ и войско против царя Исаака. Старый и слепой Исаак, которого ни­чему не научило несчастие, больше дорожил расположе­нием латинян, чем популярностью.

В конце января монахи и рабочее население Констан­тинополя стали собираться на площадях и поднимали во­прос об избрании нового царя. Исаак допустил при этом ошибку, предложив крестоносцам вступить в город для во­дворения порядка. Переговоры по этому деликатному делу поручены были Алексею Мурзуфлу, а он выдал тайну паро­ду. Тогда начался открытый мятеж, за время анархии А. Ду­ка был избран царем, а Исаак не мог перенести горя и умер, сын же его был посажен в тюрьму и там убит.

Рассказанные события ставили для крестоносцев совер­шенно новые задачи и цели. За смертью царевича Алексея они теряли прямую цель похода на Константинополь, во­прос об уплате денежных обязательств теперь получал но­вое значение. Согласится ли Алексей Дука выполнить обя­зательства царей, на место которых он избран? По всем внешним признакам — нет, потому что новый царь старал­ся заслужить доверие населения и деятельно занимался ук­реплением стен, восстановлением разрушенных частей го­рода, на предложение же уплатить деньги по контракту и ратифицировать другие статьи договора отвечал отказом. В марте 1204 г. имел место весьма любопытный договор между Бонифацием и Дандоло, имеющий предметом план раздела империи. Если предыдущие действия крестонос­цев могут еще иметь для себя какое-нибудь оправдание, то с марта всякий вид легальности был уже оставлен. Акт, за­ключенный в это время, обращает на себя внимание имен­но тем, что он представляет зрело обдуманный план дейст­вий, от которого крестоносцы не отступали ни на йоту. Этим актом решено было: 1) взять Константинополь воору­женной рукой и установить в нем новое правительство из латинян; 2) город предать расхищению и всю добычу, сло­жив в одном месте, разделить полюбовно: три доли из до­бычи должны идти на погашение долга Венеции и удовле­творение обязательств царевича Алексея, четвертая доля — на удовлетворение частных претензий Бонифация и фран­цузских князей; 3) по завоевании города 12 избирателей, по 6 от Венеции и Франции, приступят к выбору императо­ра; 4) тот, кто будет избран в императоры, получает четвер­тую часть всей империи, остальные делятся поровну между венецианцами и французами; 5) та сторона, из которой не будет избран император, получает в свою власть церковь св. Софии и право на избрание патриарха из духовенства своей земли; 6) договаривающиеся обязываются год про­жить в Константинополе, чтобы утвердить новый порядок вещей; 7) из венецианцев и французов избрана будет ко­миссия из 12 лиц, на обязанности которых будет лежать распределение ленов и почетных должностей между всеми участниками в походе; 8) все вожди, имеющие получить ле­ны, дадут императору вассальную присягу, от которой ос­вобождается один дож Венеции. За подписанием этого до­говора последовал подробный план распределения частей империи. Можно заметить, что этот план составляли хоро­шо знающие империю люди: на долю Венеции выпал са­мый лакомый кусок: приморские области, важные в торго­вом, промышленном и военном отношении.

Так написана была история ближайших судеб империи.

Между тем с той и другой стороны шли деятельные приготовления к окончательной развязке. В военном сове­те у латинян решено было сделать штурм со стороны Золо­того Рога, у Влахернского дворца. Выгода византийского положения заключалась в высоких стенах и рвах. Долго крестоносцы напрягали крайние усилия, чтобы засыпать рвы и подойти к стенам с лестницами, но сверху осыпали их градом стрел и камней. К вечеру 9 апреля взята была башня, и крестоносцы ворвались в город, но не посмели воспользоваться занятым положением и на ночь оставили позицию. В городе произошел третий начиная со времени осады пожар, истребивший две трети города. Второй штурм имел место 12 апреля, и это был день взятия Кон­стантинополя. Алексей Дука, отчаявшись в благоприятном исходе, бежал; в городе началась паника, народ разбежал­ся по отдаленным кварталам и организовал отчаянную защиту в тесных улицах, устраивая заграждения латинянам. Утром 13 апреля вступил в город Бонифаций, греки проси­ли у него пощады, но он обещал войску трехдневный гра­беж и не отменил своего слова.

Эти три дня грабежа при зареве пожара превосходят всякое описание. По истечении многих лет, когда все уже пришло в обычный порядок, греки не могли без ужаса вспоминать о пережитых сценах. Отряды крестоносцев бросились по всем направлениям собирать добычу. Мага­зины, частные дома, церкви и императорские дворцы тща­тельно обысканы и разграблены, безоружные жители под­вергались избиению. Счастливыми почитали себя те, кто успел в общей суматохе пробраться к стенам и бежать из города; так спаслись патриарх И [оанн ] Каматир и сенатор Н. Акоминат, который впоследствии картинно описал ужасные дни грабежа. В особенности нужно отметить вар­варское отношение латинян к памятникам искусства, к библиотекам и святыням византийским. Врываясь в хра­мы, крестоносцы бросались на церковную утварь и укра­шения, взламывали раки с мощами святых, похищали цер­ковные сосуды, ломали и били драгоценные памятники, жгли рукописи. Многие частные лица составили себе бо­гатства в это время, и потомство их в течение целых столе­тий гордилось похищенными в Константинополе древно­стями. Епископы и аббаты монастырей впоследствии по­дробно описали в назидание потомству, какие святыни и как приобрели они в Константинополе. Хотя они описы­вали историю хищений, но называли это святым хищени­ем. Некто Мартин, аббат монастыря в Париже, вошел в эти дни в греческий храм, куда греки снесли из окрестных до­мов свои сокровища и святыни в надежде, что носители креста пощадят церкви Божий. Аббат, предоставив солда­там расправляться с толпой, искавшей защиты в церкви, сам стал обыскивать на хорах и в ризнице, не попадется ли чего поценней. Тут он наткнулся на старого священника и потребовал от него под угрозой смерти показать, где скры­ты мощи святых и сокровища. Священник, видя, что имеет дело с духовным лицом, указал ему на окованный железом сундук, в который аббат запустил руки и выбрал то, что ему казалось более важным. Так аббату удалось похитить ков­чежец с кровью Спасителя, кусочек дерева крестного, кость И[оанна] Крестителя, часть руки св. Иакова.

Такими святынями украшались церкви и монастыри за­падные.

А вот другой ряд наблюдений, о деяниях других отрядов:

«Заутра же солнцу восходящу внидоша во св. Софию и одраша двери и разсекоша эмбол, окованный серебром, и столпы серебряные 12, и 4 иконостаса, и тябло изсекоша, и 12 престолов, и преграды алтарныя, а то все было из серебра, и со св. трапезы отодраша дорогие камни и жемчуг. Захватили 40 кубков, и паникадила, и светиль­ники серебряные, им же несть числа. С безценными сосу­дами похитили Евангелие и кресты, и иконы, последния снимали с мест и отдирали с них ризы. А под трапезой нашли 40 кадей чистаго золота, а на хорах и в ризнице и не сочтешь, сколько взяли драгоценностей. Так обобрали св. Софию, Св. Богородиц Влахернскую, идеже Св. Дух схождаше во вся пятнице, и ту одраша, а о других церк­вах и сказать нельзя, яко без числа. Черниц и чернецов и попов облупиша, а некоторых избииш».

Свирепостью и неумолимостью отличался более всех Бонифаций и сопутствовавший ему отряд немецких крес­тоносцев; один из немецких графов, по фамилии Катценелленбогеп, по преимуществу запятнал себя поджогами.

Когда насыщена была жадность победителей, присту­пили к исполнению статьи договора о разделе добычи. Нельзя, конечно, думать, что все крестоносцы честно вы­полнили обязательство и показали все награбленное. Тем не менее, по оценке и той части, которая была показана, добыча французов простиралась на 400 тыс. марок (8 млн). По удовлетворении обязательств царевича Алексея и по выплате перевозной платы Венеции остаток был разде­лен между крестоносцами: досталось каждому пехотинцу по 5 марок, кавалеристу по 10, рыцарю по 20 (в дележе уча­ствовало всего до 15 тыс. человек). Если принять во внима­ние еще долю Венеции да долю главных вождей, то общая сумма добычи будет простираться до 20 млн рублей. Луч­ше всего о громадных богатствах, найденных в Константи­нополе, может свидетельствовать предложение венециан­ских банкиров взять на откуп всю добычу и выплатить по 100 марок каждому пехотинцу, по 200 кавалеристу и по 400 рыцарю. Но это предложение не было принято, ибо сочтено невыгодным. Что касается памятников искусства, в которых крестоносцы не понимали толку, то в этом от­ношении никакие цифры не могут изобразить сумму вре­да и порчи. Латиняне придавали некоторое значение толь­ко металлу, который переливали в слитки, а мрамор, дере­во, кость — шли нипочем. Только Дандоло оценил 4 бронзовых с позолотой коней на ипподроме, которые и доныне украшают портик св. Марка в Венеции.

Затем приступлено к осуществлению второй статьи плана — об организации власти. Всех более на титул импе­ратора имел, конечно, права главнокомандующий похо­дом Бонифаций. Но когда наступила пора выборов, то шесть избирателей от Венеции и шесть от Франции дале­ко не расположены были подать голос за итальянского князя. Бонифаций хотел было повлиять на избирателей тем, что заявил желание жениться на вдове Исаака, импе­ратрице Маргарите, но и это не помогло. Так как шесть ве­нецианских избирателей, естественно, склонялись подать голос за своего дожа, но результат голосования непремен­но должен был решиться французскими избирателями, со­ставленными наполовину из духовенства Шампани и при-рейнских областей Германии. Но избиратели от Франции могли дать перевес только такому лицу, которое будет под­держано и венецианцами. Г. Дандоло не желал титула им­ператора, притом Венеция хорошо обеспечивала свои права другими статьями конвенции, вследствие этого окончательное решение в выборе переходило к венециан­ским избирателям. Для Венеции не было политического расчета усиливать маркграфа монферратского, т. с. севе-ро-итальянского князя, который в будущем мог стеснять Венецию. Так выступила кандидатура князя Балдуина Фландрского, который как более отдаленный владетель- ный князь представлялся менее опасным Венеции. При го­лосовании Балдуин получил 9 голосов (6 от Венеции и 3 от духовенства прирейнского), Бонифаций только три. Про­возглашение Балдуина последовало 9 мая.

Новое правительство с латинским императором во гла­ве должно было осуществить теперь третью статью дого­вора — о выделе ленов и о разделе империи. Когда в.сентя-бре подошли к этому вопросу, то нашли, что осуществить проект раздела в высшей степени нелегко. Действующая армия крестоносцев простиралась лишь до 15 тыс., а меж­ду тем ей предстояло иметь дело с империей, в которой па­рализована была голова, но все другие члены обнаружива­ли еще признаки жизни. Провинции империи не призна­ли совершившихся фактов: кроме двух императоров, Алексея III и IV, бежавших во время осады, — в ночь перед вступлением латинян в Константинополь избран был еще новый император, Федор Ласкарис, который также бежал из города. Итак, нужно было считаться с тремя императо­рами, которые держались в провинциях.

Осенью 1204 г. латинское правительство предпринима­ет задачу подчинения империи, т. е. походы в провинции с целью завоевания их. Нужно было удовлетворить ожида­ния всей массы крестоносцев по отношению к ленным владениям. Желающих получить лены было много, а разда­вать пока было неоткуда. Между тем воины Христовы дав­но уже томились надеждой устроиться в областях импе­рии как у себя дома, получить населенные земли во владе­ние и отдохнуть от понесенных трудов. Правительство щедро раздавало титулы и звания, рыцари тщательно изу­чали карту империи и выбирали себе места по вкусу. По­явились герцоги никейские, филиппопольские, лакедемонские, графы менее значительных городов, герцогства и графства проигрывались и выигрывались в кости. Выше сказано, что более удачно обставлены были интересы Ве­неции, она заранее обеспечила себе владение промыш­ленными и торговыми центрами. Далматинское побере­жье, часть островов, приморские пункты в Сирии — все это была часть Венеции. Но не меньше было желания обеспечить себя и у других князей. Бонифаций, обманувшись в расчетах на титул императора, скоро понял, что и достав­шаяся ему при дележе часть далеко не выгодна. По проекту на его долю выпадали восточные области. Но теперь, когда избран был в императоры Балдуин, он нашел, что было бы лучше получить что-нибудь более верное на западе. Фа­мильные воспоминания тянули его к Македонии, именно к Солуни, где брат его, служивший в империи, имел земель­ные пожалованья. Когда он заявил Балдуину, что охотно откажется от Востока в обмен на Солунский округ, то Бал­дуин выразил по этому поводу неудовольствие. В самом де­ле, ему могли внушать серьезные опасения намерения Бо­нифация утвердиться в Солуни, ибо отсюда он мог доми­нировать в Греции, где имели лены французские рыцари, кроме же того, Бонифаций, как муж экс-императрицы Маргариты, дочери венгерского короля, мог угрожать в со­юзе с венграми и самому Константинополю.

Таким образом, Балдуин решительно высказался про­тив предложения Бонифация, что породило охлаждение между вождями и угрожало усобицей. Но в то время как Балдуин, предприняв экспедицию в Македонию, старался фактически распространить здесь свою власть, заставляя население присягать себе, Бонифаций перехитрил его дипломатическими переговорами с Г. Дандоло. 12 августа 1204 г. состоялся акт запродажи Бонифацием в пользу Ве­неции всех его прав и притязаний на области империи и на обязательства, данные царевичем Алексеем, за что Ве­неция выплатила ему единовременно 1000 марок серебра и обязалась дать ему лен на западе, доходы с которого рав­нялись бы 30 тыс. рублей. Впоследствии оказалось, что не названный в формальном контракте лен был именно Со­лунский округ. Этим актом Бонифаций выиграл очень много: 1) он получил европейскую область, расположен­ную у моря; 2) получал ее как лен императора, которому, следовательно, не давал присяги на верность и с которым мог смело вступить даже в борьбу.

Итак, Латинская империя в Константинополе с осени 1204 г. может считаться совершившимся фактом.

 

Глава V

 

ЦЕНТРОБЕЖНЫЕ И ЦЕНТРОСТРЕМИТЕЛЬНЫЕ СИЛЫ В ИСТОРИИ ВИЗАНТИИ

 

Завоеванием латинянами Константинополя и догово­ром о разделе империи закончен был в 1204 г. весьма важный в истории акт, который не может не вызывать на размышление. Собственно, горсть западных воинов, едва ли больше 30 тысяч, подступив к Константинополю с мо­ря, успела парализовать город с сотнями тысяч населе­ния и с весьма значительным гарнизоном, доходившим до 70 тысяч. Несмотря на крайнее раздражение против латинян, подогретое последними событиями, ни гречес­кое правительство со всеми его органами и администра­тивными учреждениями, ни духовенство, ни городское торговое и промышленное население не нашли доста­точных средств, чтобы расстроить эту поразительно сме­лую авантюру.

Нельзя много настаивать на количестве сил. Давно уже доказано военными делами, в которых победа нередко оказывалась за численно слабой стороной, что материаль­ная сила еще не обеспечивает успеха. Важнее другая сто­рона вопроса: почему обширная империя в данное время не имела в себе достаточно энергии и решимости, чтобы уничтожить небольшую венецианскую эскадру, которая подошла к Константинополю; почему ни сенат, ни войско, ни духовенство не проявили в этом случае всей присущей им силы.

Выяснить обстоятельства, приведшие империю к пара­личу, составляет весьма интересную задачу историка. И это тем более может завлекать исследователя, что внутрен­ние причины и внешняя обстановка, приведшие империю к полному краху в 1204 г., во многих отношениях соответ­ствовали положению дел во время турецкого завоевания в 1453 г. и что материальные условия, в которых жила Ви­зантия в эпоху крестовых походов, легче поддаются оцен­ке, чем 250 лет после того.

Предстоявшая византийскому правительству задача преобразовать Римскую империю в эллинскую с преоб­ладанием православного Константинопольского патри­архата над другими многочисленными на Востоке веро­исповеданиями, как христианскими, так и чуждыми хри­стианства, соединить империю единством веры и императорской власти — эта задача оказалась не под си­лу преемникам Константина и Юстиниана. Следует не обинуясь признать, что означенная задача прежде всего была не под силу самой эллинской нации, которая в средние века далеко не обладала силой уподобить себе близких соседей и распространить эллинские идеи за пределы непосредственного господства греческого эле­мента. Как известно, греки не в состоянии были огре-чить ни славян, ни албанцев, ни малоазиатских турок; напротив, нередки были случаи утраты греками своего языка под турецким господством. Если византийское правительство под влиянием инородческих элементов, получавших иногда преобладание в администрации, да­вало перевес иностранцам перед греками, то этим нару­шался установленный государственный порядок и часто дело доходило до внутренних смут и кровавых столкно­вений между туземцами и иностранцами. Господствую­щее племя, для интересов которого приносились боль­шие жертвы, фактически не было в состоянии удовле­творять ни духовным, ни материальным потребностям обширного государства.

При недостаточности силы сцепления в господство­вавшей национальности в империи народились с тече­нием времени внешние и внутренние разрушительные силы, подготовлявшие неминуемый крах. Прежде всего восточные, т. е. малоазийские, фемы перестали быть со­ставной частью государства с тех пор, как турки-сельд­жуки твердо основались в Сирии и Месопотамии и за­хватили Малую Азию до Никомидии и Никеи. Когда, таким образом, центр тяжести перенесся на Балканы и си­ла государства сосредоточилась во Фракии. Македонии, Эпире и Пелопоннисе, стало ясно, что начавшееся в Бол­гарии с 1185 г. освободительное движение, рядом с кото­рым шел процесс объединения сербских колен под ди­настией Неманичей, должно было поглотить все воен­ные силы империи и чрезвычайно ограничить владения, из которых правительство могло черпать денежные средства и откуда оно могло набирать военных людей. Но и не в этом была главная беда. Стоит здесь остановить внимание на самозванцах, появлявшихся вслед за низ­вержением Исаака Ангела (1195) и пытавшихся оторвать от империи разные провинции с целью основать неза­висимые владения.

Вот султан Анкиры подает руку помощи некоему юно­ше, выдававшему себя за Алексея II, сына Мануила. Он по­является в Малой Азии и находит себе приверженцев. Вот во время бунта Иоанна Лага в Константинополе был про­возглашен царем происходивший из фамилии Комнинов Иоанн Толстый. Но конечно, наиболее благоприятные ус­ловия для бунта и попыток к отделению от центра были на Балканском полуострове. Такова была цель движения протостратора Иоанна Камицы, который в союзе с владе­телем Просека (на Вардаре) Хризом овладел частью Ма­кедонии и, подняв на ноги албанские племена, распрост­ранил восстание до Пелопонниса. Пользуясь господство­вавшей повсюду анархией, некто Иоанн Спиридонаки занял независимое положение в Родопских горах и за­хватил фему смолян. Примем далее во внимание отделе­ние от центра острова Кипра, основание независимого княжения в Фессалии и Пелопоннисе Льва Сгура, прекра­щение сношений с Трапезунтом, где подготовлялась не­зависимая Трапезунтская империя, — все это были реши­тельные признаки начавшейся децентрализации и свиде­тельство неспособности господствовавшего в империи эллинского племени быть цементом для скрепления раз­ноплеменного состава византийского государства. Гос­подствующий характер этих восстаний есть децентрализация. Туземные евпатриды следовали, говорит гречес­кий историк Ламброс, примеру болгар и влахов, которые стремились к отделению от империи и основанию собст­венной власти в небольшой области империи. Это явле­ние может быть рассматриваемо как последний и пагуб-нейший результат системы прений, усилившейся во вре­мя последних Комнинов. И этот процесс наблюдается не только в Македонии и Малой Азии, но распространяется на Крит и Пелопоннис. Наподобие франкских вассалов на Крите имеют феодальные владения: Хортаты, Мелис-сины, Лигины, Власть: и др.; в Ахее и Мессении — Враны, Кантакузины и Мелиссины. Лаконские Хамареты приоб­ретают значение в Пелопоннисе, в особенности Сгур, но­сивший титул севастоипертата и отличавшийся жестоко­стью и кровожадностью (1).

В XII в. Византия вошла в разнообразные и оживлен­ные сношения с Западной Европой. Имеем в виду не толь­ко трагическое столкновение Востока с Западом, визан­тинизма с латинством вследствие почти не прекращав­шейся крестоносной войны, постепенно заливавшей мусульманский Восток, но и добровольное и сознатель­ное движение навстречу Западу со стороны императоров из династии Комнинов. Трудно понять, какими сообра­жениями руководился Мануил Комнин, открывая широко двери для западных служилых и торговых людей, а также для усвоения иноземных обычаев и учреждений. И это тем более представляется любопытным, что, по-видимо­му, он хорошо понимал опасность, какая могла отсюда уг­рожать его империи. Царь, говорит Никита Акоминат, не решался сам идти войной против западных народов, по­тому что считал их страшными и непобедимыми. По его мнению, византийское войско в сравнении с западными военными людьми — то же, что горшки рядом с котлами. Он подозревал, что западные народы могут составить со­юз и обратиться против него всеми своими силами, и по­тому постоянно принимал меры предосторожности. Восточных варваров, говаривал он, можно и подкупить, и усмирить оружием, безмерная же численность западных племен его тревожит чрезвычайно. Это люди высокомер­ные и неукротимые, составившие из войны главное и лю­бимое занятие; они идут на войну закованные в железо и питают к грекам непримиримую вражду и всегдашнюю злобу. И в литературе, и в византийском искусстве тип за­падных людей воплощался в более известных Константи­нополю итальянцах, и из них всего более в венецианцах, которые давно имели в Византии обширные торговые привилегии и селились в Константинополе на продол­жительное житье, содержа там свои торговые заведения и занимая целый квартал. Хотя греки должны были входить с латинянами в постоянные сношения и быть с ними в ежедневном общении, но едва ли они питали к ним дру­жественные чувства.

«Посмотрите, — говорит тот же летописец, — на этот жестоковыйный народ: какой у него дерзкий и над­менный вид с выбритым подбородком, какая жадная до убийства рука, раздувающиеся ноздри, широко раскры­тые глаза, быстрая и отрывистая речь».

И, несмотря на все это, Комнины были западниками чи­стой воды; при них латинское влияние свободно распро­странялось в империи различными каналами. Как будто неизбежная эволюция вела Византийское государство к тому политическому строю, который выработался на За­паде; как будто культурным влияниям латинского Запада не было больше препон ни в вере, ни в особенностях ви­зантийского социального быта. И между тем наблюдалась конкретная и трудноисправимая противоположность между восточными и западными народами: горшки по сравнению с котлами.

Нужно прийти к тому заключению, что консерватив­ный византинизм не по доброй воле шел на уступки, что при Комнинах все византийские устои стали сдвигаться несколько «влево». Но это движение на Запад с уступками в пользу западной культуры не отразилось благоприятными результатами на учреждениях империи. Сравнение горш­ков с котлами применимо не только к войску и военном делу, но идет гораздо шире и дальше. Так, нельзя не признать, что система харистикарата на почве раздачи монас­тырских и церковных имуществ в аренду светским лицам, и в особенности система наделения служилых людей насе­ленными землями и другими приносящими доход статья­ми или в награду за исполненную службу, или под услови­ем обязательства военной службы (прония), вызвала на Востоке, при слабости центральной власти и при наличии центробежных сил в разности племен и в сепаратных стремлениях областей, весьма печальные явления, против которых проявилась сильная реакция по смерти Мануила Комнина.

Прежде всего эта система угрожала разрушением фем-ного строя, закрепощением свободных крестьян и погло­щением мелкой земельной собственности крупным зем­левладением. Между тем благодаря развитию системы фемного управления весь период Македонской династии может быть назван исключительно благоприятным в смысле благоустройства военного дела и материального благосостояния империи.

Никогда не возлагалось столько надежд на благопри­ятное решение вопроса о разделении Церквей и о схиз­ме, как именно в занимающий нас период. Так как вопро­су о схизме приписывалось большое политическое зна­чение и так как рядом со сношениями с Римской Церковью разрабатывался план союза с папами против Гогенштауфенов, то переговоры с Римом занимали весь­ма важное место в церковной политике Комнинов. До­статочно сказать, что при царе Иоанне два раза посегЦал Константинополь архиепископ Ансельм из Гавельберга. В первый раз, в 1135 г., он вел беседы по главному вопро­су, разделяющему Церкви, с греческим богословом, архи­епископом Никомидийским Никитой. В 1154 г. он снова прибыл в Константинополь в качестве посла императора Фридриха Барбаруссы, вступил в личные сношения с ар­хиепископом Солунским Василием (Охридским). След­ствием имевших тогда место переговоров папа Адриан IV в своем послании на Восток выдвинул вопрос о соедине­нии Церквей. В 1170 г. Мануил созвал церковный Собор с целью изыскать способы к постановке вопроса о соеди­нении Церквей (2). Но при несколько более глубоком об­суждении подробностей выяснилась диаметральная про­тивоположность взглядов между восточными богослова­ми и притязаниями Римской Церкви. Между прочим, греческие епископы находили совершенно недопусти­мым применение к Восточной Церкви притчи о заблу­дившейся овце и еще менее — приравнение ее к «четверодневному» Лазарю, уже начавшему смердить. Фактиче­ски не оказалось точек соприкосновения между безграничными притязаниями на абсолютное господст­во Церкви со стороны Рима и желанием патриарха со­хранить независимость Восточной Церкви. Это положе­ние вопроса прекрасно иллюстрирует «Диалог» между патриархом Михаилом III и царем. Ввиду готовности Ма-нуила идти на уступку латинянам патриарх говорил:

«Пусть господствует надо мной агарянин — это дей­ствие внешнее. Но я не допущу себя согласиться с италь­янцем, ибо это будет относиться к области моего ума. Первому я не сочувствую, хотя и покоряюсь; соглашаясь же со вторым в вере, я разрываю связь с Господом моим».

Подобное категорически выраженное мнение патри­арха остановило царя Мануила от дальнейших попыток прийти к соглашению с Римом. Уместно здесь заметить, что таков и наиболее распространенный взгляд в Гречес­кой Церкви всех времен, как он был выражен и в тяжкую годину завоевания, Константинополя турками.

Указанными выше фактами сближения с латинским За­падом, на почве ли заимствования политических учрежде­ний или уступок по вероисповедным вопросам, достаточ­но выясняется принципиальный смысл занимающей нас задачи: для обеспечения себе дальнейшего политического бытия и для успешной борьбы против западного и восточ­ного врага империя должна была искать средства не в ус­воении феодализма и не в уступках латинству, а во внут­ренних реформах и в согласовании интересов господству­ющей Церкви и эллинской национальности с отринутыми учениями и с населявшими империю инородцами. На этом пути не было предпринято никаких реформ в зани­мающую нас эпоху. Между тем голос просвещенных людей того времени всячески привлекал внимание правительст­ва к вопиющим государственным нуждам, которые давали себя чувствовать как в центре, так и в провинциях. Харак­теристика административной системы Мануила, сделан­ная Никитой Акоминатом, составляет лучшие страницы в его истории.

«Я не скрою, — говорит он, — он увеличил государст­венные подати, и высшие должности при нем отдавались на откуп. Собираемые деньги царь рассыпал щедрой рукой, обогащая монастыри, церкви и неимущих. Много де­нег расходилось порукам иностранцев, в особенности ла­тинян; значительная также сумма шла на родственни­ков и любимцев. Племянница царя Феодора имела царскую свиту и роскошный дворец: на нее и на рожден­ных от нее детей текли целые реки золота. Постельни­чие, евнухи, слуги из иноземцев, варвары, у которых слюна брызжет изо рта прежде, чем послышится слово, легко склоняли царя на милость и испрашивали чего хотели. Некоторые из них пользовались такими богатствами и собирали такие сокровища, какими владели разве вельмо­жи у великих народов. Полагаясь на них как на верных слуг, хотя это были лишенные всякого образования люди и весьма дурно говорившие по-гречески, царь не только поручал им высшие должности, но и ставил во главе су­дебных учреждений, где не скоро осваиваются с делом и законоведы. В особенно важных поручениях иноземцы предпочитались своим способным и образованным лю­дям. Царь не доверял ромэям, подозревая их, и удалял их от себя, а его подданные, понимая недоверие к себе со стороны высшей власти и оскорбленные тем, что зани­мают подчиненное положение сравнительно с варвара­ми, не радели об общественном благе и мало обращали внимания на точный и верный сбор дани».

Беспорядочная правительственная система дошла до крайней распущенности. Из числа многочисленных при­меров, рассказанных современником, приведем хотя один. Некто Иоанн Лаг, начальник государственной тем­ницы, не довольствуясь отбиранием в свою пользу подая­ний на заключенных, стал выпускать на волю самых лов­ких воров, с тем чтобы добыча доставлялась полностью начальнику темницы. Зная, откуда происходят ночные грабежи, обыватели столицы жаловались царю Алексею Ангелу, но он со дня на день откладывал положить конец сумасбродным действиям Лага, пока не поднялся мятеж, принудивший его бежать из Константинополя. До какой степени было утрачено всякое чувство личной ответствен­ности и как мало в правительственных лицах было созна­ния государственных интересов, видно из того, что в са­мый критический момент, когда крестоносцы в 1203 г. приближались к Константинополю, тогдашний дука флота Стрифна сквозь пальцы смотрел на то, что заповедные ле­са, из которых строился флот, вырубались и распродава­лись на частные нужды, а оставшиеся на складах гвозди и якоря, паруса и канаты вместе с старыми судами шли в продажу как ненужный хлам.

Во время осады Константинополя в 1203— 1204 гг. сто­лица обширной империи оказалась вполне отрезанной от сношений с провинциями и предоставленной собствен­ным средствам защиты. И как оказалось, эти средства были так недостаточны, что горсть смелых авантюристов быст­ро завладела господствующим положением и без большо­го труда подчинила себе многонаселенный и окруженный стенами город. Понять психологию осажденного Кон­стантинополя позволяют до некоторой степени относя­щиеся к этому вопросу страницы истории Никиты Акомината. Он живыми красками рисует тогдашнее население города и дает прекрасное освещение внутреннего положе­ния дел, где на первый план выдвигаются личные интере­сы высших лиц и где никто не стоял на высоте сознания государственных интересов.

Население города представляло смесь народов разно­го происхождения. Множество торговых людей из раз­ных стран жило в Константинополе с целью взаимных торговых сделок. Главную массу составляли торговые люди итальянского происхождения: венецианцы, гену­эзцы и пизанцы. Немало было людей восточного проис­хождения: армян, арабов, турок. Правительство царей Комнинов предоставило иностранцам отдельные квар­талы для жительства и склады для товаров и простирало терпимость до того, что разрешало устройство инослав-ных церквей и мечетей. Мелкие промышленники, ремес­ленники, продавцы разных товаров и чернорабочие на пристанях, эта «грубая, низкая и пьяная толпа», к кото­рой так не расположен наш писатель, нередко своим участием решала многие политические затруднения и ставила византийское правительство в необходимость считаться с ее требованиями. Население столицы отли­чалось крайней подвижностью. Оно пользовалось ма­лейшим поводом к волнениям и сборищам, охотно сле­довало за ораторами и вожаками, слепо подчиняясь им. Когда разливалась волна народного движения, улицы и площади наполнялись любопытствующими, которые скоро примыкали к общему движению. Эти ремесленни­ки, мясники, лавочники, продавцы овощей делались страшной силой, когда становились орудием смелых и влиятельных вожаков. Но наш историк рисует население столицы очень мрачными красками; он смотрит на него сквозь призму эллинских преданий классической эпохи. Это по сравнению с афинским демосом грубая уличная толпа, для которой

«непонятны внушения лучших людей и которая не знает сладости свободы. И во всяком другом городе на­родная толпа безрассудна и непреодолима, царьград­ская же уличная чернь особенно склонна к волнениям, отличается необузданностью и кривым нравом как по­тому, что состоит из разноплеменных народов, так и потому, что разнообразием занятий приучается к пе­ремене убеждений. Иногда по одному слуху народ начи­нает волноваться и пламя бунта разливается как по­жар, толпа идет слепо на мечи, не останавливаясь пе­ред утесом и глухим валом... Итак, по справедливости заслуживает константинопольский народ порицания за непостоянство, слабость и изменчивость. Неуваже­ние к властям — прирожденное его качество; кого сего­дня законно выбирают во властители, того скоро пори­цают как злодея» (3).

Во время латинской осады константинопольский гар­низон должен был иметь значительную численность, но, по-видимому, в составе его было много иностранного элемента: наемные итальянцы и северные дружины вар­варов, вооруженных секирами (варяги). Между туземным населением, состоявшим из греческих патриотов, и ино­земцами, в особенности из латинян, неминуемы были столкновения. Легко понять, что греки подозревали лати­нян в сношениях с крестоносцами и преследовали их убийствами и разграблением их квартала. Во многих ме­стах произведения Никиты Акомината ясно видны указа­ния на социальные причины, породившие полный раз­рыв между состоятельными классами и простым наро­дом. В то время как состоятельные люди лишились всего имущества в пользу завоевателей, мелкие ремесленники обогащались, приобретая за ничтожную цену награблен­ные латинянами и поступившие в продажу сокровища. Несчастия, сопутствовавшие завоеванию города латиня­нами, обратились, как оказывается, ко благу одной части населения. «Слава Богу, — говорили бедняки, — мы стали богаты» (4).

Таким образом, и провинциальная администрация, и взаимные отношения между сословиями и классами столичного населения одинаково подготовили импе­рию к тому краху, который последовал в 1204 г. Везде за­мечаем мы отсутствие патриотизма, недостаток живых и сильных характеров, которые были бы в состоянии оценить происходившие события и предотвратить на­двигавшиеся бедствия. Не видно ни самопожертвова­ния, ни творчества в руководящих кругах оскудевшего византинизма.

В наиболее важные моменты исторической жизни Византийская империя находила опору в духовенстве, именно в монашеском сословии. На этот раз ни в среде высшего константинопольского духовенства, ни в кругу настоятелей монастырей не выдвинулось ни одной си­лы, которая могла бы примирить враждовавшие между собой элементы и дать делам благоприятное направле­ние. Хотя слепой Исаак Ангел, вновь назначенный на престол в 1203 г., искал себе поддержки в духовенстве, но историк относится весьма неодобрительно к доверен­ным лицам Исаака:

«Он окружил себя недостойными людьми, длинноборо­дыми монахами, которые, поглощая самую свежую и жирную рыбу за его столом и попивая цельное вино, сули­ли ему продолжительное царствование и прозрение... Мо­нах, — говорит писатель, — заискивающий расположе­ния светской власти, — тот же астролог и придворный льстец: тот и другой имеют в виду лишь свои выгоды и не радеют об общем благе».

О положении монашеского сословия в империи име­ются прекрасные наблюдения у современников. Так, Ники­та Акоминат сравнивает в этом отношении время Мануила и последующее за ним:

«Зная, что заботы об имуществе отнимают много хлопот и лишают возможности устроить богоугодную жизнь тем, которые избрали по обету уединенную жизнь, Мануил не приписал к устроенному им на Понте монастырю ни земель, ни виноградников, но приказал все нужды братии удовлетворять непосредственно из казны. Это он сделал с целью пресечь весьма распрост­раненный обычай созидать новые монастыри и дать потомству пример того, как должно устроить жизнь людей, обрекших себя уединению и отрешившихся от плоти. Так, он был далек от того, чтобы одобрить ны­нешний обычай, когда посвятившие себя монашеской жизни занимаются приобретением и хлопотами о мирских делах более, чем светские люди. Он не оправ­дывал отца и деда и всех родственников, которые на­строили много монастырей и подписали за ними целые участки плодоносной земли и роскошных пастбищ. Мо­настыри нужно строить в местах уединенных и ненаселенных, в пещерах и на высоких горах, по возможнос­ти дальше от столицы и берегов Геллеспонта. Между тем они из тщеславия строили обители на площадях и перекрестках и помещали в них не подвижников добродетели, но людей, монашеский характер кото­рых выражался лишь в стрижке волос, в измененной одежде и в длинной бороде» (5).

В особенных обстоятельствах, которые переживала империя в занимающую нас эпоху, от духовенства ожида­лись патриотические выступления и указания практичес­ких мер к предотвращению беды:

«Ни один из высокотронных архиереев, пользующихся высокими почестями, никто из длиннобородых монахов, нахлобучивающих на нос шерстяную наметку, не обратил внимания на то, что Бог оставил нас и вконец презрел, ни­кто не предложил помощи в этом трудном положении, не решился смело указать царю спасительное средство» (6).

Митрополит Солунский и вместе просвещенный пи­сатель Евстафий, умерший около 1194 г., оставил единст­венную в своем роде характеристику современного ему черного духовенства, которая тем более должна быть принята во внимание, что принадлежит лучшему пред­ставителю духовного сословия всех времен (7). Стоит при этом еще заметить, что, по воззрению Евстафия, образ­цы истинной монашеской жизни нужно искать в окрест­ностях Константинополя, по берегам Мраморного моря и на островах, т. е. именно там, где Никита Акоминат на­ходит только отрицательные примеры. Несколько мест из сочинения Солунского митрополита лучше всего по­кажут обнаружившееся в конце XII в. падение в монаше­ском чине, который, очевидно, находился в разладе с церковной властью:

«Мы имеем в нашей среде род людей, который пост­ригом купил себе право на свободную и беспошлинную торговлю. Воздержанием от мяса они приобретают де­нежные выгоды, так как не тратятся на покупку, не имеют страха перед динатами; сборщики податей не повредят их торговым оборотам. Разводят виноградники, выращивают сады, размножают стада всяческих животных, предоставляя другим скотоводам делать бессловесными животными их божественное стадо, по­ступая во всем так, чтобы засвидетельствовать свою принадлежность к миру. Я могу подтвердить мои слова недавним событием. Блаженной памяти царь Мануил, постоянно занятый общественными делами, вздумал однажды поздней ночью совершить благородный брак. И этот брак по его приказанию совершался во Влахерн-ском дворце, а этот дворец не очень далеко находится от монастыря Предтечи, что в Петре, дело же было в посту. Когда приставленные к делу служители недоуме­вали, как в такой поздний час они достанут все необхо­димое, и спрашивали царя, каким образом они исполнят его повеление, так как ничего для свадьбы не приготов­лено, за исключением принадлежностей церковного об­ряда, царь сейчас же вспомнил о Петре и сказал, что там достанут все нужное. Немедленно служители по­спешили в названный монастырь и начали бить в двери. Привратник, узнав причину, спешит к настоятелю, ко­торый охотно приказывает исполнить желание царя. И вот появляется белый хлеб, разных видов печенье, ви­но, различные овощи, сливы, сыр, сушеная рыба и икра, добываемая из реки Дона. Все было немедленно изготов­лено и на мулах доставлено к месту».

Многие главы сочинения Евстафия пропитаны не­поддельным юмором и пестрят примерами из повсед­невной жизни:

«Нынешний отец игумен старается выдавать себя за великого подвижника, не будучи таковым. Напускает на себя важность и выражением лица, и насупленными бровями, и опущенными вниз глазами, и взглядом, и скло­нением головы, и размеренной речью, и притворным смирением, и повторением слова «благослови», и глубо­ким поклоном, и внешним поведением, обнаруживаемым даже походкой, в которой видна повадка первостепен­ного монаха. Считает себя выше обычных монашеских работ и держит себя так, как будто у него нет рук. Сидит в праздности и поэтому размышляет о разнообраз­ных предметах, из которых большая часть касается не ведущих к доброму желаний. Так монашествует наш отец в праздности. Когда же он бывает в собрании бра­тии, то стоило бы посмотреть на него, самого, в сущ­ности, обыкновенного человека, но с достопочтенным и заросшим на подбородке лицом. В подобном собрании наш игумен, так как занятия у него нет, начинает вес­ти беседу. И предметом его речи не будет ни проблема из Священного Писания, ни толкование трудных текс­тов, ни места из св. отцов, объясняющие Священное Пи­сание, ни повествования о богоугодной жизни, ни благо­честивые увещания, ни примеры добродетельной жиз­ни, ни чтение избранных мест из Священного Писания. Не об этих вещах будет говорить наш учитель, а о раз­ных житейских делах. Начав с виноградников и посевов, и с податных сборов, и с других не менее важных вещей, когда старцы не соблаговолят поддержать разговор своими замечаниями, сводит речь на маслину, фигу и другие плоды и начинает философствовать: какой ви­ноград дает лучшее вино, какая почва приносит боль­ший урожай, как собирать братии больше доходов... Ес­ли же случится беседовать ему с кем из сильных мира, тогда он бывает неподражаем. Сначала он помолчит довольно, как бы Пифагор какой, и, таким поведением обнаружив глубину своей добродетели и показав себя ге­роем молчания, потом произнесет невнятный звук, как испуганная мышь, и начнет повествование о себе, но при этом остережется касаться времени до пострига, а остановится на том, что было по пострижении: у ка­кого святого отца был в послушании, как он был высок добродетелью, имея в виду возвысить себя через воздава­емую ему похвалу, как он служил ему, приучаясь к подви­гу послушания, и как старец-учитель предсказал ему возвышение, усовершенствование и честь, и как по смер­ти его сподобился откровений и чудесных действий. На­конец, не преминет упомянуть о преимуществах и поче­стях, воздаваемых ему царем, патриархом и архонтами. Когда заметит, что довольно уже овладел внимани­ем слушателя и подчинил его себе, сводит речь на свою бедную обитель, которую или притесняют требовани­ем взяток, или не дают суда со мнимым обидчиком. А этот обидчик есть или архиерей, по большей части без вины виноватый, или сосед-владелец, несущий на себе реальное обвинение. Первый не расположен к нему, во все вмешивается, все хочет проверять, требовать отчета во всех делах его, не знает канонических правил — сло­вом, не позволяет ему свободно делать что заблагорас­судится. Второй — у него владение примыкает к монас­тырскому, и он притесняет бедную обитель, не хочет отдать его или подарить. И с братией очень груб, если начнут говорить с ним. Было бы излишне говорить, как он искусно обрабатывает слушателя. Стоит только вообразить, что неприятельский набег не так пагубен для соседнего помещика, как соседство святых отцов! Наш духовный отец употребляет в дело самые матери­альные орудия. В виноградники загоняет скот, который поедает самые корни, с садовых деревьев снимает пло­ды, пускает огонь в сухой валежник и кустарники, за­граждает проезжие дороги, если они проходят по цер­ковной земле, и заставляет прокладывать новые пути, преграждает доступ к мельницам, злоумышляет и про­тив самой воды, если она доставляет пользу епископ­ским людям. Пользуясь широким влиянием и властью, он допускает всяческие притеснения. Между поселянами величается своим значением, будучи значительным только в порочности, а во всем прочем полное ничтоже­ство: попускает воровство, унизившись до воровского ремесла, присуждает к пеням и бичам и делает все, что­бы стать страшным и недоступным».

Не менее едки сообщения Евстафия и о невежествен­ном монашестве:

«Скажи мне, теоретик-монах, вполне лишенный об­разования, кого ты можешь апостольски научить доб­ру? Да, ты научишь, но не тому, что угодно Богу, ты преподашь все другое, но не искусство монашеское. Ты наставишь своего ученика часто выходить на улицу, выглядывать из-за ворот, у которых собирается толпа мирских друзей, собирать уличные сплетни, приучить­ся посещать бани, смаковать вкус вина. Приучишь еще и к тому, что он будет дерзко смотреть, и грубо гово­рить, и смело спорить с прибавкой всяческих оскорбле­ний. Он будет и руки воздевать, но не намолитву и пал­ку носить, но это будет не пастырский железный по­сох, а дубина для разбойничанья. Таковы будут твои уроки, невежественный монах, совершенно противопо­ложные твоим обетам. Я не мог бы приписать тебе ка­чество способного, ибо это речение к тебе малоприло-жимо, ты человек деловой, торговый, и не назвал бы я тебя созерцающим, но скорее любящим зрелища и ба­зарную площадь, так как ты не занимаешься природой лиц и вещей, и не заботишься о тонкостях богословия, и всякую книгу прячегиь в укромное место, пусть-де она спокойно монашествует вместо тебя и не доставляет хлопот людям. Упражняя же свои чувства в том, что несогласно со Священным Писанием, ты держишь его на запоре, дабы как-нибудь не послышалось из него слово, обличающее твои деяния. Но что я говорю: держишь на запоре, — ты торгуешь Священным Писанием, извлекая барыш из него» (8).

Трудно оторваться от этой карикатуры на тогдашние нравы монашествующего духовенства. Она вся просится на страницы истории, так как многое предвосхищает у ав­тора «Epistolae obscurorum virorum». Закончим выдержки еще одним пикантным местом (с. 144):

«Небо и земля, какое слово я недавно услышал от по­добного мужа. Услышал я раз о священной книге Григория Богослова, славного красноречием и горячей ревностью. Это была замечательная книга, слава о ней распростра­нялась далеко и привлекала многих как к чудесному про­изведению, которое доставляло наслаждение и душе и зрению. Я употреблял все старания найти этого пре­красного Григория, но не имел успеха. С грустью я обра­тился к игумену, а это был муж добродетельный и гра- мотный, с вопросом, где может находиться эта книга. Он же, поведя вокруг указательным пальцем, не дал мне ответа. Когда же я стал настаивать и мягко допыты­ваться, ответил, что книга уже продана, да и какая, прибавил он, нам в ней польза. Я сдерживал еще готовый прорваться гнев, а достопочтенный старец начисто объявил: «И на что нам такие книги». Тогда я не мог удер­жаться от громкого смеха и сказал ему с укоризной: «Что в вас смысла, достойные монахи, если вы пренебре­гаете такими книгами». Ушел от меня этот человек и больше не являлся ко мне, так как был оскорблен моим книгофильством».

А вот в заключение приведем докладную записку Афин­ского митрополита царю Алексею Ангелу:

«Наш Афинский округ в настоящее время подвергает­ся опасности обратиться в известную по поговорке скифскую пустыню. Причина же заключается в том, что мы обременены всяческими поборами, многочислен­ными и тяжелыми, какими не облагаются соседние с на­ми жители. Ибо мы и два, и три раза, и часто не вряд с соседними областями подвергаемся переписям и ревизи­ям справщиков, причем наши песчаные и худокачествен-ные участки размеривалисъ ггочти скачками блохи; пе­речислялся каждый волос на голове и всякий листок вино­града и другого растения. Но и все мирские тягости, которые в прочих областях или совсем не введены, или облегчены преторами, у нас все взыскиваются, и притом с вымогательствами. Можем сослаться на только что минувший год. Когда был издан приказ о постройке судов, мы первые были обложены данью, хотя судов не было вы­строено. Когда прибыл к нам Стирион, мы опять были привлечены к взносу корабельных денег. Потом, понуж­даемые насилием и вымогательствами, мы уплатили Сгуру и после него претору такую сумму, какую не вноси­ли ни Фивский, ни Еврипский округ, хотя по древнему обычаю и на основании определенного в указе расписания на нашу область падает меньшая сумма, чем на Фивы и Еврип. Оставим в стороне земельную подать и хищнические набеги морских разбойников, но не можем без слез упомянуть о насилиях и вымогательстве претора. Хотя наш округ не имеет никакого отношения к преторской администрации и суду, ибо царским хрисовулом ему вос­прещен и самый въезд в Афины, но он, выставляя благоче­стивые цели предлогом к посещению Афин, как бы не на­рушает силы хрисовулов, а между тем является к нам с военной свитой и, как бы в неприятельской и варварской стране, хищением и грабежом добывает себе пропита­ние. Впереди его идет гибель — это те, которые готовят для него все нужное они требуют на каждый день по 500 мер жита для людей и лошадей, целые стада овец, стаи птиц и рыбы всяких названий, а вина такое количество, какого не производят и все наши виноградники. Следом за ними идет сам претор и его часть. Прежде чем покло­ниться Богоматери, на одного накидывается за то, что не встретил его, другого наказывает заключением в темницу и присуждает к пене за другие вины. Потешив­шись над нами столько дней, сколько ему заблагорассу­дится, он наконец требует платы поклонного — не умею сказать, за наше ли ему челобитье или за свое поклоне­ние Богоматери. И не только сам он, но и вся его свита. Наконец после наших усиленных просьб и заклинаний, что мы не иначе можем сделать требуемый взнос, как разложив его на весьмир, едва соглашается науступку и, назначив приемщика, отдает приказ об отъезде. Редкое вьючное животное уйдет от ямской повинности, или, лучше, будучи взято под извоз, редкое не продается по­том своему хозяину, да и не один раз, а часто и дважды. За что обрушилась на нас такая гибель?Для государства нет в том никакой пользы, напротив, оно терпитущерб вследствие того, что большая часть из нас покидает свои места обитания, так что наша область обраща­ется в пустыню и уменьшается сбор установленного ак­ростиха. Обратив внимание только намалую часть то­го, что мы терпим, умоляем святое царство твое да бу­дет и на нас милость и да будут ослаблены задушившие нас налоги. Прикажи, чтобы подати собирались в более умеренном количестве, сообразно с нашими силами и со­гласно с существующими в нашу пользу указами, И преж­де всего благоволи освободить нас от преторского наез­да и сопутствующего ему расхищения и прикажи, чтобы пожалованный нам дефендарий отнимаемое у нас воз­вращал, и новой грамотой запрети им касаться Афин­ского округа. Далее просим разрешить нам участвовать во взносе корабельной пошлины и в постановке кораблей в тех размерах, как это положено по раскладке. Поелику жемы выдержали много имущественных переписей, про­сим, чтобы эта тягость миновала на б^'дущее время на­шу область и чтобы был подтвержден дарованный нам на сей конец указ царства твоего. Благоволи также во­зобновить и другие грамоты, которыми воспрещается живущим в замках властелям всячески захватывать и владеть селами и участками крестьянскими. Это ведет к распадению и гибели общин, гибель же крестьянских общин равняется пагубе всего нашего округа»[52].

 

 

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

(Приведенные Ф.И. Успенским)

 

ОТДЕЛ VI. КОМНИНЫ

 

Глава I

 

1 Главные пособия: Delarc. Les Normands en Italic depuis les pre­mieres invasion jusqu'a 1'avenement de S. Gregoire VII. Paris, 1883; Heinemann. Geschichte der Normannen in Unteritalien und Sicilien. Leipzig, 1894; Chalandon. Essai sur le regne d'Alexis I Comnene. Paris, 1900; Schlumberger. L'epopee Byzantine. Paris, 1905.

2 Σαθα Μεσαιωνικη βιβλιοθηκη. IV. Р. 137—138.

3 Cedreni II. Р. 51 б— 517.

4 Подробности у Heinemann. S. 84. Anm.l 2.

5 Schlumberger. L'epopee. III. Р. 255—256.

6 Обработка истории Роберта и Ричарда: Heinemann. Gesch. der Normannen. S. 1 1 2. Anm. 1 6, 1 7; Schlumberger. L'epopee. III. P. 624, 632 squ.; Gay. L'ltalie meridionale. P. 503.

7 Gay. P. 481.

8 Gay. L'ltalie meridionale. P. 518; Heinemann. Geschichte der Normannen. S. 182—185;Hefele-Leclercq. IV. 1189.

9   Главное   пособие    —    ранее   упоминавшаяся   работа Schlumberger. L'epopee. III.

10 Cedreni 11 P. 494.

11 Барон Розен. Василий Болгаробойца. Прим. 430.

12 Этот прекрасный сборник военных, политических и нрав­ственных правил издан по кодексу Московской синодальной биб­лиотеки 285 академиком Василъевским в статье «Советы и расска­зы византийского боярина XI в.» и в Записках Историко-филол. факультета Петерб. университета. Ч. 33. Под заглавием Cecaumeni Strategicon. Многие статьи сборника прямо просятся в историю, как и приводимый текст.

13 Schiitte. Der Aufstand des Leon Tornikios im Jahre 1047. Plauen, 1896; Scblumberger. L'epopee. III. Р. 500.

 

Глава II

 

1 Chalandon. Essai sur le regne d'Alexis 1^ер Comnene. Paris, 1900. Р. 22; Скабаланович. Византийское государство и Церковь. С. 80—81.

2 Cedreni II. Р. 641.

3 Σαθα Μεσαιωνικη βιβλιοθηκη. IV. Р. 235—236.

4 Безобразов. Журнал М. Н. Проев. Сентябрь 1889.

5 Подробно останавливаются на этом: Gfrorer. III. 5. 636 — 640; Скабаланович. С. 89—90.

6 Ψελλος Р. 254—256 Σαθα Μεσαιων. βιβλ. IV).

7 Cedreni II. Р. 651.

8 Ψελλος. Р. 272, 273.

9 Ψελλος. Р. IV. Р. 285.

10 Annae Comnenae. Alexias. III. С. 7 (Р. 160—161). Русский перев.: Визант. историки. СПб., 1859. С. 153.

11 Chalandon. Essai sur le regne d'Alexis Comnene. Р. 30—31.

12 Bryennii III.6.

13 Alexias. III. С.4.

14 Alexias. II (Р. 98).

 

Глава III

 

1 Труды В. Г. Василъевского. Т. I (изд. Имп. Акад. наук).

2 Подробно сообщает об этом Кедрин. II. 601 и след.; Attaliota. Р. 34-35.

3 Attaliota. Р. 43.

4 Византия и печенеги. I. С. 3 1.

5 Attaliota. Р. 298, 301; Skilitz. Р. 379, 341.

6 Schlumberger. L'epopee Byzantine. Partie III. P. 544.

7 Cedreni H. P. 608; Glicas. P. 598.

8 Dulaurier. Recueil des historiens de Croisades. Histor. Orientaux.

9 Мысль эта выражена у Gfrorer. III. 3. 687.

10 Берем место Иоанна Скилицы — Cedreni II. Р. 668.

11 Gfrorer. III. 5. 737—738.

12 Cedreni II. Р. 687 (свидетельство Иоанна Скилицы).

13 Gfrorer. III. 5. 782-784.

14 Эта сторона разработана у Gfrorer. III. 5. 788 и след.

15 Cedreni II. Р. 701.

16 Cedreni II. Р. 707.

17 Alexias. Lib. III. С. II (Р. 177-178).

18 Cedreni II. Р. 732.

19 Jaffe. Regesta PP. R. I. № 3584, № 3587.

 

Глава IV

 

1 А1ех. III. IV.

2 Schwarz. Die Feldziige Robert Guiscards gegen das Byz. Reich. Progr. Fulda, 1854.

3 По сообщению Lupus. A.   1082 — traditione quoqundam Veneticorum.

4 Heinemann. Gesch. der Normannen. I. S. 334—339, характерис­тика Роберта.

5 Эта мысль в полном освещении приведена в известных статьях акад. В.Г. Васильевского «Византия и печенеги», помещенных в Журн. Мин. Нар. Просвещения, ноябрь — декабрь 1872.

6 Акад. Василъевский — Журн. Мин. Нар. Просв., ноябрь 1 892. С. 154,155.

7 Αλεξιας. VII. 2 (Р. 333 - 334).

8 Известия Р. А. И. в Константинополе. X. 564.

9' Αλεξιας. VIII. 5 (Р. 401).

 

Глава V

 

1 Наиболее обстоятельный разбор отношений этого времени: А. Петров. Князь Константин Бодин (Сборник статей по славяно­ведению в честь В. И. Ламанского); Ст. Станоевич. Истори]'а српскога народа. 2-е изд. Београд, 1910. С. 67 — 71.

2 А. Л. Петров. Князь Бодин. С. 259 — 260.

3 Αλεξιας. VIII. 7.

4 Fantas. Die Vertriige der Kaiser mil Venedig (Mitteilungen der Instituts fur oesterr. Geschichtsforschung. Erga'nz-Hand, 1885). S. 51 — 128.

5 Подробности у Lenel. Die Enstehung der Vorherrschaft Venedigs an der Adria. Strassburg, 1897.

6 Tafel und Thomas. Urkunden zur alteren Handels und Staatsgeschichte der Republik Venedig mil besonderer Beziehung auf Byzanz und die Levante. I — III. Vien, 1856.

7 Напечатаны в: Fontes rerum austriacarum. XII (Tafel und Thomas. Urkunden zur alteren Handels und Staatsgesch. der Rep. Venedig).

8 Heyd. Histoire du commerce du Levant au moyen-age, edition francaise. I. P. 116 sequ.

9 Tafel und Thomas. I. Na 50; cp. Ns 71.

10 MilIingen. Byzantine Constantinople. P. 216 — 217.

 

Глава VI

 

1 Подробности в моих сочинениях: Очерки по истории визан­тийской образованности. С. 1 50 и след.; Синодик в неделю право­славия (Записки Новоросс. унив. Т. 59; Делопроизводство по обви­нению И. Итала в ереси (Известия Р. А. Инст. в К-поле. Т. II).

2 Αλεξιας. Р. 258.

3 Известие Никиты Акомината см.: Tafel. Supplementa hist eccle-siasticae graecorum.

4 Очерки по истории визант. образованности. С. 1 59.

5 П. Безобразов. Визант. писатель М. Пселл. С. 133.

6 В моей статье «Синодик в неделю православия» (Записки Имп. Новорос. ун-та. Т. 59) и в рецензии П.В. Безобразова (Визант. Врем. Т. III. С. 126 и след.).

7 Говорим о сочинении Prantl, Geschichte der Logik. II. Aufl 1885. S. 301 — 302. Рукописи Пселла и Итала хранятся в Мюнхе­не — Cod. Greens 548 и в Венеции Cod. philos.-philol. 208.

8 Карелин. Ранний итальянский гуманизм. М., 1892. С. 763,998.

9 Thurot. De la Logique de Pierre d'Espagne (Revue archeolog. Juillet a decembre. 1864; Revue critique. 1867. T. I).

11 Очерки по истории византийской образованности. С. 168 и след.

12 Αλεξιας. VI — русск. перев., с. 262.

13 Iohannis Zonarae. Ed. Dind. IV. P. 240.

14 Zachariae a Lingental. Jus graeco-romanum. III. P. 385. Rationarium antiquam et novum.

 

Глава VIII

 

1 Αλεξιας. XIV. 1 (Р. 244).

2 Ramsay. The histor. geography of Asia Minor. P. 78 — 79.

3 NicetasAcominatus. P. II.

4 Van Mit Kngen. Byzantine Churches in Constantinopol. P. 147 — 148.

5 Труды В.Г. Василъевского. Т. I. СПб., 1908.

6 Варяго-русская дружина — там же. С. 263 и след.

7 Σαθα. Μεσαιωνικη βιβλιοθηκη. IV. С. 144.

8 Труды В.Г. Василъевского. Т. I. С. 307.

9 Труды Василъевского. Т. I. С. 376.

10 Василъевский — Журн. Мин. Нар. Просв. Декабрь 1875; Тру­ды. Т. I. С. 109.

11 Труды Василъевского. Т. II. С. 37—38.

 

Глава IX

 

1 Heinemann. Geschichte der Normannen. I. S. 193; (ieispar. Roger II und die Grundung der normannisch-sicilischcn monarchie — с хо­рошим указателем литературы.

2 Caspar. Roger II. S. 9.

3 Amari. Storia dei musulmani di Siciliu. III. P. 309.

4 Miklosich. Acta et diplomata graeca. Ill; Heyd. Histoire du com­merce du Levant. 1. 193.

5 Cinnami Historian. II. 4 (P. 37).

6 Пользуемся здесь словами В.Г. Василъевского. Из истории Византии в XII в. (Слав, сборник).

7 Особенно Draseke b: Zeitschrift fur die Kirchengesch. XXI. S. 160.

8 Otto Freising. Gesta Friderici I (Mon. Germ. Hist. XX. P. 363).

9 Cinnami II. 4. P. 36 (Bonnae, 1836).

10 Подробности у Caspar. Roger II. S. 357.

1 1 Monum. Germ. XX. P. 389.

1 2 Endlicher. Monumenta Arpadiani; основное сочинение по истории Венгрии: Fessler. Geschichte von Ungarn. II Aufl. Leipzig, 1867. I. S. 80, 105; очень хорошая популярная история: Sayous. Histoire generale des Hongrois. Budapest; Paris, 1900. P. 56.

13 Iaksch. Zur Lebensgeschicht. Sofias der Tochter Konig Bela II von Ungarn (Mitteil. der Instit. fur oesterr. Geschichtsvorsch., 1888, Erganz. Band II. Heft. S. 361).

14 Smiciklas. Codex diplomaticus regni Croatiae, Dolmatiae et Slavoniae. II.

 

Глава X

 

1 Cbabot. Michel le Syrien, Chronique. Paris, 1899 — 1904. 3 vol.

2 Nicetas Acominatus. Р. 56.

3 Подробности у Cbalandon. Jean II Comnene et Manual. P. 95.

4 Ibn el Athir. Recueil des historiens des Croisades (Historiens ori-entaux. I. P. 427).

 

Глава XI

 

1 Cinnami. Р. 35, 20.

 

Глава XII

 

1 Васильевский. Из истории Византии в XII в. (Славянский Сборник).

2 Nicetas. Lib. II. C I.

3 Nicetas. P. 101 — 102.

4 Лучшие и официальные сведения: Wibaldi epistolae — Jaffe. Monumenta Corbeiensia. Berlin, 1864. Здесь, между прочим, личные письма Конрада к императрице Ирине (Берта).

5 Otto Freising. Gesta Friderici (Mon. S. XX).

6 Kap-Herr. Die abenlandische Politik Kaiser Manuels. Strassburg, 1881; Cbalandon. Jean II Comnene et Manuel I. Paris, 1912. P. 343. Ос­новное место о договоре с папой: Jaffe. Monum. Corbeiensia. P. 547.

7 Cinnami, P. 169.

8 Nicetas Acorn. P. 127 (II. 8).

9 IV. 14 (Р. 171 — 172).

10 Lib. V.C. 7P. 218—219.

11 Baronius. Annal. ecclesiastici. XIX. P. 251.

12 Nicetas. P. 265; Визант. Временник. XIV. С. 337.

13 Nicetas. VII. 1.

 

Глава XIII

 

1 Новакович. Српске области X и XII вв. (Гласник 48); Охридска архиепископия у почетку XI в. (Глас. 76); Ковачевич. Неколико питаньа о Стефану Неманъи (Глас. 58); Станоевич. Истори)а српско­га народа. 19Ю; в особенности: Его же. Борба за самосталност ка­толичке цркве у Неманьичск] држави. Београд, 1912; Анастасиевич. Зот о године смерти Неманьине. Београд, 1913 (Глас. 92); Jirecek. Gesch. der Serben. I Viertes Kapitel. S. 210.

2 Известия Р. А. Инст. в Константинополе. XII.

3 Archiv fur Slav. Philol.

4 Станоевич. Борба за самосталност католичке цркве. Бео­град, 1912 (предисловие).

5 Parley. Hierocles. Synecdemus. Р. 124.

6 Во всем этом вопросе пользуемся прекрасной работой бел­градского профессора Станоевича «Борба за самосталност като­личке цркве», где приведена и литература предмета (с. 25, 27).

7 Jirecek. Gesch. der Serben. S. 221.

8 Recueil des historiens des Croisades (Historiens occidentaux. T. I. P. 946 — 947); Wilbelmi Tyriensis arcbiepiscopi. Lib. XX. Cap. 4.

9 Jirecek. Gesch. der Serben. S. 250; Cbalandon. Jean II Comnene. P. 392.

10 Nicetas. De Manuel V. C. 4 (P. 206—207).

11 Cinnami Historiarum. VI. C. 11 (P. 286—288).

12 Regel. Fontes rerum byzantinarum. I. P. 43—44. Об этом же эпи­зоде — произведение Манасси (Визант. Врем. XII. С. 75).

13 Станоевич. Истори)а српскога народа. Друго изданье. Бео­град, 1910. С. 92-93.

14 Достаточно указать: Грот К.Я. Из истории Угрии и славян­ства в XII в. Варшава, 1889; академик В.Г. Васильевский. Из истории Византии в XII в. (в Славянском Сборнике).

15 Cinnami. Р. 249.

16 Nicetas. Р. 179.

 

Глава XIV

 

1 Cinnami. P. 36.

2 Cinnami IV. C. 22 (P. 191).

3 Прием подробно описан у Никиты (III. 5. Р. 154) и у Киннама (V. 3. Р 204).

4 Michel le Syrien. Recueil des historiens des Croisades. Historiens Armeniens. I. P. 355.

5 Nicetas Acominatus. VI. 2. P. 233.

6 Cbalandon. Jean II Comnene. P. 419.

7 Nicetas. C. 3.

8 Это весьма ясно в изложении Chalandon. Jean II Comnene et Manuel. Р. 520—523.

9 Nicetas. De Manuele. III. С. 5.

10 Книга V. Гл.4.

 

Глава XV

 

1 Nicetas. P. 151.19; 318.

2 Wilken. Historische Taschenbuch v. Raumer, 1831; Tafel. Komnenen und Romannen. Ulm, 1852; Ф.И. Успенский. Цари Алексей II и Андроник — Журн. Мин. Нар. Просв. Ноябрь — декабрь 1880.

3 Pervanoglon. Historische Bilder aus dem Byzant. Reich: Andronicus Comnenus. Leipzig, 1879— 1880.

4 Nicetas. Р. 452.

5 Для оценки характера см. ряд моих статей в Журн. Мин. Нар. Просв. «Цари Алексей II и Андроник» (ноябрь — декабрь 1880) и «Неизданные речи и письма Михаила Акомината» (январь — февраль 1879).

6 Λαμπρος. Μιχαιλ Ακομινατου τουΧωνιατου τα Σωζομενα.

7 Ibid. I. 157.

8 Nicetas. P. 304.

9 Подробный рассказ у Никиты Акомината: De Andronico Lib II. С. 11 -12 (Р. 448-458).

 

ОТДЕЛ VI. РАСЧЛЕНЕНИЕ ИМПЕРИИ

 

Глава I

 

1 Места подобраны в моем сочинении: Византийский писатель Никита Акоминат. С. 53 и след.

2 Tafel. Eustathii Opuscula. P. 268.

3 De Thessalonica a Latinis capta. C. 90 (P. 294).

4 Eustatii Opuscula. Ed. Tafel. P. 299 (C. 115—116).

5 Мои сочинения: Визант. писатель Никита Акоминат. С. 178 и след; Образование второго Болгарского царства. С. 109 и след.

 

Глава II

 

1 Главный источник Ansben. Historia Peregrinorum (Scriptores rerum austriacarum. V); Alartene et Durand. I. P. 909 (epistola Friderici).

 

Глава III

 

1 Recueil des historiens des Croisades. Historiens Grecs. II. Р. 738—739

2 Главное место: Ansbert. 24.

3 Борба за самосталност католичке цркве у Немяньичско) држави. Београд, 1912. С. 69.

4 Образование второго Болгарского царства. С. 162 — 165.

5 Nicetas. P. 666.

6 Nicetas. P. 709.

7 Радо/чив. О неким господарам града Просека (Летопис матице српске. 1909. Кн. 259, 260).

8 Моя книга «Образование второго Болгарского царства». С. 236-237.

9 Станоевич. Борба за самосталност. С. 81, 87.

10 Вся переписка пап с южными славянами находится в прекрасном издании: Sminiklas. Codex diplomaticus regni Croatiae, Dalmatiae et Slavoniae. Vol. II. P. 311 n gji. Zagreb, 1904. Старое издание (Theiner. Vetera monumenta Slavorum meridionalium) не вполне, впрочем, заменено загребским изданием.

11 Theiner. Vetera monum. XXXIII. P. 19.

12 Theiner. LVII. P. 35.

 

Глава V

 

1 Λαμπρος. Ιστορια. VI. 144.

2 Х.М. Лопарев. Об униатстве Мануила Комнина (Визант. Врем. XIV. С. 334). Тому же вопросу посвящена статья Я Гроссу «Отношения византийских императоров Иоанна и Мануила Комнинов к вопросу об унии» (Труды Киевской Дух. Академии. 1912, декабрь. С. 621).

3 Nic.Acom. 304—305. Места подобраны в моей упоминавшейся выше книге «Никита Акоминат». С. 92—103.

4 Nic.Acom. 786.

5 Nic.Acom. 270—271.

6 Ibid. 622-623.

7 Tafel. Eustatii Opuscula. P. 214. De emendanda vita monachica.

8 Tafel. Op. cit. 176-184.